Эпилог

В стойбище царила тишина, тяжёлая и вязкая, как смола.

Ярко горели костры, но их свет не мог разогнать мрак, поселившийся в сердцах воинов. Прошло десять дней со смерти вождя Бьёрна Кровавая Секира, но его погребальный костёр всё ещё тлел в душах соплеменников, оставив после себя не только жар мести, но и холод пустоты.

Власть, как старый, не по размеру кафтан, перешла к его младшему брату, Хакону. Он не обладал ни яростью, ни ростом Бьёрна. Его сила была в другом: в осторожности и уме, качествах, ценившихся в степи куда меньше, чем удалой взмах топора.

Хакон сидел в большом шатре вождя, вдыхая запах дыма и овечьей шкуры, и пытался унять дрожь в руках. Он не боялся, он чувствовал ответственность за полторы сотни душ, и она давила на плечи, как груз пепла многочисленных предков.

Не успел Хакон сделать глоток освежающего напитка, как в шатёр ворвался запыхавшийся дозорный, один из тех, что следил за границей.

– Вождь! – выдохнул он, падая на одно колено. – Мы видели ужас в ночи! Слепящий холодный свет озарил землю. А потом… потом раздался жуткий вой. Такой, что кровь замедлила свой бег и разум помутился…

Хакон побледнел, но не успел задать вопрос, как полог шатра с лёгким шорохом откинулся, и внутрь шагнула тень. Это был Костогрыз, старый шаман, чьё лицо напоминало иссохшее русло реки, с бледными, как прозрачное утро, глазами, полные мудрости прожитых лет. Он не просил разрешения. Шаманы не просят. Они приходят, когда им велят духи.

– Я тоже видел, вождь, – проскрипел он. – Свет, которого не должно быть. Свет, который кричит.

Правитель Койотов кивнул старику:

– Говори, мудрый. Мои уши открыты.

– Духи шепчут о ведьме. Огненноволосая, с глазами цвета яда. Она принесла с собой мёртвый свет и потусторонний вой. Я видел, как осветилась земля. Это не магия нашего мира. Это что-то иное. Древнее и чужое. Она не слабая, она не боится и не будет прятаться за стенами своего каменного дома. Месть за твоего брата может стоить нам наших душ.

Хакон почувствовал, как холод подкрадывается к сердцу. Слова шамана и донесение разведчика сплелись в единую, ужасающую картину.

На следующий день в шатре вождя собрался совет. Старейшины и лучшие воины клана сидели кругом на волчьих шкурах, их лица были мрачны. Воздух напитан напряжением от едва сдерживаемой ярости и подспудного страха.

– Наш славный вождь убит! – начал одноглазый старейшина Торк, могучий воин с седой бородой до пояса. – Убит проклятой чужачкой! А мы сидим здесь и слушаем сказки старого шамана!

Его поддержал славный воин Олвер:

– Наших братьев во главе с Ульфом, скорее всего, вырезали или взяли в плен! – крикнул он, с силой сжимая рукоять меча. – Мы должны собрать всех, кто может держать оружие, и сжечь это проклятое гнездо на границе дотла! Смыть позор кровью, как велят предки!

Его поддержали ещё несколько молодых воинов. Их глаза горели жаждой битвы и мести.

– Сядь, Торк, – голос Хакона прозвучал неожиданно твёрдо. Он медленно поднялся на ноги. Новый вождь не был высок, как предыдущий, но в его осанке чувствовалась тяжесть власти, обретённая за эти дни. – И ты, Олвер, помолчи. Я понимаю вашу боль, но боль – плохой советчик.

Он обвёл взглядом собравшихся, останавливаясь на лице каждого.

– Бьёрн погиб из-за своей слепой ярости. Он недооценил врага, посчитал, что слабая жена не причинит ему вреда, а она взяла и показала ему зубы. Я не повторю его ошибку. Мудрость воина не в том, чтобы первым броситься в бой, а в том, чтобы выйти из него живым и победителем.

Торк нахмурился, но промолчал.

– Мы не пойдём на земли Леваньер, пока не вернётся Ульф, – продолжил Хакон. – Мы дождёмся его возвращения. А если он так и не вернётся… Созовём совет снова.

Решение вызвало недовольный ропот, но никто не посмел возразить открыто.

Клан погрузился в дни мучительного, вязкого ожидания.

Ульф со своим отрядом всё не возвращался. Прошла неделя, потом вторая. Ежедневно дозорные высматривали силуэты, но степь оставалась пустой.

На семнадцатые сутки после совета на горизонте появилась маленькая точка. Вскоре превратившуюся в одинокую, согнутую фигуру на измученной лошади, едва переставлявшей ноги. Когда всадник приблизился к стойбищу, люди начали узнавать его и в ужасе расступались. Женщины инстинктивно закрывали лица руками, дети с плачем прятались за материнские юбки.

Это был Ульф. Но не тот свирепый воин, ушедший мстить за Бьёрна. Это был сломленный человек. Тень себя прежнего.

Он свалился с седла прямо у входа в шатёр Хакона, как мешок с костями. Когда с него сняли изодранный дорожный плащ, по стойбищу пронёсся единый вздох ужаса.

Всё его тело от ключиц до пояса покрывал узор из тонких уже побледневших порезов. Все они знали, что это означало. Это было «женское наказание» – клеймо, которым мужья иногда отмечали нерасторопных жён. Для воина получить такие шрамы было хуже смерти.

Хакон опустился на колени рядом с другом.

– Ульф, брат, что они с тобой сделали?

Ульф поднял на него глаза, полные невыразимой муки, попытался заговорить, желая выкрикнуть свою боль и ненависть, но изо рта вырвался лишь нечленораздельный, булькающий звук, похожий на хрип умирающего животного.

У него не было языка.

Его вырезали чисто, оставив лишь обрубок. Ульф был живым посланием, немым свидетелем холодной бескомпромиссной жестокости. И все в стойбище поняли это послание без единого слова.

Хакон медленно поднялся. Внутри него бушевала буря противоречивых чувств.

«Бьёрн своей яростью довёл нас до этого позора, – думал он. – Но Ульф – мой побратим, брат по крови и оружию. Проигнорировать такое унижение, значит, показать всем соседним кланам, что любой может прийти на наши земли и клеймить наших воинов как скот».

Но что он мог противопоставить силе, способной освещать землю? Вести остатки воинов на верную смерть против неведомой магии?

И Хакон принял самое трудное решение в своей жизни.

На следующий день он снова собрал совет. На этот раз в шатре не было криков о мести. Все понимали, что ситуация изменилась кардинально.

– Эта ведьма не убивает, – твёрдым голосом молвил молодой вождь. – Она унижает. Она ломает тело, чтобы сокрушить дух. Посмотрите на судьбу Ульфа. Ведьма Леваньер могла его убить, но оставила живым. Зачем? Чтобы мы видели, что ждёт каждого, кто осмелится пойти против неё.

Он сделал паузу, глядя в смурные лица собравшихся.

– В одиночку нам её не одолеть. У нас осталось не так много воинов, способных держать оружие. У неё есть неведомая сила, мощь которой неясна. Но степь велика, и в ней есть силы, древнее и могущественнее нас.

Хакон повернулся к недовольно поджимавшему тонкие губы Костогрызу.

– Я хочу обратиться за помощью к Серому Ворону. К Великому Ведуну клана Чёрного Грифона.

При упоминании Чёрных Грифонов по шатру пронёсся почтительный вздох. Этот клан был легендой среди их народа. Пять сотен отборных воинов, контролировавших все степи на западе от Седых Холмов до Волчьих Озёр. Их конница была лучшей, их лучники не знали промаха, а их вождь, Громоподобный Вийон, не проиграл ни одного сражения.

Но самым страшным среди них был Серый Ворон – воин-ведун. Говорили, что он умеет призывать духов павших воинов и направлять их клинки против врагов.

– Костогрыз, может ли сила Ворона сравниться с силой этой ведьмы?

Старый шаман тяжело вздохнул, но всё же медленно кивнул:

– Ведун Грифонов говорит с духами мёртвых воинов и видит будущее в костях врагов. Меч в его руках разит не только плоть, но и душу. Если кто и может противостоять ведьме Леваниэр-р, то только он. Но ты знаешь мои мысли. Не ходи туда. Смерть ждёт весь твой клан.

Тишину, воцарившуюся после слов шамана, нарушил Торк:

– Просить о помощи Вийона… значит, признать себя ниже их. Мы потеряем независимость.

– А что нам ещё остаётся? – резко ответил Хакон. – Молча проглотить оскорбление? Поджать хвосты и не казать носа? Не бывать такому!

Он встал в полный рост и, отсекая каждое слово, чётко изложил свой план:

– Клан Свирепых Койотов готов стать мечом и щитом Чёрного Грифона. Взамен на помощь в уничтожении ведьмы мы им предложим: военную службу на два года; откроем им все наши тайные знания о слабых местах соседних кланов; в залог нашей верности я отдам им своего младшего сына Эйрика.

Старейшины потрясённо молчали. Хакон жертвовал не только независимостью своих людей, но и будущим своего собственного ребёнка.

– Грим! – позвал Хакон.

Воин выступил вперёд, один из лучших всадников клана.

– Ты отправишься с нашим предложением в стойбище Вийона, – приказал ему вождь. – Скачи быстрее ветра.

Грим низко поклонился.

– Клан Свирепых Койотов предлагает им не просто союз, а полное подчинение.

Через несколько минут послышался стук копыт: гонец уносился в степь.

Хакон стоял у входа в шатёр, провожая взглядом облако пыли на горизонте. Он понимал, что только что развязал новую, куда более страшную войну. Если Громоподобный Вийон примет его предложение, то против Леваньер выступит не просто мстительный клан, а организованная армия.

Ветер коснулся его разгорячённого лица и полетел дальше, разносить по степи запах дыма от костров и аромат грядущих перемен.