Глава 2

Вокзал встретил перегаром заводских труб и удушливыми объятиями города, который искренне надеялся, что Леру давно перемололо в белокаменной Мясорубке страны.

Сдирая чемоданами кожу на задниках своих берцев, Лера проигнорировала агрессивную саморекламу таксистов первой очереди и подкатила к самой последней, доживающей свои дни в российском бездорожье, Тойоте. Мужик поднял голову от журнала с кроссвордами.

— На промышленную, триста пятьдесят.

— Четыре сотни и поехали.

— Триста пятьдесят или я пойду к следующему в очереди.

— Садись, — буркнул водила.

Лера начала сражение с дверцей багажника. Тщетно, только руку вывозила в саже адовых копей.

— Обожди, куда ты вперёд батьки, — заворчал мужик, лениво покидая водительское место, подошёл и какими-то хитрыми, почти нежными поглаживаниями вокруг кнопочки вскрыл зад японке. — Давай сюда свои чемоданы.

Лера не подала виду, что возмутилась этому пренебрежительно-сексисткому тону, подхватила все девять лет жизни в столице и не рассчитала сил на ношу. Мужик смерил ее взглядом психиатра и стал ждать развития у Леры радикулита.

Она сдалась. Отступила, убирая меч феминизма в ножны.

— С Москвы что ли? — спросил таксист, когда они уселись и машина тронулась.

«Из» — мысленно поправила Лера и кивнула в зеркало заднего вида.

— И не знаю, чего все туда прутся, — риторически вопрошал водила. — У нас тут сейчас тоже не хуже.

— Например? — фыркнула Лера, разглядывая пейзаж за окном, про себя отмечая неожиданный порядок центральных улиц. «Смотри-ка, парки, скверы, тротуары плиткой вымощены, цветочки посажены. Выбоены залатаны. Набережную отремонтировали, освещение провели». Лера уже и не думала, что доживёт когда-нибудь до того дня, когда увидит урны возле каждой автобусной остановки. Не думала в принципе, что увидит здесь когда-нибудь целые остановки! «Может переквалифицироваться? Панегирики действующей власти стоят гораздо дороже, чем критика…»

— А что мэр, что ли, сменился?

— Да какой там мэр! — махнул артритной рукой водила. — Их за последние лет пять штуки четыре сменилось. Воровали, как водится, и в дамки. Один сел, правда, неугодный. Предпоследний, вон, министр сейчас. С тех пор, как Гордеич тут всем заправляет, мэры — только формальность. Народ к ним, как к попугаям: пиз… — таксист кашлянул в кулак, — болтает чё-то и ладно.

— Гордеич — это кто?

— Ну ты даёшь! — таксист повернул голову и глянул на Леру через плечо, как на инопланетянку. — С Луны свалилась?

— Нет. С Москвы!

— Глеб Гордеич, — почти полушёпотом пояснил водила таким тоном, будто Лере сразу всё должно было стать понятно, — на рынках порядок навёл, рекет искоренил, торговых центров наклепал. Вон красивые какие, блестящие. — прошелестел Мужик гордо и кивнул рыхлым носом в открытое окно. — Всю торговлю контролирует. Озеленил город и в прямом и переносном. Гостиницу отремонтировал, теперь иностранцы на фестивали приезжают. У нас бабки в церквах за него свечки ставят и молятся.

— Ну, прям Робин Гуд какой-то, — усмехнулась Лера, поражаясь насколько сильна вера русского крепостного в очередного помещика, который однажды должен прийти и улучшить его рабскую жизнь.

— Не Гуд, а Граф, — ревностно поправил таксист. — Граф Глеб Гордеевич.

***

«Графин, графин! ГрафИн!» — этот визг будет стоять у него в ушах до конца его дней. И не нужно заниматься дайвингом в психологию, чтобы измерить глубину детской травмы. Просто в интернате, где он вырос, без погонялова, никак. Нет его — нет тебя. А это, считай — всё: по жизни ты никто, если изначально отстаивать нечего.

Вроде и прозвище прицепилось к нему не самое обидное. Ну, подумаешь, графин. Вот у него друг был Миша-Копилка. И звали его так за шрам на макушке, вокруг которого отказались расти волосы. А тут всего лишь графин. Да, но когда у тебя такая звучная фамилия, как ГрАфин, кроме которой гордиться больше нечем, это становится унижающим достоинство обзывательством, а не кличкой. Сначала безударное неуважение по отношению к благородной «А» раздражало, как крошки в постели. Неприятно, но жить можно, если научиться не замечать. Но, видимо, голодные девяностые совпали с буйством половых гормонов и эта фонетическая провокация превратилась в причину почти всех конфликтов Глеба с окружающим его миром и могла стоить кому-то выбитой челюсти или сломанного носа. ГрАфин настаивал! Нет, он требовал! Чтобы фамилия его звучала так, как ей положено по происхождению. За что и схлопотал первую свою «хулиганку».

Потом была «малолетка». В пятнадцать, с такой же беспризорной интернатской шпаной ГрафИн убегал стричь кошельки в автобусах. На том и реальный срок заработал. Посидев тогда с несовершеннолетними отщепенцами общества на перловке почти два года, Глеб поставил перед собой цель отсечь все лишнее и стать Графом. Доказать себе и всем остальным, что для этого совсем необязательно быть дворянином по праву рождения.

Год после колонии ни-ни. А как-то не удержался и украл. Там буквально само в руки шло. Сказал себе, что если удачно — завяжет и это будет последний раз «по ширме». Фортануло. В девяносто восьмом поставил все на кон и у барыги купил газетный ларёк.

Потом ещё один. Уже на заработанные. Потом подтянул старых корешей и отжал весь рынок. Потом ещё один. Ну, и попёрло. Но с самой первой торговой точки у Графа появилась привычка — читать по утрам свежую городскую прессу.

Около двадцати лет Глеб носил благородно-сокращённую фамилию, как орден. Десять из которых горожане, наслышанные о нем были убеждены в том, что это заслуженное и подтверждённое делами звание. Знакомые люди с мандатами пребывали в искренней уверенности, что этим дворянским титулом обозначается репутация криминального авторитета. Копилка, Шалтай и Рудимент активно поддерживали любые версии.

Все рынки в городе, все крупные торговые центры были его. А те, что ему не принадлежали — платили дань, если имели желание и дальше не принадлежать. Граф контролировал всю торговлю в городе. В том числе и нелегальную. И часть заработанного на этом контроле он вкладывал в город, дальновидно обеспечив себе любовь и поддержку народа, отверженного официальной властью. Ее, кстати, тоже все устраивало. Администрация не трогала Графа, а он, в свою очередь, оплачивал неприкосновенность тем, на что в городской казне вечно не хватало средств.

— Карета подана, вашсиятельство. Мэрия ждёт, — в проёме двери возникла яйцеобразная лысина Шалтая. Он растянул рот в ширину, изображая улыбку, и показал на часы.

— Подождёт, — отмахнулся Граф, отбрасывая трубочкой свернутый «Сибирский Вестник» на стол.

Мэрией называлась сходка уважаемых людей, объединённых общими деловыми интересами, которая без «сиятельства» никак не начнётся. Граф Поднялся с кресла. Оглядел безупречно начищенные туфли, педантично поправил закатанные до локтей манжеты шёлковой рубашки. Его любимой, в «перо павлина». Тряхнул золотыми котлами. Хрустнул мощной шеей и вышел из кабинета.

***

Над промышленной-5 графья длань не распростерлась. Если, конечно, это не она самолично выкрасила в ярко-розовый оградку, сваренную из газовых труб, и вкопанные в почву для красоты автомобильные шины. Как всегда, стабильнее всех здесь чувствовали себя сорняки, произраставшие вдоль дома, источая аллергены и уверенность в своей скорой победе над человечеством. Приподьездные бабки мигрировали кто в интернет, кто значительно дальше, прихватив, зачем-то и скамейку. Пандусы, вообще в средней полосе России либо не прижились, либо не взошли. Отторгает их земля русская, как чужеродное.

Лера кое-как втащила чемоданы на крыльцо и нажала кнопку «консьержки» — так называли бабку с первого этажа, на голом энтузиазме служившую контрольно-пропускным пунктом в подъезд. Всё, был человек и нет его: сгинула Новодворская в пасти типовой панельной застройки и поминай, как звали.

Память на запахи самая сильная. Она не контролируется сознанием и нередко передаётся вместе с генами. Воздух одного этого подъезда можно было запечатывать в колбочки и травить тяжёлой ностальгией по Родине всех сбежавших в капиталистический рай предателей. Всю их популяцию.

Два лестничных пролёта Лере дались как восхождение на Ородруин. Задыхаясь испарениями жерла подвала, она вдавила кнопку дверного звонка квартиры напротив.

— Лерка! — сквозь цепочку кашлянула соседка Ленка. — Ну совсем не изменилась, — сказала она открывая дверь. — А чё, где олигарх твой? В лимузине ждёт? Или всех разобрали? — закатилась она, густо обдавая Леру запахом жареных семечек.

— В чемоданах. Заходи попозже на холодец.

— Ну совсем не изменилась! — повторила Ленка язвительно. — Такая же зубастая. Ща погодь! — и исчезла в тени прихожей. — Вот, — сказала она, протягивая в руке ключи и конверт. — Слышь, Лер, — тон ее смягчился, стал тёплым и кислым, как несвежая простокваша, — а займи тыщу до получки?

Лера оглядела соседку. Зелёный халат в розовых утятах и тапки-кролики кредитную историю положительной не делали. Скорее всего, получку Ленка сама ждет только к китайской Пасхе. Но Новодворская случайно вспомнила, что жить ей в квартире напротив предстоит примерно столько же. Откажи она сейчас и придётся мотать срок в атмосфере Гражданской войны в стадии разработки плана боевых операций. А она эту школу ещё в общаге прошла и ненавистью соседок наелась в прямом и переносном.

— Спасибочки, Лерунчик, — сиропом прожурчала Ленка, пряча купюру в карман халата. — Ты это, заходи, если что-то нужно, соль там, сахар, спички. Или просто заходи, поболтаем.

Квартира встретила тишиной, какая повисает там, где тебя откровенно не ждали. Обе, и Квартира и Лера, застыли в неловком смущении, изучая произошедшие друг с другом метаморфозы. Родные пенаты жизнь потрепала гораздо сильнее. С одной стороны, это не могло не питать сухие корешки Лериной женственности, с другой — нет ничего страшнее мести туземцев, экстренно покинувших обжитое стойбище.

Лере Резко захотелось продать кому-нибудь свою почку, душу или, ладно, черт с ней — девственность, чтобы прямо сейчас оказаться в своей съёмной однушке в Чертаново.

В принципе, можно было не разуваться и спать в одежде. А лучше всего, в спальном мешке. На кухне по такому случаю Лерой была обнаружена банка тушёнки, купленная ещё её бабушкой, банка бурой пыли с запахом сухого укропа и килограмм грязно-белой крупной соли в дырявом пакете. Новордворская тяжело опустилась на продавленный чьей-то чужой жопой диван. «Ну, Валерия Ильинична, не знаю, где вы, а я в аду!»