ГЛАВА 24

ДЕНИС

— Уж думал, опоздаешь.

— Не опоздал же, — ощерился на своего «работодателя». — Что нужно перевезти?

— Ничего. Сходка у нас, обрезом умеешь пользоваться? В пистолетики играл, мальчик? — Сява криво ухмыляется, помахивая тем самым обрезом.

— Я на мокруху не подписывался.

— Ты на все подписывался. Из тюряги вышел? Вышел. Не тронули тебя там? Не тронули, а сладких мальчиков там любят, — напомнил мне Сява. — Потаксовал, подучился баранку крутить, время должок вернуть.

— Если кому-то нужно что-то доходчиво объяснить, руки-ноги переломать — это я могу, — глубоко вдыхаю, все еще надеясь, что слова про обрез — шутка. — Но, бля, сходки? Мокруха? Я не для того вышел, чтобы снова загреметь!

— Ты, бля, вышел, благодаря мне, — Сява пытается давить, строит из себя моего шефа, будто я не знаю, что он — мелкая сошка. — Тебя в колонии нехило поломали, скажи спасибо, что в зад не оприходовали. Уговор был: работаешь на нас, должок отрабатываешь. Да и бабками не обидим. А за отказ ты в курсе, что будет? Ты же не думаешь, что мы, блть, сами по себе?

— И кто же босс?

— Не твоего ума дело. Но сольешься — тебе пи*дец. И не только тебе. Батю твоего пришибут, сеструху не спасет даже то, что она в Новосибе. По рукам пойдет. И девку твою натянут, а все из-за того, что ты ручки марать не хочешь. Кишка тонка мужиком быть?

— Едем, — взял этот сраный обрез, спрятал под сидение, и сел за руль.

Что ж за жизнь-то такая, мать ее?!

Мокрухи не хочется. На жизнь у меня были какие-никакие планы. И на зоне я держался. Там легко опуститься, наши тюрьмы нихера не исправительные учреждения, они людей ломают. И приходят в них людьми, а выходят зачастую выродками. Меня держало то, что знал — невиновен. И права не имею в тюремный рынок вливаться, а рынок там хороший. Подвязки есть в охране, и все бабки делают: и герыч есть, и более дешевая синтетика. И оружие, и бабки — общак.

Я не лез.

Пока перед выбором не поставили.

На зоне делать нехер. Там человек должен тупеть, книг мало, и все они читаны-перечитаны. А я тупо качался, спортом ведь занимался, КМС хотел. Вот меня и приметили в бойцы. А что? Статья есть, я ж не из-за кражи сидел, и к таким как я присматриваются.

Присмотрелись, бля, и теперь я в полной заднице.

Выбора нет. Зато хоть бабки будут, и Сашенька не свалит в свою шоколадную жизнь. Я ей получше обеспечу. И ее не тронут, защищу. Узнали ж про мою девочку, но, бля, не мог я удержаться.

Домой вернулся, а Сашка встречает. Улыбкой встречает. Красивая, капец! Ластится, чайник согрела, ждала.

Меня только мать ждала, пока школьником был. А как к дядьке свалил, чтоб к Сашке поближе быть, он приучил все сам делать. И пожрать приготовить, и постирать. Все умею, не безрукий, но это охеренно приятно, когда вот так ждут.

И завтрак подают, и поцелуй дарят.

Надеюсь, любит меня. Или полюбит, я уж постараюсь.

— Как работа? — Саша задает самый типичный, и самый неприятный вопрос из возможных.

— Заказ денежный был. Прости, что свалил. Но в пригород не все готовы мотаться, а клиент денежный подвалил.

— И что, на чай дал? — Саша на колени ко мне забралась, и кормит с рук.

Я из ее рук что угодно готов съесть.

— А как же, — хмыкнул, на ходу выдумывая историю. — Дома жена, за городом любовница. Отвез, привез к ней, мужик бабок не пожалел. Все в шоколаде.

— Угу. В шоколаде.

— Эй, а ну стоять, — удержал Сашу за талию. — Девочка моя, ты чего?

— Денис, какая я тебе девочка? Тебе паспорт показать?

— Девочка, — потерся о нее, вдыхая дурманящий запах — чистый, цитрусовый, мандарины мерещатся. Те самые, которыми в первую встречу угостила. — Ты, Сашенька, девочка. То, что раньше было — не считается. Только моей была, моей и останешься!

Знаю, что с Игорем они не в шахматы играли. Да и до него был у Сашки хмырь, которому табло разбил. Может, и до того был другой. Похер! Я в это лезть не буду, главное, что сейчас — моя, хотя и корежит. Особенно из-за Ильи, который нарисовался.

Еб*нат. Знает, что потерял, вот и приперся. Стопудово возвращать намерен Сашку, иначе бы не прилетел. А я, как осел, уезжаю на стрелки, на сходки, пока она здесь одна. И муженек ее, пока еще не бывший, в двадцати шагах.

— Ты чего? — Сашка чутко уловила мое испоганившееся настроение, и ладонью по лбу провела.

Стирает морщинки, хорошая моя.

— Саш, — подбираю слова, пытаясь как-то красиво сформулировать, и без мата, который она не любит, — я про других спрашивать не стану. Сколько до меня было, и все такое. Но ты мне честно скажи, только честно, ладно? — она кивнула, и я продолжил: — Ты его любишь?

— Илью?

Нет, блин.

— Да. Любишь его еще?

— Любила бы, с тобой бы не была. Я… дьявол, знаю, что тупо это звучит: «я не такая, только с тобой изменила, а вообще я — лапочка», но так и есть, — Саша будто разозлилась, распсиховалась, но обнимать себя позволяет. — Что бы у нас там ни было с Ильей, я не изменяла ему. Да, была мысль после его первого левака пойти в бар, найти кого-нибудь, и… сам понимаешь.

Понимаю, блть.

И зубами скриплю так, что они того и гляди в порошок.

Сашка говорит о посторонних мужиках — муже и потенциальной измене ему, и хочется заткнуть ее. Чтобы вообще о других не болтала, но я молчу. Мне нужна правда, нужно спокойствие. Иначе как ее оставить одну, и не париться, с ума не сходить по этому поводу?!

— Тупо отомстить хотела, была мысль. Но я ведь не девочка уже, — усмехнулась грустно, — представила все это: как мужика нахожу в баре, как мы пьяные идем в гостиницу и трахаемся, — кулаки сжал за Сашкиной спиной так, что она охнула. — Это как если бы я сама себя позволила изнасиловать. Грязь, Денис. А грязь я не люблю. Подруги мне говорили, что я — дура набитая, и должна той же монетой Илье отплатить и развестись с ним. Но я предпочла просто поговорить. Это год назад было. Но отношения у нас испортились. Нет, мы даже не поругались тогда, мы, как бы это сказать, урегулировали вопрос по-деловому. Илья пообещал, что больше не будет изменять, я пообещала не уходить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Но ты ушла.

— Ушла, — кивнула моя красавица. — Жаль, что не раньше. Я как на пороховой бочке сидела. Знаешь, все время ждала, что он изменит снова, и дождалась. Даже удовлетворение испытала, когда из с секретаршей переглядки поймала. Будто хотела этого, представляешь? Он на работу, а я думала — к бабе. Он в командировку, а у меня мысль, что с телкой поедет. Я это смаковала, все мысли были об этом. И вот.

И вот.

Не знаю, что с этим знанием делать.

Так любила, что прощала измены? Я бы не простил. Вот узнай я, что Сашка закрутила с другим, я бы… да, я бы ей голову открутил. С мужиком одним сидел — так, ничего особенного, не за мокруху он, за коррупцию. Но про любовь он любил болтать, блаженный. Его Романтиком прозвали. И он как-то сказал, что если любимый человек уходит к другому — надо отпустить, как бы ни было больно.

Попытаться порадоваться, не привязывать, не приковывать цепями. Что у одних любовь — вечна, а у других три года длится. И его жена вот так хвостом вильнула, и к другому ушла. А Романтику было больно, но он как лох радовался, что шлюха-жена счастлива с другим.

— Если по-другому — это не любовь, — втирал мне очки Романтик, а я лишь глаза закатывал.

Нет, не согласен.

Любовь — эгоистичная сука. И за Сашку я бы не порадовался, найди она другого, или к мразоте-Илье вернись.

— Ты сильно любила его? — все же влез, спросил то, что знать не хотел.

— Не знаю я, — вздохнула она. — У нас все правильно было. Ровненько, знаешь, и гладко. Встречались, на свидания ходили. Илья дарил правильные подарки, правильно сделал предложение, и жили мы по правилам. Ссорились всего пару раз, и то так, ничего особенного. Даже голос не повышали друг на друга. С ним спокойно было, а я люблю спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Приключения меня никогда не манили, я этого экшена не понимала даже в юности. Илья мне нравился — вот правильное слово. Он мне подходил, и я закономерно согласилась стать его женой.

Не любила.

Тупизм, но я ревную к ее прошлому. И выдыхаю с облегчением, что не любила. Аж пальцы сводит от этого. Может, будь я не мудаком, я бы хотел, чтобы в прошлом ее была сумасшедшая любовь, чтобы горела моя девочка и до меня также ярко, но я — мудак. Да еще и уголовник, ревнивый к чужой жизни, которой у меня не было.

— Не любила, — горько произнесла Саша. — А Илья это чувствовал. Потому все и рухнуло.

Его не любила, а меня? Блть, хочу, чтобы меня любила. Чтобы ребенка у меня просила, чтобы всегда с работы ждала — только с нормальной, а не с этой липовой. Таксист, угу. Сука, лучше бы не присматривались ко мне, и правда бы таксовать начал. Потом бы поднялся, дело свое открыл, и постепенно нормальной жизнью бы зажили.

А вместо этого сам в дерьме, но как бы Сашку не замарать?!