Глава 12. Большая проблема

Слабые подчиняются сильным. Невозможное никогда не станет возможным. А боль порождает боль. Она способна распространяться во все клетки тела и каждую секунду посылать информацию в мозг, не дав тебе спокойно сидеть, наблюдать за проходящими мимо людьми или даже дышать.

Порой нам проще сделать больно близкому, потому что знаем, что он не уйде, не станет таить обиду, не будет ругать за проступки. Просто будут рядом в трудную минуту, когда нуждаешься в поддержке больше всего на свете. Но когда он внезапно отворачивается, внутренности пропитывает чувство вины. Долбит кувалдой по грудной клетке в такт с биением сердца, мешает спокойно вдыхать кислород без неприятных ощущений. Это невозможно. Не в моем случае.

Я буквально пропитана запахом российской государственной больницы, которой вскоре потребуется ремонт. То самое жуткое чувство брезгливости и смерти не дает покоя. Даже в университете, когда стояла возле трупов, не было так зябко, как сейчас. Так холодно, что мурашки на коже не желали покидать меня.

Спит. Редкие рыжие волосы аккуратно лежат с правой стороны, руки сложены на груди, которая размеренно поднималась и опускалась. В палате слишком тихо, только пикающий кардиомонитор не дает мне полностью окунуться в себя.

Она должна рано или поздно открыть глаза и увидеть меня. Она должна знать, что я рядом и не брошу ни за что на свете. Пусть обижается, сколько душе угодно, пусть считает падшей и ветреной, но я не оставлю единственного родного человека в таком положении. Моя мама не одна. У нее есть я.

– Шли бы вы домой. Она проснется ближе к обеду.

Вот и дежурный врач на подходе, встал возле меня у широкого окна, которое отделяло меня от мамы. Мне не положено здесь находиться среди ночи, особенно в палате интенсивной терапии, но долгая мольба и слезы на глазах буквально заставили врачей пустить меня с мороза в тепло.

В России еще снег не растаял, а я полетела, в чем была – в простой кожаной куртке и в осенних ботинках. Даже домой не заехала, с вокзала сразу же сюда.

– Я должна быть рядом, – чеканю уверенным голосом, не глядя на мужчину.

– Вашей маме будет нелегко. Вам придется принять непростое решение.

– И я его не изменю, – уверенный тон никуда не делся. Я никогда не пожалею об этих словах. Ни за что на свете не позволю тараканам в голове передумать. – Она будет жить.

– Ваше право, – краем глаза вижу, как доктор пожимает плечами. – Бумаги, рекомендации и полную стоимость расскажу вам завтра, когда выспитесь. А теперь идите домой. Вам нечего делать в больнице в столь поздний час.

Не зря мужчина акцентировал внимание именно на позднем часе. Я вломилась в больницу в три часа ночи, как только вышла на перрон с последней электрички. Благо находился недалеко от вокзала. С рюкзаком, с заплаканными красными глазами, дрожа от мороза на улице. Охранник, наверное, в свободное время подрабатывает ангелом хранителем, раз вытерпел мои нападки и открыл дверь.

Проблемы с сердцем. Вот что сломило мою железобетонную маму. Не знаю, на работе довели, или же просто разнервничалась. Раньше у нее никогда не было проблем с сердцем, тем более таких масштабных, и я боюсь задумываться о причине такого исхода.

Потому что боюсь признаться, что отчасти в этом виновата я…

Эти мысли съедали меня заживо. Парализовали. Не давали возможности размышлять здраво и ясно. Эмоции взяли верх, а чувство вины сжало грудь в свои тиски с такой силой, что вдох невозможно было сделать спокойно. Он получался рваным, ненормальным. Не как у всех людей вокруг.

Я покинула больницу только после повторного появления дежурного врача. Он чуть ли не пинком меня выгнал из реанимации, когда я пыталась обойти стеклянную стену, которая мешала сесть к маминой кровати. Ближе. Чтобы она чувствовала, что я рядом с ней в этот сложный период.

Умом понимала, что следовало пойти домой, но тянула уход до последнего момента. Все смотрела и смотрела на маму. На родные черты лица, на новые морщинки, которые раньше не замечала. Пока меня не выгнали на холодную улицу под снегопад.

Дом, милый дом. Здесь ничегошеньки не изменилось. Все такое же родное и близкое сердцу. Когда-то привычное. Однако тоска по дому в какой-то момент испарилась. Усталость после перелета, переживания за маму взяли верх. Я уснула сразу же, как только голова коснулась подушки на родной кровати.

Хотя нет, вру. Уснуть уснула, но поспать удалось всего пару часов. Кошмары с участием покойной матери и смеющегося надо мной Тайлера, который стоял над гробом с косой в руках, преследовали всю ночь. И после этого подсознательного ужастика поспать мне не удалось. Не смогла. Не пережила бы еще один такой сон с участием мамы…

…и злого Тайлера, который глядел практически черными безднами то на меня, то на гроб.

С тревогой в груди встаю с кровати и иду на кухню. По привычке. Как раньше. Спотыкаюсь о сломанный плинтус, чуть не бьюсь головой о дверцу шкафа, которая неприятно заскрипела, в раковине лежал грязный половник, а на столе с шатающейся ножкой стояла тарелка с недоеденным куриным супом. Моим любимым, по маминому рецепту. И эта картинка снова напомнила о случившемся накануне.

Она не успела его доесть…

Я побежала в больницу сразу же, как только подкрепилась дома, хотя только даже поесть не смогла. Охрана уже пускала посетителей. Точнее, меня пустила. Дежурный врач, который в итоге оказался лечащим, дал все необходимое, чтобы войти и тщательно проинструктировал. Пациент не должен волноваться. Ага. Ему легко говорить, он не ссорился со своей мамой, а потом не разговаривал с ней много месяцев. Но все же я пообещала, что все будет в порядке.

Проснулась. Спокойно лежит на кровати. Лицо слишком бледное, волосы слегка растрепались после сна, синие круги четко видны под глазами. Веки медленно закрывались и открывались, словно не хватает сил даже на простое механическое движение.

Так больно видеть родного человека ослабленным, уязвимым. Доктор давно разрешил войти, но я все не решаюсь сделать первый шаг. Как я буду смотреть ей в глаза? Что скажу? Как она отреагирует на мое появление?

– Привет, – тихо произношу, переминаясь с ноги на ногу у двери.

Мама не сразу посмотрела на меня. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы повернуть голову и обратить на меня внимание. Вряд ли она меня ждала, хотя… В глубине души я хотела надеяться, что все же ждала.

Знакомый зеленый взгляд, который до этого казался чересчур тусклым, в какой-то момент засиял. Совсем ненадолго. На пару мгновений. Затем снова принял тот самый бледно-зеленый усталый оттенок. Именно такой взгляд я видела раньше по вечерам, когда мама поздно возвращалась с работы.

– Почему ты не на парах? – интересуется мама охрипшим голосом.

– Потому что ты здесь.

На самом деле мне дико повезло. С утра я позвонила декану и попросила пару отгулов. Он вошел в мою ситуацию, но просил долго не задерживаться, чтобы я успела всех догнать. Успею, куда денусь, и он это прекрасно знал, иначе внес эти дни, как прогулы, что могло бы стать поводом для отчисления.

– Ты должна учиться, а не просиживать время в больнице.

Проглатываю ее колкость и металлический тон. Он больше не оказывает того влияния, как раньше. Во-первых, я уже выросла и расширила жизненные границы, а во-вторых, мама не казалась стойкой. Особенно сейчас, беззащитно лежа в палате.

– Тебе нельзя волноваться. Со мной все будет хорошо.

– Как все будет хорошо, когда ты прогуливаешь учебу? Разве для этого мы столько старались пропихнуть тебя в Европу? Чтобы ты приехала при первой необходимости? Тебе учиться надо, а не мотаться туда-сюда и деньги бешеные тратить на перелет!

Дыра в груди, которая раскрылась еще в Лондоне со звонком из скорой, начала кровоточить. Ночью я старалась успокоиться, прийти в себя и пообещала не показывать маме свою боль. Только ей совсем не до этого. Даже в таком состоянии она думала не о себе, не о моих переживаниях, а о будущем.

О том самом треклятом будущем, которого может не быть без нее…

Я хотела сказать что-то в оправдание, хотела убедить ее, что декан вошел в мое положение и отпустил на пару дней. Я бы показала ей табель успеваемости, поделилась бы впечатлениями, с которыми уходила после пар. Но было поздно… Мы начали не с того и перешли в ту самую стадию, когда налаживать что-то бесполезно. Спрыгнули вниз на несколько ступеней. Поднимемся ли снова наверх?

Кардиомонитор быстро-быстро запикал. Несвойственно. И это ясно даже без знания устройства этого аппарата. Черт! Мама, что же ты делаешь? И что делаю я? Почему все происходит именно так?

В палату тут же вломились медсестры. Они окружили маму со всех сторон, пытались ее успокоить, а я… наблюдала, наверное, одно из самых ужасных зрелищ. Мама держалась за сердце, пока ее пытались привести в чувства, врач тут же влетает вслед на медсестрами и смотрел показатели с монитора. И вряд ли они предвещали что-то хорошее.

Пустота в груди расширялась, становилась все больше, засасывая в себя все живое, уступая место чувству вины. Это я виновата, что не приехала, не проследила, не заметила проблем с сердцем.

– Так, дочурка, вы мне сейчас пациента угробите! – в палату влетает вчерашний дежурный врач.

Он тыкает что-то на экране, пока одна из медсестер вводит какие-то препараты через капельницу. А я не ухожу. Стою на месте у дверей, не смея пошевелиться. Так и не зашла в палату, как планировала. Прилипла к косяку, словно он мог спасти меня от бешеного водоворота эмоций. Даже не сразу слышу, как из монитора начали доноситься нормальные, размеренные звуки, а доктор тут же оказался возле меня.

– Софья Петровна, пройдемте со мной, – скорее приказывает, чем просит, хотя я такому не удивлена. Обещала еще вчера, что не буду волновать маму, а в итоге все обернулось не самым лучшим образом. По крайней мере, для нее.

Прости меня, мама… Прости…

– У меня к вам печальные новости, – начинает мужчина, как только мы прошли в его кабинет и уселись на свои места. Он – за стол, а я напротив него на жесткий стул. – Аортальный клапан в сердце вашей матери перестает выполнять свою функцию. Его нужно заменить как можно скорее.

– Как перестает? – тут же спрашиваю я. – У мамы никогда не было проблем с сердцем.

– Они могут проявиться не сразу. Это может быть осложнение после болезни или предрасположенность. В вашей семье у кого-то были подобные проблемы?

Были… Бабушка как раз умерла из-за этого…

– Да.

– Вот о чем и речь. Вашей маме стоило перестраховаться заранее и проходить обследования. Теперь без операции не обойтись

Он подробно объяснил состояние матери на текущий момент. Выразился известной мне терминологией, показывал картинки, больше похожие на учебные, а еще добавил, что тянуть с этим нельзя. Еще вчера ночью, когда я ворвалась, он спрашивал, готова ли я к летальному исходу мамы. Ответ, как вы поняли, был отрицательным.

– Я могу записать вас в очередь, но сами понимаете, ждать придется достаточно долго.

– Сколько?

– Два-три месяца. Но в вашем положении я бы не советовал ждать. Ваша мама может просто-напросто не дожить до нее.

Меня прошибает током от этих слов. От осознания, что жизнь родного мне человека может в один прекрасный момент прерваться. А я ничего не смогу с этим поделать. Или смогу?

– Сколько это будет стоить? – задаю главный вопрос, который решит все и сразу.

– Около трехста тысяч рублей. Все зависит от выбора нового клапана и от клиники.

Стоит ли говорить, что эта сумма неподъемна? Думаю, нет. Это очевидно. У нас никогда не водились такие деньги, даже учеба в Англии далась материально легче. Но дело сейчас не в этом. Дело не в обучении, работе и заработке. Сейчас стоит вопрос жизни родного человека. Либо я из кожи вон лезу, чтобы помочь маме выжить, наплевав на мечту всей своей жизни, либо дать ей умереть.

И выбрала я точно не второй вариант.

Только как достать нужную сумму? Где взять деньги? Страховка? Покроет ли она? Ах да, здесь другая система…

– Не переживайте, мы поможем написать прошение, побегаете по благотворительным фондам, может, квоту в столице дадут.

Квота? Какая к черту квота? Нам никогда в жизни ее не дадут. В этом случае работают только связи, которых у нашей семьи нет. Я никогда в жизни не соберу столько, даже если сутками буду работать в кофейне около общаги. Остаются благотворительные фонды.

– Думаете, благотворительный фонд оплатит мамину операцию? – спрашиваю с надеждой в голосе. С той самой, которая должна умереть последней.

– Очень на это надеюсь. Держите список, возможно, они вам помогут, – мужчина достает из тумбочки лист А4 и протягивает мне. – А пока идите домой и приходите вечером. Вашей маме вкололи успокоительного, сейчас ей не до переживаний.

– Спасибо вам.

– Постарайтесь в следующий раз не нервировать ее.

Легко сказать, когда твоя мама на грани жизни и смерти, а до этого вы не разговаривали несколько месяцев. Легко дать список подходящих благотворительных фондов и надеяться, что кто-то из них поможет нам. Очень просто. Но на словах. Потому что на деле все летит к чертям собачьим.

– Здравствуйте. Меня зовут Софья Фролова. Я бы хотела узнать, сможете ли вы оплатить операцию на сердце…

Каждый звонок по новому номеру, который сжирал последние деньги, начинался именно с этой фразы, после чего следовал ответ:

– Сколько лет вашему ребенку?

Список оказался не таким длинным, как хотелось бы. Благотворительных фондов не так много, и не все готовы взяться за проблему моей мамы. Каждый раз слышу один и тот же вопрос о ребенке, и каждый раз, когда объясняю, что операция требуется взрослой женщине, тут же получаю отказ.

Так и закончился весь список. Я попробовала даже в интернете поискать о квоте, думала, что в Москве нам смогут сделать операцию бесплатно или хотя бы в половину стоимости, но все тщетно. Раз у тебя нет московской прописки, то иди в свое Подмосковье и лечись там.

Несправедливо! Как же несправедливо!

Тишина родной квартиры непривычно давила. Раньше, когда я приходила сюда после школы и закрывалась от всего мира, она спасала меня. Слушала всхлипы, если меня кто-то обидел, терпела долгие размышления, когда я задумывалась о чем-то очень важном, и даже наблюдала за яростью. А сейчас сдавливает, стесняет в угол, из которого я вряд ли смогу выбраться.

Почему это происходит со мной? Почему страдают близкие люди? Почему именно в тот момент, когда я не успеваю наладить отношения. С этот дерьмовый момент. А если я не смогу достать нужную сумму? Или же с ней что-то случиться во время операции? Что тогда? Как я буду жить дальше?

Так, стоп! Хватит ныть! Перестань терзать себя и винить во всем и вся. У тебя есть шанс спасти маме жизнь. Сделай это.

Если у тебя нет средств, значит, они есть у других…

И почему эта мысль сразу не пришла мне в голову? Сидела, ныла в своей комнате, как побитый зверек. Разве так меня воспитывала мама? Нет. Нужно использовать все предложенные варианты. И раз два первых не подходят, придется просить деньги у других.

Первая, кто сразу же приходит в голову на роль спонсора – Сара. Она девушка небедная, родители достаточно состоятельные. У нее наверняка есть такая сумма, а я потом верну, с каждой зарплаты буду возвращать, чтобы не остаться в долгу.

Опять эти бесконечно долгие гудки. Они начинают меня дико нервировать. Раздражать. А фраза «Абонент не отвечает, или временно недоступен» добивает окончательно. Может, еще раз попробовать набрать? Можно. Только бесполезно. Слышу один и тот же ответ механического женского голоса.

Кому можно позвонить еще? Думаю, называть имя не стоит. У Тайлера наверняка есть такая сумма, только…

Позвонить ему вот так просто и попросить пятьсот тысяч рублей просто так не смогу. Наши отношения завершились не самым лучшим образом, и я сильно сомневаюсь, что он просто так даст полмиллиона рублей. А что если попробовать через Джека? У самого парня вряд ли такие деньги имеются, но он может попытаться попросить их. Тайлер послушает своего племянника куда охотнее.

Но и эта попытка проваливается. В крах. Спустя несколько звонков Джек просто-напросто отключает телефон. Как же вовремя! Наверное, он на работе – с утра у него нет пар в этот день. Может, стоит немного подождать?

«Чем раньше сделаем, тем выше шансов на выздоровление».

Слова лечащего врача мамы тут же врываются в сознание. Они лишают всех барьеров, которые раньше мешали мне сделать ответственный шаг, лишают недопонимания, стеснения и неудобства. Другого варианта у меня может и не быть. Никогда.

И снова эти пресловутые гудки, однако в этот раз меня не утомляет долгое ожидание. Его просто нет. После трех гудков я слышу знакомые низкие нотки:

– Адамсон.

– Помоги мне, – уверенно чеканю каждое слово. Он наверняка узнал мой голос, но ничего не произнес в ответ. Только ровное дыхание мужчины слышно в трубке. Того, кто вряд ли поможет и с большой вероятностью оставит меня один на один с этой проблемой.

Но почему-то в глубине души я уверена, что интуиция на этот счет ошибается…