Глава 19

Наташа

Вертела я на кое-чем эти забеги, спорт и жару в придачу. Мне кажется, я до сих пор толком не отошла, а уже поздний вечер. Голова тяжелая — и меня таки вырвало пару-тройку раз, слава богам, что не у Горина в машине, да и в принципе не при нем.

Конечно, Мирослав, как всегда такой весь распрекрасный и чудесный, спас неподготовленную дурочку, которая участвовала в забеге. Ему плюсы к карме, а мне вздохи и качания головой в осуждающей форме по типу «ну сглупила, девчонка, что с нее взять». Он еще потом всем так историю эту преподносил, будто я буквально была в шаге от смерти и если бы не царевич Мирослав, то барышня-крестьянка Наталья уже давным-давно бы окочурилась... Да, мне было плохо, но до летального исхода вроде далековато.

Меня еще подбешивают некоторые детали нашего м-м-м… взаимодействия... а другие и раздражают, и... определенным образом удивляют. Начнем с того, что я толком не помню, какую конкретно я несла чушь моему, блин. Память услужливо подсовывает лишь обрывки фраз, от которых мне становится стыдно. Вот достаточно красочный пример.

— Прости, я потный и мокрый, просто жарко и я еще заодно водой облился, — это мне сказал Мирослав, когда в очередной раз подтянул меня на руках, пока шел с моей тушей к машине.

— Ничего, мне даже нравится... — ответила я.

Капец, а? Я имела в виду, что он просто прохладный!!! Но из моего рта вылетела какая-то бредовая фигня. Сейчас, рефлексируя на все это, чувствую, как щеки заливаются краской. Надеюсь, он не придал значения моим словам. Или придал? Наверняка придал, он же именнотакой человек.

Проблема в том, что на уровне ощущений мне действительно нравилось. Прижиматься к Мирославу, быть рядом — я не знаю, в момент помутнения рассудка что-то перещелкнуло у меня в сознании. Будто мы вернулись в студенческие годы. Контакт с ним мне был до одури приятен. Я и так чувствовала себя хреново — тело ломило, голова кружилась, тошнота подкатывала к горлу, — а тут еще добавился запах Горина. Что-то свежее, с нотками цитруса и каких-то трав, мне чудился даже базилик... И да, пот тоже, совсем немного, но меня это вообще не отталкивало. Так что вело меня еще и от близости Мирослава.

В общем, ощущала я себя очень комфортно, пока меня несли. Мне хотелось вжиматься в мужчину сильнее, пробежаться пальчиками по его натренированным рукам, ощупать мышцы.

Глупейшая и ненормальная реакция организма, направленная вообще не на того человека. С Тимуром я объективно ничего такого не испытывала, хотя, по правде сказать, на руках он меня не таскал. Может, стоит попробовать, ради чистоты эксперимента?«Ой, Тимур, а ты не мог бы меня поднять и подержать так хотя бы минутки три? Мне тут кое-что проверить надо, обещаю, я не тяжелая». Я усмехнулась, представляя себе эту картину. Галиев бы, наверное, даже согласился — он вежливый.

Ко всему прочему я так и не поговорила с Мирославом насчет денег за машину. Пока сидела у него в тачке и приходила в себя, мне явно было не до этого. А потом мы приехали в дом к Лансковым, я блевала, а Илюха со своим новоиспеченным дружочком умотали на падел.

Поэтому когда они позже возвращаются с трени и собираются по традиции, которой, блин, полторы недели от роду, испить безалкогольного пива за своими важнейшими разговорами, я отвожу Горина в сторону. Мы остаемся в коридоре, в полумраке, и я чувствую, как сердце начинает колотиться быстрее. Он выглядит как человек, очень удивленный моим поведением и вообще желанием о чем-то совместно и наедине поговорить. Только вот я не могу не заметить, что помимо недоумения на его лице еще присутствует досада — уже привычная по отношению к моему нахождению рядом.

Горин убирает волосы назад (кому-то точно не мешает подстричься — челка уже лезет в глаза), складывает руки на груди и изгибает бровь. Выглядит хорошо, конечно, объективно. Довольно высокий, с темно-русой шевелюрой, широкими бровями и почти черными глазами. Ему идет легкая небритость — это я тоже про себя отмечаю. А еще он весь такой свеженький: явно принял душ, переоделся во все чистое, пахнет приятно. А я, всё еще полубледная и не так давно проблевавшаяся, точно выгляжу не айс. Кожа, наверное, имеет уже сероватый подтон, под глазами круги, волосы торчат в разные стороны.

— Нормально себя чувствуешь? — чуть нависает он надо мной.

Сначала отрицательно мотаю головой, потом утвердительно киваю, а затем просто делаю жест рукой по типу «проехали». Мирослав фыркает и тянет свою руку ко мне. Прежде чем уяснить, что он просто хотел потрогать мой лоб — проверить, нет ли температуры, как он уже делал сегодня — я просто отшатываюсь. Рефлекторно.

Он кривит рот и резко убирает руку. Только ему невдомек, что я испытываю не отвращение, а странный трепет, находясь настолько рядом и имея диалог больше чем тупо «привет-пока» за последние три недели. Осознанный диалог, прошу заметить, ведь то, что происходило сегодня после забега, не считается. Там я была полуживая и не отвечала за свои слова.

— Спасибо ещё раз, за сегодня, — пытаюсь сгладить углы.

— Да, я, вроде бы, провалами в памяти не страдаю. Ты меня уже благодарила. По этому поводу позвала?

Вот же ж... говнюк.

— Нет, — отрезаю я. — Куда тебе лучше деньги вернуть?

— Какие ещё деньги? — не догоняет он, либо просто хорошо притворяется. — Ты хочешь предложить мне материальное вознаграждение за то, что я не дал тебе в обморок упасть? Что еще за бред, блин! Наташ!

— Я...

— Что за привычка у тебя дурная меня каким-то придурком выставлять? — всё еще возмущается мужчина. Его голос становится громче, и я вижу, как на шее вздувается жилка.

— Горин... — пытаюсь его осечь, но эта истеричка мне и слова сказать не дает.

— Давай закончим этот разговор и...

— ГОРИН! — уже почти ору я и понимаю, что вот так точно привлекаю внимание Илюхи и Юльки. Они стопроцентно слышали мой возглас.

Мирослав тоже морщится от подобного ультразвука, но наконец-то затыкается. Зато теперь, правда, смотрит на меня как на ненормальную.

— Перестань истерить, речь вообще не об этом! — выдыхаю я, пытаясь успокоиться. — Мою тачку сделали, я знаю, что это ты изначально оплатил счет. Поэтому повторю свой вопрос: куда тебе лучше перевести деньги?

— А… это… Никуда, всё норм, — он отмахивается от меня как от назойливой мошкары и пытается пройти обратно в комнату.

Я останавливаю, опуская ладонь чуть выше его запястья. И меня от этого прикосновения прошибает мурашками — прям чувствую, как короткие волоски на моем теле стремятся вверх. Горин окидывает меня своим темным взглядом и остается стоять на месте, не отталкивая мою руку. Смотрит на неё, потом мне в глаза.

— Мне тоже не нужна материальная помощь, как и тебе, Мирослав, — возвращаю его же слова. — И это не та сумма, которой можно разбрасываться просто так. Благотворительность мне не требуется.

— Да эти деньги мне теперь тоже не упали, — устало тянет он, чуть отклоняясь и облокачиваясь на стену позади себя. — Просто забудь или, если хочешь, можешь иначе долг отдать... — разводит он руками и даже, мать его, пытается улыбнуться.

У меня, кажется, желудок ухает вниз и тошнота снова подкатывает к горлу. Иначе — это? Хотя к чему вопросы, когда я точно знаю, как он это воспринимает. Горин снова не видит берегов, выставляет свои мерзкие предложения и делает вид, что это типа нормально. Ненадолго его, конечно, хватило. Три недели держался — и всё, сорвался.

— Я не собираюсь быть тебе должной ни в едином смысле, а тем более втаком, — шиплю сквозь зубы.

Мужчина смотрит на меня странным колючим взглядом.

Неадекват, блин.

— Черт, Наташ, да я не в этом смысле, — он хлопает себя по лбу. — Вообще ничего такого не имел в виду, просто сказанул, не подумав.

— Как удобно: сделать вид, что ты весь белый и пушистый. Главное, вовремя забрать свои слова назад.

— Да, блин, Иволгина, ты же у нас такая правильная, чуши не несешь, говоришь только верные вещи, прям по ГОСТу которые. Ну сказал глупость — с кем не бывает.

— В общем, я переведу тебе деньги на первый попавшийся счет в банке, который привязан к твоему номеру телефона. И мне пофиг, если карту блокнут из-за перевода крупной суммы.

— Видали суммы и покрупнее, — хмыкает придурочный, глядя на меня сверху вниз. От него веет снисходительностью, и это бесит еще больше.

— На будущее тебе полезный совет. Прежде чем что-то подобное делать — деньгами, например, своими раскидываться направо и налево — сначала надо спросить. Я тебе, Мирослав, не подруга, не девушка и не жена, чтобы за меня платить, понятно?!

— Кристально, — тут же реагирует он с неприятной усмешкой. — И слава богу, знаешь ли. Не подруга, не девушка и не... жена. — На последнем слове он делает акцент и добавляет чуть тише: — Вряд ли я продержался бы так долго, как твой бывший муж. У меня такого терпения в запасе уж точно не имеется.

Бам! Это мне в голову прилетает его последняя фраза. С размаху, мне кажется, я даже физическую боль ощущаю. В груди что-то обрывается, воздух перехватывает. Чувствую, как глаза застилает влажной пеленой. Поэтому стремительно разворачиваюсь и пытаюсь свалить.

— Слушай, Наташ... мне тут стало любопытно, — всё так же тихо, но уже слегка задумчиво говорит мне Горин. — А вот если бы Тимурчик за твою тачку заплатил, ты бы тоже так реагировала? Или поблагодарила бы его от всей... души? — Снова наполняет слова противным подтекстом, и я слышу, как он усмехается.

— Пошел ты, — цежу я, даже не поворачиваясь.

Выхожу из коридора и сталкиваюсь с ребятами, на лицах которых застывает выражение пойманных с поличным. Юлька смотрит на меня с тревогой, Илья — с сожалением. Они явно слышали всё.

Что ж, три недели хватило нам с Гориным для относительно мирного сосуществования. Я просто не понимаю: где тот парень, с которым можно было переписываться дни и ночи напролет по любой теме, который никогда не язвил, не припечатывал саркастичными фразочками и не вел себя как избалованный и озабоченный идиот? Ладно, с озабоченностью я погорячилась — достаточно вспомнить его традиционные вставки про «закрытие гештальта», но я же сама его ни разу не осекла тогда. Но сейчас мне кажется, что если бы в те годы я попросила его так не говорить, он бы тут же исполнил просьбу.

А теперь это и вправду какой-то мой ровесник-ПМСник, который сначала меня на руках в машину несет, переживает, потом же через несколько часов твердит ужасно обидные вещи.

Горин настоящий — это просто клубок недовольств и неуважения. Причем, кажется, исключительно по отношению ко мне.