2 глава
«Таким был прежде мой Лис. Он ничем не отличался от ста тысяч других лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он — единственный в целом свете».
***************************
«Меня зовут Хелена, и мне очень приятно с вами познакомиться, Джессика!», я целый день прокручиваю в голове свое нынешнее знакомство с настоящей живой куклой Барби и каждый раз недоумеваю, как же это меня так угораздило согласиться на этот пресловутый вечерний чай… Не иначе, как меня одурманили ее розовые духи или загипнотизировала ее искренняя, доброжелательная улыбка! Она была так по-настоящему рада мне, что я не смогла сказать привычное «возможно, однажды» и ляпнула непонятно что.
Мне вообще не нужна подруга! Мне вполне хватает Юргена, чтобы делиться с ним всем наболевшим…
Муж как раз возвращается с работы, дребезжа за дверью ключами, но я опережаю его — распахиваю входную дверь и кидаюсь ему на шею. Он такой родной, такой уютный… такой понимающий. Утыкаюсь на секунду в изгиб его шеи, замираю — как же хорошо! — а потом стремительно огорошиваю такими словами:
Дорогой, мы сегодня идем на чай! Надевай смокинг и будь готов к потрясению…
Потрясением станет уже сам факт надетого мною смокинга, — в тон мне отвечает мой муж, — которого, заметь, у меня даже нет… Что случилось?
Я нервно вышагиваю из угла в угол.
Сегодня я познакомилась кое с кем и этот кое-кто пригласил нас на чай, — неуверенно выдаю я, следя за реакцией своего мужчины.
Этот «кое-кто» меня уже пугает, — улыбается он, стягивая ветровку. — Ты сама не своя, как я посмотрю…
Ты же знаешь, незнакомые люди меня напрягают.
Тогда зачем согласилась?
Это мама того мальчика с книгой, помнишь, я тебе рассказывала о нем?
Муж молча кивает.
Сегодня мы идем к ним на чай с тортом. Она обещала испечь клубничный… или шоколадный… или оба. Я не знаю! Это все так странно.
Юрген молча привлекает меня к себе и целует в макушку.
Я рад, что у тебя появилась подруга, — говорит он с улыбкой. — И не паникуй по пустякам!
Я не паникую! — возмущенно восклицаю я, хотя, да, паникую, еще как паникую. — И вовсе она мне не подруга. Ты бы только видел ее: она настоящая кукла Барби!
Тем интереснее. Жду этой встречи с нетерпением!
О, я мысленно стону, как он может быть таким невозмутимым, когда я вся извелась от волнения!
И вовсе она мне не подруга, — повторяю я вслух, еще и не подозревая, что эта мантра бессильна против маленьких, златокудрых блондинок, заманивающих наивных чаехлебателей своими клубнично-шоколадными тортами со взбитыми сливками.
Юрген крепко держит меня за руку, когда мы переступаем порог дома Хелены Шрайбер, маленького двухэтажного коттеджа в десяти минутах хотьбы от нашего дома — должно быть, Юрген боится, что я дам деру. Ну право слово, не такая уж я и дикарка! Тем более, что и Элиас и моя десятилетняя дочь Ева, встретили сообщение о походе в гости с невероятным воодушевлением. Оба едва ли не пританцовывают от нетерпения…
Хозяйка встречает нас объятиями и поцелуями в щечку (никогда не понимала этого странного обычая!), Ева даже хихикает от восторга, за что я награждаю ее сердитым взглядом, Элиас же сразу же скрывается из виду вместе с Томми, который увлекает его в экскурсию по собственной комнате.
Пауль со смущенной улыбкой жмется на пороге кухни, откуда распространяются одурманивающие запахи свежей выпечки.
Здравствуй! — обращаюсь я к нему с улыбкой. — Вот мы снова и встретились…
Не стоило мне рассказывать маме о нашем знакомстве, — отзывается он смущенным голосом. — Не думал, что она будет навязываться вам…
Вот, значит, почему он выглядит таким смущенным — ему претит материнская жажда общения, которая для него граничит с навязчивостью. Ох, как я его понимаю! Но вслух говорю о другом:
Глупости, я очень рада этому знакомству.
По его глазам вижу, что он мне не верит, но в этот момент подходит Юрген и протягивает парню руку, после чего они заводят абстрактный разговор о Мюнхене. Я иду на кухне, где Ева бойко пархает от тарелки к тарелке, словно суетливая пчела над медоносным цветком, и жужжит, то есть охает и ахает, как заведенная… Ну что ж, посмотрим, чего там наколдовала наша хозяйка!
Передо мной два невероятного вида торта, украшенных так искуссно… так умопомрачительно красиво, что я даже сомневаюсь — не будет ли непростительным варварством с нашей стороны взять и раскромсать сие произведение искусства кухонным ножом… Банально жалко. Я, действительно, впечатлена, если не сказать больше.
О, это невероятно, Хелена! Вы сами это сотворили? — присоединяю я свой восхищенный голос к сонму восторгов моей дочери. — Не знаю даже, как мы станем это есть…
Хелена краснеет то ли от удовольствия, то ли от жара на кухне — думаю от всего одновременно разом. Вот тебе и кукла Барби: кухонная столешница так и ломится от обилия вкусностей: от двух упомянутых мною сногсшибательных тортов и еще целого блюда кексов с карамельной глазурью. Мне бы такого в жизни не приготовить!
Хочу попробовать все, что здесь есть! — безапелляционно заявляет моя дочь, оглаживая в предвкушении свой животик.
Для этого все и предназначено, моя милая, — улыбается Хелена, растапливая лед в моем сердце. — Всегда так трудно найти тех, кто стал бы есть мои тортики без нытья о избыточных колориях и диетах!
Клятвенно обещаю никогда не роптать на толстый слой шоколада и сливок! — торжественно провозглашает Ева, подняв вверх руку.
Хелена улыбается ей счастливой улыбкой:
А я обещаю всегда припасать для тебя самый лакомый кусочек, — вторит она девочке.
Мы весело смеемся, и это выглядит так естественно, так просто, словно мы знакомы сотни две лет, и Хелена наша добрая знакомая, с которой нас связывает много общих воспоминаний. Это приятно. Даже больше, это почти чудесно! Незнакомое, неожиданно приятное чувство.
Жаль, с нами нет Доминика, — сетует Хелена посреди нашего обильного застолья. — Это мой старший сын, — поясняет она, заметив наши недоуменные взгляды, — он учится в Мюнхене и приедет только на каникулах. Я скучаю по нему…
Беседа наша течет на удивление гладко и непринужденно, и Юрген, когда мы вечером лежим в постели, замечает:
Хелена, конечно, выглядит настоящей куклой, ты права, но эта «кукла» не искусственная, как могло бы показаться, а очень даже живая и искренняя. Она мне понравилась.
Мне тоже, — нехотя признаюсь и я тоже. — Вечер получился интересным!
Теперь надо и нам пригласить их к себе в гости… из вежливости, — добавляет Юрген нерешительно (знает, как я болезненно воспринимаю новых людей в своем доме), но в этот раз я не могу с ним не согласиться. Было бы невежливо поступить иначе…
И вот мы уже вместе грилим у нас на террасе, и Хелена торжественно уверяет, что никогда в жизни не ела таких идеально прожаренных сосисок и куриных крылышек, как это выходит у моего мужа…
Отец Пауля был тот еще засранец, но готовить умел отменно, — сообщает она между куриными крылышками и огуречным салатом. — Правда, даже у него с грилем всегда были не лады… Сжигал все до головешек!
Юргену, как мне кажется, эти похвалы приятны, и я делаю вид, что тоже проникаюсь ими, хотя на самом деле мне немного не по себе от этого почти варварского вторжения в нашу размеренную жизнь. Словно в курятник с добрыми несушками ворвался рыжий лис с историями про дикий лес… Кто хочет туда с ним прогуляться? Точно не я.
Радует только, что и Ева, и Элиас — оба наших ребенка — явно нашли общий язык с детьми Хелены: дочь играет с Паулем в настольную игру, а мелюзга носится на самокатах, выделывая на тротуаре всевозможные па. Вот бы и мне так же легко сходиться с людьми… Я так погружена в собственные мысли, что не сразу слышу вопрос Хелены, обращенный ко мне:
Ты куда-то уплыла, дорогая! — она трясет рукой с тонким золотым браслетиком у меня перед глазами. — А я вот тут узнала, что ты, оказывается, совсем не умеешь кулинарить… Это правда?
Юрген виновато смотрит на меня — понимает, что мне его откровения с незнакомым человеком не доставят особого удовольствия. Я натянуто улыбаюсь и отвечаю, что печь-таки умею, но не настолько хорошо, чтобы этим можно было хвалиться… тем более в присутствии такого профессионала, каким является она сама. Та на секунду замирает, как перед стартом, а потом взрывается радостным озарением:
Тогда я просто обязана научить тебя! Мне это совсем несложно, а Юрген, — она тычет моего мужа локтем в бок, как закадычного друга, — потом только спасибо мне скажет…
Я мысленно пытаюсь понять, как оказалась в такой вот странной ситуации со странной же женщиной в виде собеседницы… А та между тем атакует дальше:
Думаю, завтра же и начнем наш кулинарный курс, как, ты не против? Я как раз планировала бисквитный рулет с начинкой из сухофруктов… Или ты хочешь что-то другое? — она выжидающе смотрит на меня: складывается впечатление, словно все ее дальнейшее существование зависит от моего нынешнего ответа… и я отвечаю, что, да, рулет это самое то, что надо. Она лучится стопроцентным концентрированным счастьем, и я ощущаю себя пойманной на крючок рыбешкой, бултыхающейся на крючке длинного спиннера…. Не самое приятное ощущение, скажу я вам.
Следующее утро начинается для меня с яиц… самых обычных куриных яиц, которые следует тщательно взбить и растереть с сахаром… Мало того, что «урок» Хелена решает начать в восемь часов утра — ей на свежую голову, видите ли, лучше всего удаются бисквиты! — так еще мне предстоит взбивать эти яица вручную. Без миксера!
Когда ты делаешь это вручную, Джессика, — наставляет она меня, повязав мне цветастый фартук с оборочками на груди, — то как будто бы вкладываешь в выпечку частичку своей души… Тесто делается воздушным и невесомым, словно кусочек перистого облака, таящего у тебя на языке!
Я бы и рада поверить в подобные метаморфозы, да только руки реально противятся подобным самоистязаниям.
Кусочек перистого облака? — безрадостно цежу я сквозь зубы, но та не замечает моего настроения — или делает вид, что не замечает, это, конечно, больше похоже на правду — и говорит почти грозно:
Не будь такой кислой, Джессика, иначе наш бисквит так и не поднимется!
Я быстро закрываю рот и утыкаюсь глазами в свою миску с пятью белками, которые осклизлой массой, от которой даже немного подташнивает, бултыхаются в ее пластмассовых недрах. Я так увлечена, что даже не сразу замечаю затянувшееся молчание, повисшее между нами с Хеленой, а потом она вдруг говорит:
Я, наверное, кажусь тебе слишком навязчивой, Джессика… Я это понимаю, ты не думай. Просто я должна тебе кое в чем признаться… Это касается Пауля.
При первых же ее словах вскидываю глаза на маленькую белокурую женщину перед собой: та ультрированно увлечена своей порцией белков и даже не смотрит на меня.
Пауля? — удивленно переспрашиваю я.
Да, на самом деле все это из-за него, — Хелена наконец отрывается от своего занятия, головой указывая на все наши ингредиенты к выпечке, и выглядит при этом смущенной… Я вдруг понимаю, что эти слова нелегко ей дались и потому стараюсь не спугнуть это ее настроение — мне любопытно, каким же это образом ее сын причастен к нашему кулинарному марафону. — Ты же видишь, мы с ним абсолютно разные: я вечно шумная и восторженная, а он тихий и слишком серьезный, как по мне, нам с ним тяжело находить общий язык…Наверное, потому мне так и не хватает Доминика, — добавляет она после небольшой задумчивой паузы, — он как бы уравновешивал нас между собой…
Меня одаривают еще одной смущенно-извиняющейся полуулыбкой, которая, как я понимаю позже, относится к ее последующим словам:
И тут этот мой серьезный ребенок, однажды назвавший меня легкомысленной, представляешь, приходит и восторженно рассказывает о своем новом знакомстве с чужой взрослой женщиной… с тобой, Джессика. Ну я, признаюсь, приревновала, — еще один быстрый извиняющийся взгляд в мою сторону. — Да, да, приревновала, говорю, как есть.
И так как я стою абсолютно оглушенная этим ее признанием и ждать от меня комментариев не приходится, Хелена продолжает:
Ну я и подумала тогда, что должна либо возненавидеть тебя, а это, учитывая наше незнание друг друга, было бы как-то глупо, либо познакомиться с тобой и подружиться… Согласись, второе как-то предпочтительнее, правда?
Знаете, если бы сейчас на моих глазах моя нынешняя собеседница вмиг превратилась в огромный бисквитный торт — я бы и тогда не была так удивлена, как была удивлена сейчас этими нежданными откровениями. Я думала, что просто попалась ей под руку, как единственный вариант первого знакомства на новом месте, но никак не предполагала, что у этого «айсберга» такая глубокая подоплека.
К тому же ты мне нравишься, — продолжает свою речь Хелена, — а уж наши с Паулем вкусы редко сходятся, можешь мне поверить… Ему вообще никогда прежде не нравились мои подруги. Не то чтобы я слишком этим заморачивалась, но сейчас, представляешь, Джесси, мне захотелось ему угодить. Сама не знаю почему… Нет, ты только не думай, что я тебя просто использую, это вовсе не так, — она искренне мне улыбается, так что этой улыбке просто нельзя не поверить. — Ты забавная, хотя и немного зажатая…
Чудесно, я просто всю жизнь так и мечтала услышать о себе подобную характеристику! Боюсь, мое лицо красноречивее любых несказанных слов, но Хелена слишком погружена в собственные мысли и этого, похоже, не замечает.
И ты хоть как-то отвлекаешь меня от мыслей об этом унылом, крохотном домишке с кухней, что размером меньше туалета в нашем прежнем доме, в котором я теперь вынуждена жить. У нас ведь была в Мюнхене совсем другая жизнь, Джессика, совсем другая… — Она снова замолкает на время, и я вдруг начинаю замечать глубокую тоску, которую Хелена, как я теперь хорошо понимаю, умело скрывает за своим восторженным амплуа белокурой красавицы-куклы. — Думаешь, легко начинать все с нуля? Бросить все, к чему ты так привык: к большому дому на Вассербург-Ландштрассе, к спа-салонам, к дорогим бутикам и маникюру под цвет вечернего платья…
Потом настроение Хелены резко меняется и она добавляет:
— Может, я и есть легкомысленная… Вот, например, мужа у меня нет. Если честно, я вообще никогда не была замужем… Три гражданских брака, три сына, три расставания. По-твоему, Джессика, этого достаточно, чтобы назвать меня легкомысленной?
Определенно да, и я впервые с начала этого Хелениного монолога вставляю свое осторожное «возможно». Хелена не обижается…
Третий мой муженек, Густав, — продолжает она с улыбкой, — оказался той еще сволочью: оставил меня почти без алиментов, мол, мы же официально не расписаны, словно Томми и не сын ему вовсе, а все почему? Да потому что нашел себе молодуху лет двадцати, и та напела ему гадостей про меня. Вот я и решила уехать… А что, у меня тоже есть гордость, знаешь ли! Почему решила уехать сюда, в Нюрнберг? — риторический вопрос к самой себе. — Просто ткнула пальцем в небо, так сказать, и вот мы здесь.
У вас здесь совсем никого нет? — наконец решаюсь уточнить я.
Нет, никого, — отрицательно машет она головой, — просто здесь красивый рождественский базар. Всегда хотела его увидеть!
Эти слова так соответствуют образу прежней Хелены, созданному в моей голове, что я невольно расслабляюсь и даже посмеиваюсь вместе с ней.
Скоро твоя мечта исполнится, — говорю я ей с убежденностью. — Осталось подождать каких-то полгода!
Значит сходим туда вместе?
Почему бы и нет, — улыбаюсь я, — я не посещала рождественские базары последние лет пять.
Хелена закатывает глаза.
Ты безнадежна! — провозглашает она, и мы с удвоенной силой беремся за наш пока еще несостоявшийся бисквит.
У меня на душе такое чувство, словно сегодня вместе с маленьким кулинарным шедевром Хелены нам удастся «испечь» нечто большее, нежели просто бисквитный рулет с начинкой из сухофруктов… Это странно и волнующе одновременно — не могу же я оставить такого одинокого человека на произвол судьбы!