Глава 25

Лола отходит на несколько шагов назад. Растерянно переводит взгляд с меня на Грома и обратно. Ее грудь отчаянно вздымается вверх-вниз. Лицо искажает вся та буря эмоций, в которой она варится прямо сейчас.

А мне хочется хлопнуть себя по лбу.

Как же это все надоело…

– Это тоже совпадение? Олег опять все выдумал? Подставил тебя? – Губы сестры искривляются в неприятной усмешке. Ее тон обвинительный, в глазах – уверенность, что я соврала и на самом деле была не с девчонками, а с Громом.

Но ведь я действительно ей соврала. И хотя на это были веские причины, чем я тогда лучше Лолы? Даже если ложь была во благо, это не отменяет того факта, что я не сказала сестре всей правды.

– Это не совпадение, – грубо выплевывает парень и выходит вперед, заслоняя меня от обличительного взгляда арктических глаз. – Ника пришла на праздник с подружками, но я все подстроил так, чтобы провести вечер только с ней. И если хочешь слить на кого-то свой яд, то плюйся в мою сторону. Веснушка тут ни при чем.

Я ошарашенно смотрю на широкую спину бывшего друга и не могу поверить своим ушам. И глазам, ведь он… защищает меня?

И не от абы кого, а от родной сестры!

– Серьезно? Ты ее выгораживаешь? – Лола зло смеется, после чего переходит на ядовитое шипение: – Веснуш-шка , значит… А за меня ты никогда не заступался, – ревниво подмечает она.

– Ты и без моей помощи сожрешь любого, кто перешел тебе дорогу, и даже не подавишься, – фыркает парень, скрещивая руки на груди.

– Хватит прятаться за чужой спиной, Вероника, – громче произносит сестра, игнорируя подкол Громова.

Мне скрывать нечего, поэтому я шагаю вперед, равняясь с Олегом. Вставая бок о бок с ним. И несмотря на то, что я все еще не верю в его признание и «доброту», это уже второй раз за вечер, когда он заступается за меня, пока другие брызжут ядом.

На фоне всего, что происходит, Гром не выглядит тем, кто желает мне зла. А я очень нуждаюсь в поддержке прямо сейчас. Пусть даже и от «врага».

– Я и не пряталась, – говорю сестре.

Лола фыркает. Демонстративно закатывает глаза и упирает одну руку в бок, глядя на меня с насмешкой.

– Вот ты и показала свою истинную натуру, – хмыкает она. И многозначительно, с намеком смотрит на то мизерное пространство, что разделяет нас с мажором. – Ты ведь всегда мне завидовала. С самого детства. Думаешь, я не видела этого? Не знала? Ты всю жизнь притворялась паинькой, а на самом деле ненавидела меня! Я и подумать не могла, что все это время ты втихую охмуряла моего парня и пыталась его увести! Ну и кто ты после этого, Ника?

Можно хоть тысячу раз предугадать реакцию родного человека, знать, что он тебе скажет, но быть готовым – никогда.

В груди все сжимается и рвется, а на глаза накатывают слезы. Я опускаю взгляд, не в силах выдержать всю ту ненависть, которой меня щедро обливает близняшка.

Оправдываться не хочется, и я молчу. Прикусываю язык, ибо знаю – разревусь.

Да и какая уже разница? Она давно все для себя решила.

– Кто и показал свою истинную натуру, так это ты, Лоло . И я рад, что Ника наконец сможет снять розовые очки, увидев тебя такой, какая ты есть на самом деле: насквозь прогнившая, продажная дрянь. Посмотри, Веснушка, за кого ты глотку рвала, – кривится Гром и сплевывает в сторону от отвращения. – Лола не стоит ни твоего доверия, ни твоей доброты.

Блондинка расширяет глаза, приходя в ярость от слов бывшего. Набрасывается на него, словно разъяренная кошка. Без разбора размахивает кулаками. Ей уже все равно, попадет она или нет, главное – бить.

Я не в первый раз вижу сестру в таком состоянии. Но привыкнуть к этому невозможно. Сердце все равно болит от жалости и сочувствия. Заслужила она грубые слова Грома или нет – вопрос второстепенный. Важнее то, что прямо сейчас близняшка, так же как и я, страдает от боли, которую он ей причинил.

И продолжает причинять.

– Я был слеп и глуп, – продолжает Олег, как ни в чем не бывало. Словно никто не молотит его кулаками. Словно Лола – просто надоедливая мошка, которая все никак не может отлипнуть. – Как и Ника, я верил в тебя до последнего. Верил, что ты принимаешь меня таким, какой я есть. Со всеми демонами и чертями. Что хотя бы не предашь…

Он замолкает и шумно выдыхает, прикрыв веки. Близняшка замирает с занесенными для нового удара кулаками. Смотрит на парня с уязвимостью в ярких, голубых, словно небо, глазах.

Ждет приговора.

И мой бывший друг, взяв на себя роль ее палача, безжалостно озвучивает этот самый «приговор»:

– Я решил, что ты лучшая партия для меня. Что ты подходишь мне, как никто другой. Спрятал свои зарождающиеся чувства к твоей сестре, лишь бы быть верным тебе и своему выбору. Я любил тебя, Лоло. Любил, как умел. Всем своим проклятым сердцем. Но все это было ошибкой юности. Тупой блажью слепого и упрямого идиота. Только время зря потратил, – снисходительно, но при этом горько ухмыляется Громов.

Я не ослышалась? Он…

– Что ты сказал? – побелевшими губами шепчет Лола, будто вторя вопросам, возникшим в моей голове. Ее глаза прыгают туда-сюда, словно мячик в вышибалах.

Еще немного, и сестра придушит бывшего голыми руками.

– Ты все прекрасно слышала, – он обжигает сестру ненавистью. Склоняется к ней, напирая, как на противника. – Выбрать тебя было ошибкой, – понижает голос до скользнувшего в нем предупреждения.

«Убирайся, пока не поздно» , – вот что жалит острием между строк.

Но Лола больше не видит ничего и никого вокруг. Ее взор застилает пелена из жгучего комка ненависти, ярости, боли и агонии. С диким, неистовым, отчаянным воплем она впечатывает свою ладонь в щеку Грома. Бьет второй раз.

А на третий он ловит ее запястья, крепко обхватывает их и рывком отбрасывает девушку от себя со словами:

– Не распускай руки, я тебе не мальчик для битья.

Запутавшись в длинной юбке в пол, сестра оступается и падает назад. Вскрикивает, ударившись о брусчатку и оцарапав ладони. Я вторю близняшке, вскрикивая следом, и, в ужасе от развернувшейся картины, прижимаю ладошку ко рту. Распахиваю глаза, не в силах поверить в то, что вижу. Задыхаюсь от того, как сильно и быстро бьется сердце.

Небольшая заминка, и я бросаюсь к сестре, чтобы помочь.Но, будто на стену, наталкиваюсь на ее взгляд – на злые и полные слез ледяные глаза – и резко останавливаюсь.

– Не смей! Не смей подходить ко мне, Вероника! Прекрати изображать из себя вселенскую доброту! – кричит она. – Ненавижу тебя! Как же я вас всех ненавижу! Ты этого хотела?! Этого добивалась?! Поздравляю! Твоя мечта сбылась!

– Лола… – отчаянно заламываю руки, не зная, куда себя деть и как помочь ей.

Как убедить в том, что, насколько бы сильно я ни была влюблена в Грома, я прятала свои чувства только из-за нее .

Между мной и лучшим другом, которого я все еще люблю, всегда стояла она – моя сестра-близняшка. И я всегда выбирала Лоло и ее благополучие. Знала, чем все обернется, проскользни хотя бы толика тех чувств, которые я испытываю к Громову.

И за все мои страдания, за все то, что я делала ради сестры, я получаю это ? Несправедливые обвинения и ненависть?

Моя рука, тянущаяся к Лоле, опускается вниз. Ладонь сжимается в кулак.

Хватит.

С меня хватит.

– Эта змея переживет, – бросает Гром, даже не пытаясь помочь девушке. Стоит позади, наблюдая за тем, как она обливается тихими, но от этого не менее горькими слезами. – Не принимай ее слова близко к сердцу, Веснушка. Может, со временем Лола поймет, что не все такие же эгоистичные и бездушные твари, как она. И что не стоит судить людей по себе.

Тон мажора острый, как лезвие. Он режет им нас обеих.

– Легче мне от этого уже не станет, – хрипло отвечаю я, плача вместе с близняшкой. Так же тихо, но причины у нас полярно разные.

Как и мы сами.

Сегодня я разочаровалась во всех, в ком только могла. И мой мир больше никогда не будет прежним.

Тот, кого я считала бездушным козлом, оказался лучше, чем демонстрировал окружающим и мне в том числе. А та, которую я считала одним из самых близких мне людей на свете, вонзила нож прямо в сердце и никогда на самом деле не пускала в свою душу.

– Похоже, что я понятия не имела, кто вы такие на самом деле. Думала, что знаю вас лучше всех, но… – вырывается тихо. И я тут же прикусываю язык.

Лола, наконец, успокаивается. Небрежно стирает слезы тыльной стороной ладони и, гордо задрав подбородок, поднимается на ноги. Ее грации позавидовала бы любая королева. Но эти глаза, похожие на два айсберга…

Она никогда меня не простит.

– Ты еще пожалеешь об этом, Олег, – холодно произносит девушка, разглаживая невидимые складки на юбке. – И ты тоже, сестра , – выделяет едко. – Вы оба по-жа-ле-е-те!

Нервный смешок придает ей слегка безумный вид. Но даже так я не могу оторвать взгляд от взлохмаченных прядей, которые в свете луны отливают чистым серебром. И не могу избавиться от желания нарисовать сестру.

Возможно, таким странным способом мой организм справляется со стрессом – включает отстраненный взор художника с маниакальным, зудящим желанием немедленно запечатлеть то, что кажется мне прекрасным.

– Я тоже думал, что Лоло знает меня лучше кого бы то ни было, – игнорируя тираду близняшки, фыркает парень, и небрежно сует руки в карманы штанов, – но ошибался. Лучше тебя, Веснушка, меня никто и никогда не знал. И только ты на самом деле всегда принимала меня таким, какой я есть.

Я поворачиваю голову. Смотрю на Грома. И в который раз за эту ночь не верю своим ушам.

Говорят, переломные моменты нашей жизни похожи на звездопад. Сотни, или даже миллиарды метеоров, обломков планет и прочих небесных тел падают внутри нас, сгорая.

И они правы.

Как долго я желала услышать эти слова? Как часто рисовала в фантазиях момент, когда лучший друг признается мне в том, что давно влюблен в меня? Что для него нет никого значимее и ближе?

Множество.

Но я и в страшном сне не могла представить, как это будет на самом деле.

Воистину… Бойтесь своих желаний. Они всегда сбываются самым извращенным способом. Таким, что ты сгоришь, как те самые метеоры, падающие перед твоими глазами.

И твое падение, то, как разрушается твоя личная вселенная, никто даже не заметит.

– Спасибо, что не смогла сдержать свою змеиную натуру, Лоло. Теперь Веснушка больше не будет питать иллюзий на твой счет. А я сам окончательно убедился в том, что полнейший идиот, – словно не замечая моего состояния, продолжает Гром.

– Мы друг друга стоим, Олеженька, – иронично шипит сестра в ответ и подходит к нему намеренно близко. Провоцируя. Показывая, что плевать она хотела на его предостережения. Что не боится жалкого червяка, коим его считает, если судить по презрительному взгляду.

– Хватит… – мой голос срывается и тонет в чужих голосах людей, которые на меня даже не смотрят.

– О, ты так считаешь, Лолочка? – Парень выгибает бровь и облизывает губы, скалясь. – Спешу огорчить, мы на разных уровнях, дорогая. И ты всегда это понимала. Завидовала мне, моей популярности и богатству, – жалит ее тем же, чем она жалила меня недавно.

Слова разные – смысл тот же.

Громов заступается за меня, вот только я не испытываю от этого ни капли радости. Только горечь, застывшую на языке. И боль, что душит с каждым вздохом лишь сильнее.

– Прекратите… – голос крепнет, но недостаточно, чтобы эти двое меня услышали.

– Я? Завидовала тебе? Успокойся, мальчик, – кривит носик сестра. – Я лишь использовала тебя. Ты – обычная ступенька на моем пути к вершине. Ничтожество…

– Да заткнитесь же вы, наконец! – ору я на всю округу.

Лола с Олегом, слава Вселенной, замолкают. Переводят на меня злые взгляды, будто только сейчас вспомнив, что вообще-то не одни.

Втаптывая в тропинку все, что накопилось во мне, я подхожу к близняшке, хватаю ее за руку и, не обращая внимания на возмущения, увожу ее к дороге.

– Ника! Стой, – басит вдогонку Громов, но я не замедляюсь ни на шаг.

– Отпусти меня! – возмущается Лола.

Я резко торможу, и сестра вписывается носом в мою щеку. Но физической боли я больше не чувствую.

– Вызывай такси.

– Я не…

– Вызывай. Такси, – приказываю яростным шепотом. – Сейчас же. Мы едем домой.

Не знаю, что Лола видит в моих глазах, но она вдруг тушуется и послушно лезет в клатч на длинной цепочке, перекинутой через плечо. Достает телефон и, стараясь не смотреть на меня, заказывает машину в приложении.

Гром приближается к нам. Неторопливо. С уверенностью в том, что мы все равно не сбежим от него слишком далеко.

Я кошусь на парня. Тиски вопреки воле сжимают грудь, давят на нее непомерно тяжким грузом. И во всем виноват малахитовый взгляд, на дне которого царят одновременно и ледяное спокойствие, и огненная решимость.

– Останься, Веснушка, – просит он, не моргая. Впиваясь взглядом в мое лицо.

Лола, на удивление, молчит. Не вмешивается. Только шумно дышит.

– Я должна быть дома. Мама переживает. За нас обеих, – отвечаю нарочито небрежно, чтобы он отстал. Дал мне возможность снова дышать полной грудью.

– Я отпущу тебя, но только сегодня. Слышишь? Мне нужно о многом тебе рассказать.

– Ты молчал два года, помолчишь еще. – Отворачиваюсь, заглядывая в телефон сестры.

– Машина подъезжает, – озвучивает очевидный факт близняшка.

– Угу, – бурчу, опустошая мысли. Думаю только об одном – как бы скорее отсюда смыться и запереться в своей комнате.

Свет фар желтого автомобиля, который выскакивает из-за поворота, дарит дикое облегчение. Незаметно для других судорожно выдыхаю и машу водителю, чтобы не проехал мимо.

Не знаю, сколько бы еще смогла выдержать этот взгляд, прожигающий спину…

Стоит такси остановиться рядом с нами, открываю дверцу и ныряю в спасительный салон авто. Хлопаю дверью и тут же извиняюсь перед недовольным водителем, проворчавшим нечто в стиле: «Осторожнее, девушка! Чуть дверь мне не выломали».

Лолу за собой не тяну и даже не зову. Не маленькая. Захочет – останется с Громом. Нет – уедет со мной.

Мне все равно.

Помявшись несколько секунд, сестра все же идет к такси, но садится не на заднее сиденье рядом со мной, а впереди. Подчеркнуто выпрямляет спину и глядит перед собой.

– Он с вами? – уточняет водитель.

– Нет! – отвечаем в унисон.

Мужчина пожимает плечами и трогается. А я не могу удержаться, чтобы не бросить взгляд, просочившийся сквозь тонированное окно туда, где осталось мое сердце.

Он не увидит моей слабости .

Гром, словно одинокое дерево, растущее у пропасти, стоит у края дороги и, не отрываясь, смотрит машине вслед. До тех пор, пока она не скрывается из виду.

Я делаю то же самое.

Мерное гудение мотора и тихая, ненавязчивая мелодия, заполняющая салон, действуют лучше всяких успокоительных. И я незаметно проваливаюсь в дрему без сновидений.