Глава 27
Иногда, чтобы побыть наедине с собой и привести мысли в порядок, я ухожу в лес порисовать. И сегодня просто идеально подходящий для этого день: меланхоличное настроение и желание сбежать ото всех не отпускают. Так что я не задумываясь начинаю собирать принадлежности для рисования и необходимые мелочи для пребывания на природе в походный рюкзак.
Обычно я не ухожу слишком далеко, располагаясь в кромке леса, но в этот раз хочется уйти немного дальше к речке, поэтому на полноценный завтрак нет времени.
– Куда так спешишь, стрекоза? – спрашивает мама, замешивая тесто. Судя по голосу, она сегодня в приподнятом настроении.
Я хватаю с блюда несколько пирожков и укладываю их в контейнер. Достаю из шкафчиков термос и две баночки с травами, которые сама лично собираю и сушу в свободное время.
– У меня вдохновение, – отвечаю, заваривая чабрец и мяту в чайничке.
Мама показательно громко и обреченно вздыхает, и принимается замешивать тесто с двойным усердием.
– Опять эти твои порисульки. – Добавляет побольше муки. – И даром что никакого толку от твоих художеств. Когда же ты за ум возьмешься…
– Ма, прекрати. Уже тысячу раз обсуждали, надоело. Это просто хобби, – привычно отмахиваюсь от ее ворчания.
Не дав чаю настояться, как следует, переливаю его из чайничка в термос. Аккуратно сложив все добытое на кухне в рюкзак, застегиваю молнию.
Собираюсь побыстрее свалить, но мама вдруг тихо и печально произносит:
– Вот смотрю на тебя, и каждый раз вижу твоего непутевого папашу…
Мое тело деревенеет. Спина выпрямляется так, словно к позвоночнику доску привязали. Внутренности сжимаются и скручиваются от смеси непонятных эмоций, которые пробудили во мне слова матери.
Она практически никогда не говорит об отце. И ничего нам с сестрой о нем не рассказывала, сколько бы раз мы ее ни пытались разговорить. А если все же изредка упоминает его в контексте разговора, то исключительно в негативном свете.
Единственное, что я знаю о своем отце, – это то, что мама повторяет из раза в раз на все расспросы: «Для нас он умер, когда решил бросить свою семью».
И вот теперь она говорит, что я на него похожа…
– Ты – точная его копия. Твой отец такой же безответственный, живущий одним днем и своими каракулями, – безжалостно продолжает родительница.
Я оборачиваюсь, заставляя себя дышать. Взгляд матери – потухший и полностью погруженный в себя. В свои воспоминания.
– Он никогда ни к чему не стремился. Все гнался за своим чертовым вдохновением, ради которого приходилось постоянно переезжать. Ему же новые впечатления нужны! – горько хмыкает мама, вытирая фартуком руки, испачканные в муке.
Я молчу, боясь вымолвить хоть слово. Боясь спугнуть внезапное откровение. Но с каждой ее фразой становится труднее дышать от ненависти, с которой она отзывается не только об отце, но и…
Но и обо мне.
Словно я – это отец. А если быть точнее – его тень, которая каждый день напоминает Алле Сергеевне Астафьевой о самой большой ошибке в ее жизни.
Все вдруг с молниеносной скоростью начинает становиться на свои места.
Ее нездоровая любовь к Лоле. Осуждение моего увлечения. Безразличие ко мне и моей судьбе. Постоянные наказания за незначительные оплошности. Эти постоянные взгляды полные разочарования, которые, как она считает, я не вижу.
– Я так старалась воспитывать вас иначе, но правду говорят, что гены всегда берут свое. Особенно непутевые! Как же я рада, что хотя бы Лола не стала копией своего отца.
– Мама… Что ты такое говоришь? – сиплю я.
Сердце отбойным молотком бьет по груди. Рвется из нее, пытаясь пробить дыру и выпрыгнуть наружу. Я задыхаюсь. Все тело трясет, а по щекам катятся горькие слезы.
– За что ты так со мной? – шепчу едва слышно, когда она не отвечает.
Мама не смотрит на меня, истязая взглядом несчастное тесто.
– Я всей душой ненавижу твоего отца, Ника. Он бросил меня! Сбежал, как только узнал, что я в положении. Он себя-то прокормить не мог своими каракулями, а тут еще один рот. – Она кривит губы в ироничной усмешке. – И вместо того, чтобы бросить эту свою дурацкую мечту стать художником, он бросил нас! Вместо того чтобы устроиться на нормальную работу, он просто сбежал от ответственности!
– Но я же не он! – кричу, со злостью стирая крупные слезы тыльной стороной ладони.
Мама поднимает на меня глаза. Такие же синие, как и мои. Вот только они давно погасли без искры и желания что-то менять в своей жизни. На их дне – старая обида, злость, ненависть и твердая вера в то, что жертва здесь только она одна. И что только ей одной приходится тяжело.
– Я долго убеждала себя в этом, Ника. Что ты – не Паша. Что ты просто похожа на него. Но чем старше ты становишься, тем больше напоминаешь его. Повадками. Взглядом. Манерой общения. Увлечениями, – с отвращением выплевывает мать. – Не могу уже… Не могу… – Она с силой сжимает веки. – Ты даже рыжая, как и он, – всхлипывает и начинает горестно плакать, хватаясь за спинку стула и зажимая свободной ладонью рот.
Паша.
Так вот как зовут моего отца…
Услышав наши крики, на кухню приходит Лола.
– Вы чего ругаетесь? Что случилось? – Таращится на нас недоуменно. – Мама! – вскрикивает сестра и бросается к матери, стремительно оседающей на пол.
– Ох, доченька… – причитает та, продолжая надрывно рыдать, пока Лола помогает ей усесться на стул.
Что-то внутри меня умирает в этот момент. Окончательно и бесповоротно.
Я смотрю на старшую сестру и мать, и испытываю лишь одно желание – бросить все и уйти. Сбежать как можно дальше.
Но меня, словно кирпичом по затылку, оглушает мысль:
Как отец.
Тогда я точно буду, как отец.
– Ника, что ты ей сказала?! Почему она плачет? Ей нельзя так сильно волноваться!
Лола набрасывается на меня, даже не став разбираться. Будто это я виновата во всем плохом, что происходит с матерью.
В этот момент последняя ниточка, связывающая меня с двумя самыми родными людьми на Земле, обрывается.
Стиснув зубы и спрятав очередную рану в темном уголке своей души, я разворачиваюсь и выбегаю из дома. Но внутри меня разгорается решимость. Жаркая, пылающая ярче, чем обида и злость, которые в итоге сожрали мою мать.
Я не буду такой же, как она. Не стану жить прошлым и вариться в нем, отравляя настоящее.
Но и как отец не стану. Не сбегу от трудностей. Докажу, что мои порисульки – это не пустая трата времени. Скоплю денег и уеду отсюда навсегда.
У меня свой путь.
Может быть, тогда и сестра, и мама поймут, что были неправы. Что ошибались. Но, скорей всего, мне уже будет все равно. К тому моменту я буду жить собственной жизнью.
Лола нагоняет меня на повороте, ведущем к лесной кромке.
– Куда ты собралась?
– Не твое дело.
Я останавливаюсь. С грустью смотрю в сторону опушки, до которой так и не успела добраться.
– Сейчас же вернись и извинись перед мамой за то, что довела ее до слез, – требует сестра.
– Мне не за что извиняться, вы сами виноваты в том, что происходит.
Хохот близняшки разносится по округе. Беспокойные птицы, сидящие на ветках деревьев, пугаются ее смеха и трусливо разлетаются в стороны, громко хлопая крыльями. Я провожаю их взглядом, мечтая тоже иметь крылья и возможность вот так вот легко в любой момент упорхнуть от всего, что тебя пугает.
Или разрушает.
– Тебе не идет белое пальто, Ника, – рычит девушка. – Сними его уже наконец! Хватит изображать из себя святую и поруганную невинность. Давно понятно, кто ты есть на самом деле.
Я усмехаюсь себе под нос и оборачиваюсь, чтобы Лола увидела мою кривую усмешку.
– Это ты своему отражению в зеркале скажи, сестренка.
– О! Неужели ты показала свое истинное лицо! – Она копирует мое выражение лица. И издевательски склоняет голову на бок. – Жутко опротивела твоя притворно-невинная мордашка.
– Возвращайся домой, – цежу я приглушенным тоном.
– Имей в виду, я больше не позволю тебе обижать ни себя, ни маму. И сделаю все от себя зависящее, чтобы ты хлебнула столько же горя, сколько мы по твоей вине!
Для одного дня слишком много ударов…
Слишком много откровений и потрясений…
Почему беда постоянно приходит не одна? Почему все накатывает сразу, как снежный ком, который обязательно должен раздавить тебя в самом конце?
– В чем я виновата? Скажи? В чем? – всхлипываю, едва сдерживая новый поток слез, рвущихся наружу.
– А ты не понимаешь? – нервно смеется Лола. – Вон, маму до слез довела – далеко ходить не надо, – машет она рукой в сторону дома. – Сколько бы мы ни пытались тебе помочь, никогда не хотела нормально учиться. Не старалась даже! Знаешь, сколько раз я заставала маму в слезах по ночам? Знаешь, как сильно она хотела, чтобы ты чего-то добилась? Пока мы с ней из кожи вон лезли, ты жила для себя! Бегала к Олегу на репетиции и получала одни тройки! Но теперь-то я знаю, что ни черта ты не дружила с Громовым. Ты пыталась его соблазнить у меня за спиной! И после этого у тебя еще хватает совести спрашивать, что ты сделала, эгоистичная дрянь?!
– Прекрати! – кричу отчаянно. – Это все вранье! Вы обе не видите дальше своего носа! Все, что я делала, – делала ради вас и вашего блага! Зачем искать во всем негатив и какой-то подвох?
Я так устала…
Я больше не могу…
Сколько можно травить меня со всех сторон?
– Потому что такова жизнь, Ника. А ты – просто маленькая обиженная девочка, которая никак не может повзрослеть!
– Кто из нас не может повзрослеть, так это вы с матерью!
Близняшка стремительно приближается и встает в упор, яростно заглядывая в мои глаза.
– Да что ты говоришь! – шипит мне в лицо. Ее глаза полны жгучей ненависти, когда она выплевывает: – К нему на встречу спешишь, да? Специально пораньше хотела свалить, чтобы я опять не узнала?
Я даже не сразу понимаю, о ком сестра говорит.
А стоит понять…
– Ты бредишь! – Пораженно таращусь на нее. – Достала уже со своей одержимостью, паранойей и ревностью! – выкрикиваю, дыша, словно загнанный зверь, готовый напасть на обидчика в любую секунду.
Но сестру подобным не проймешь. Она собаку на этом съела еще в школьные годы. Лола всех травила первой. На опережение, так сказать. И если раньше я не понимала и даже в какой-то степени гордилась тем, что у меня такая боевая сестра, то теперь вижу, насколько отвратительна моя близняшка как человек.
– Олег мой! Советую зарубить это себе на носу, Веснушка , – издевательским тоном произносит Лола и с насмешкой во взгляде поправляет воротник моей джинсовки, накинутой наспех. – Чтобы между нами ни происходило, он всегда любил и будет любить только меня. Если ты хочешь побыть его временной заменой, тряпочкой, в которую он сморкнется и выбросит, то пожалуйста. Я даже мешать не стану. Но знай: наигравшись с тобой в «любовь», Олег сам приползет обратно и будет на коленях умолять меня вернуться, – хмыкает она, разводя руками.
Мне нечего ответить на ее тираду. Грудь жжет так, что хоть пожарных вызывай.
Я знаю, для чего сестра все это наговорила. Но семя сомнения все равно поселяется в моей голове, потому что Олег всегда, при любых обстоятельствах, выбирал Лолу. Какие бы красотки вокруг него ни вертелись.
Тут близняшка права.
– Чего застыла? Беги, подстилка. – Она грубо разворачивает меня за плечи и пихает вперед. – Передавай Олегу от меня большой и пламенный привет.
Ее слова пробираются глубоко в душу. Режут без ножа. Огрызаться с сестрой и дальше в попытках достучаться просто нет сил. Как и нет сил идти куда-то. Поэтому я просто стою посреди тропинки, застыв, и уже даже не плачу.
Ситуация патовая. Все внутри меня противится и болезненно ноет при мысли о том, что, так или иначе, придется возвращаться домой. Но идти мне попросту некуда, а долго прятаться в лесу не получится.
Отчаяние и безвыходность захлестывают с головой и, чтобы не свихнуться, я заставляю себя сделать шаг. А затем другой. Чтобы пойти и сделать то, что собиралась, – порисовать. Чтобы унять эту беспросветную боль в сердце и хоть немного успокоиться.
И только потом можно будет подумать, как жить дальше и как выбраться из кипящего котла ненависти родных мне людей.