Глава 32

Что касается малых народов и их верований, то в научном обществе давно уж сложилось и устоялось мнение, что верования эти, как и сами народы, примитивны до крайности. Что и быт их, и обычаи, сказания, легенды, всё то, что мы именуем культурой в широком смысле этого слова, культурою является, но как бы второго сорту, во всём уступающей нашей. То тут, то там вновь звучат призывы о необходимости «цивилизовать» несчастных, пусть даже они того не желают, но единственно от собственной глупости…

Из выступления в «Императорском географическом обществе» князя Д., известного путешественника, исследователя и этнографа

Вдруг как в сказке…

Знавал я одного умника, который утверждал, что, мол, детские сказки на самом деле придуманы не для развлечения, а чтоб детишек пугать. Вроде как предупреждение, что не надобно лезть, к примеру, в странные тёмные подвалы.

Верю. Очень охотно верю.

Дверь и вправду открылась с душераздирающим скрипом, от которого по спине мурашки побежали. Нет, я бы и не полез. Я бы эту дверь и прикрыл, и подпёр каким комодиком, потяжелее. Да только если прячется там, внизу, какая тварь потусторонняя, комодик ей не помеха. А значит, надо поглядеть.

И Тьма первой скользнула на ступеньки.

Надо же, свет имелся.

Лампочка болталась под потолком, нервно помигивая. И наши с Мишкой тени вытягивались по стенам, передразнивая каждое движение. Идём.

Благо, недалече.

Ещё одна дверь, на засове. И Тьма ворчит, но пробирается в щёлочку, а Призрак — за ней.

— Почему они тебя слушаются? — Мишка не выдерживает. — И две сразу. Меня учили иначе.

Верю охотно.

— Потом.

Я снова морщусь, потому как сознание расслаивается.

Подвал.

Энергия. Какая-то муторная, тяжёлая. Общее ощущение вязкости, будто тени попадают в кисель. И это их пугает.

Комната.

И я уже видел такую. Точнее очень похожую. Каменный пол. И круг.

И…

— Твою ж…

Здесь, в самом центре круга, опутанная драгоценной паутиной, висела девушка. Точнее в первое мгновенье мне показалось, что она просто парит над полом. Потом уже я заметил и крестовину, и жгуты веревок, на которых та держится.

Патрубки какие-то.

Банки.

Камни.

Главное, что девушка была жива. Пока.

А больше живых тени в подвале не чуяли, как и тварей.

— Мишка, — я глянул на братца, прикидывая, как бы сказать помягче. — Там… ты только не лезь напролом. Сперва разобраться надо, потому как… такая хрень. Артефакторная.

Тени видели больше людей.

И искорки, что разбегались по кругу, чуялось, не сами собою возникли. И патрубки эти не для красоты торчат, потому что внутри другие искорки виднеются. И в целом-то сооружение странное, к которому хрен поймёшь, как подступиться. А подступаться надо, пока девица ещё дышит. Конечно, так-то она нам совершенно посторонняя, но и бросать её неправильно.

Засов сдвинулся легко. И дверь отворилась уже безо всякого скрипа. Свет здесь тоже имелся, лампочек вон целую связку повесили.

— Стоять, — я перехватил Мишку, который, конечно, ломанулся девицу спасать. — Куда?

— Так… извини. Да. Ты прав. Надо разобраться, хотя… тут артефактор нужен.

Во-во. Или хотя бы подумать. А то наступишь на узорчик, и пол треснет, заодно границу мира проломивши, или ещё чего. Даже если просто коротнёт, то мало не покажется. Магия — детям не игрушки.

Мишка присел у узора и пальцем тыкнул.

Зажмурился.

Кивнул.

И поднялся.

— Контуры изолированные.

— И?

— Надо вытаскивать её. Она вообще живая?

— Пока да, — я принюхался.

Пахло в подвальчике знакомо так, лилейно, а стало быть, девица или готовилась отправиться в мир иной, или тут кто-то помер до неё.

— Тогда…

Мишка отступил.

Огляделся.

Взгляд его скользнул по паутине, в которой то тут, то там поблескивали глазки драгоценных — во всяком случае, с виду — камней. Потом к ряду пустых бутылок, что выстроились у стены.

К стойке, на которой крепилась ещё одна. Ага, так и есть. Из паутины выныривали трубочки, что в эту стойку уходили. В бутылке же, закреплённой меж двух камней, проскакивали искорки. Изредка снизу, в вязкой жиже, бутыль заполнявшей, появлялся пузырёк, который и устремлялся к поверхности. Бульк получался почти беззвучный.

Мишка присел у агрегата.

А потом, сунув руку куда-то под нижний камень — а мне он показался закреплённым намертво — что-то там нашарил. Бутылка снова булькнула, а потом накренилась, чтобы упасть прямо Мишке в руки.

— Перекрыл движение потоков, — сказал он так, будто это что-то объясняло. Но на всякий случай я кивнул с умным видом. — Сейчас система должна отключиться.

И вправду огоньки на полу замедлились и погасли.

А потом что-то заскрипело, заскрежетало, и тело стало опускаться, паутина же — подниматься. Серебряное облако утянуло куда-то к потолку.

— А как ты…

— Он явно не собирался возвращаться в ближайшее время, — Мишка поставил бутыль у стены и поднялся. — Не знаю, как надолго уехал, но мёртвое тело кому-то пришлось бы убирать.

Ну да, неубранные покойники начинают пованивать. Это не считая, что порой и в процессе смерти всякое там происходит, что чистоты и красоты не добавляет.

— А местные обитатели не показались мне в достаточной мере образованными, чтобы доверить им тонкий механизм. Следовательно, способ отключения этой штуки должен был быть простым. Рычаг или вроде того, что-то вроде него, такое же примитивное.

Тени ворчали.

А Мишка уже подошёл к лежащей девушке и прижал пальцы к шее.

— Живая, — сказал я ему.

Пока.

Дышать она дышала, но как-то сипло и часто. Лицо её осунулось, щеки ввалились. Да и кожу покрывал мелкий липкий пот.

— Погоди… так, надо её вытащить. Помоги с ремнями. Туго затянули. И дверь прикрой.

Раскомандовался тут. Но возражать я не стал. Разбираться надо, потому как, чуется, нежданно-негаданно мы нашли именно то, что искали.

Того.

Только вот упустили. И что теперь? Засесть и ждать возвращения? Сколько? Или… он же велел кому-то там что-то там доставить. Пожалуй, теперь у меня будет, о чём побеседовать с хозяином этого милого места. Надо сказать Еремею, чтоб погодил и не угробил ненароком.

И Таньку сюда привести. Не в подвал. В дом.

Тут тепло и кормят.

И глядишь, если хорошо по закромам пошарить, целительские артефакты отыщутся. Должны бы. Всё это я изложил Мишке, занятому распутыванием ремней.

— Да. Пожалуй. Ты прав… действуй.

И девицу поднял.

Бережно так.

— Я её знаю, — сказал он тихо.

А вот это уже хуже.

— В Городне нас представляли. Это племянница городского главы.

Вот тут я присвистнул. Это… это выходит, что не просто так девка? А племянница… они там совсем страх потеряли? Её ж искать будут. Если уже не ищут. А если ищут, то… не придут ли сюда?

Рано или поздно придут.

Место ведь известное, и властям — тут я готов был поклясться — тоже. Что ж, стало быть, ожидание отменяется. Надо отогреваться, мыться, отдыхать и валить.

За Татьяной отправился Еремей, сказавши, что его знакомец обождёт. А вот детям в тепло надо. И тут я не стал спорить.

Пока Еремей ходил, я делом занялся. Отволок тела за сарайчик, чтоб глаза не мозолили. И в сарайчик заглянул. Во все. Осмотрел найденные машины, отметив, что, может, выглядят те развалинами, но вот изнутри ничего, вполне приличные. Грузовик с широкими колёсами так и вовсе глянулся. В кабину мы не влезем, но вот кузов просторный, и тент поверху имеется, который защитит, что от дождя, что от снега. Внутрь же одеял перетащить можно.

Подушек.

И в целом всякого-разного. В любом случае лучше, чем ногами.

Теперь ещё с документами решить бы… хотя если не соваться на главные дороги и как-нибудь местечковыми, просёлочными, то и без них сколько-то проедем.

— Савелий, — Михаил сам отыскал меня.

— Тут я, — я заглушил мотор. — Чего?

— Эта девушка… что мы с ней делать будем?

— Понятия не имею.

— Но… — братец нахмурился. — Мы её не можем оставить тут.

— Не можем, — согласился я. Оставлять полуобморочную девицу в доме, полном трупов, действительно не самая гуманная затея.

— Но и брать с собой тащить, в Петербург…

— Тоже фигня.

— Она пока она спит. И я сделаю, чтобы спала и дальше. К счастью, её душа не успела уйти далеко.

— Что там вообще было-то?

Я вышел из сарая и огляделся. Ага. Еремей в воротах. Танька, Тимоха и Метелька тут же. Метелька возится, толкает створки. Правильно, двери закрывать надо. А вот на охрану теней выпущу.

— Сложно сказать. Она истощена. Её энергетические контуры начали разрушаться, как и в целом тонкое ядро. Я никогда такого прежде не видел.

— Я тоже.

— Ты очень странный, — братец не сводил с меня взгляда. — Возможно, тебе пришлось рано повзрослеть. Но ты ведешь себя не так, как должен.

Ну да. Палюсь. И каюсь.

— Претензия?

— Нет. Скорее мне сложно привыкнуть к твоим манерам. Но я постараюсь. Что до девушки, то не могу пока объяснить. Шаманы видят мир иначе, чем обычные люди. Или дарники. Мой дед был тем, с кем говорили духи. Не только предков или ушедших, но и те, что живут на вершинах гор. Матушка говорила, что их крылья горят небесным огнём. Их дыхание рождает бури. Их сердца — зеленые камни, в которых сохраняется сама суть Вечной Зимы. И чем старше дух, тем больше его сердце. А ещё она сказала, что сильный шаман способен взять это сердце, если отдаст духам взамен что-то очень важное. Её отец собирался отдать её.

Вот чую эту семейную сказку мне сейчас не просто так рассказывают. А потому машу рукой Метельке, мол, в дом идите.

— Он сам отвёл её на вершину Белой горы. Он напоил её отваром из семи трав. Он смазал её лицо жиром, а в руки дал чашу со свежей кровью. И мать говорит, что сидела там, зная, что умирает. А когда спустился дух, она посмотрела в его глаза. И те были белы, как первый снег.

Нет, нам тут только духов не хватает.

— Она говорила, что её охватил и ужас, и восторг. И ещё она слышала его голос, и отвечала. Она не помнит, что именно дух говорил ей. И что она говорила ему. Но когда очнулась, в пустой чаше, где была кровь жертвенного оленя, лежал камень.

— Дай угадаю. Она отдала его?

— Она собиралась спуститься, но начался снегопад. Когда дух умирает, всегда идёт снег. Долго. В тот раз снегопад длился семь дней. Но она нашла путь. А ещё — чужаков, которые решили, что достаточно сильны, чтобы подняться на самую вершину. Многие из тех, кого занесло снегом, были уже мертвы.

Но не все.

И чудесное спасение состоялось. В результате, как понимаю, Илья Воротынцев преисполнился благодарности и назвал спасительницу сестрой. А она, прикинув, что возвращаться к папеньке-шаману не вариант — вдруг бы решил повторить удачный опыт? — сменила место жительства.

Почти хэппи-энд.

— Так а с камнем что?

— С камнем… не знаю.

— В смысле?

— В прямом.

— Ты не спрашивал?

— Матушка сказала, что это не то знание, которым она готова поделиться.

— И ты не настаивал?

На меня поглядели с печалью, как на человека, которому надо было объяснить некую важную вещь, однако вряд ли доступную его пониманию.

— Кто я, чтобы требовать ответа от своей матушки[15]?

Эм. Действительно.

Не понимаю.

— Не дело детей осуждать родителей.

— Слушай, Мишка, а тебе воспитание на мозги не давит?

Вспыхнул. Прям подобрался весь.

— Я в том смысле, что оно, конечно, хорошо, когда человек политесы знает, но иногда они лишние. Вот… камешек непростой, так? И байку ты мне эту рассказываешь не потому, что вдруг язык зачесался. А значит, понимаешь, что оно тут каким-то боком прикручено…

— Каким-то, — Мишка криво усмехнулся. — Именно, что каким-то. Я начал этот разговор, поскольку мои способности ничтожны. Я не шаман и не должен был бы вовсе наследовать сил. Однако или воздействие то, или дар духа, или камень…

То ли звезды встали в нужную позу, когда наш папенька с маменькой его сошёлся. То ли сам папенька. Но это я при себе оставил, потому как всё же не стоит лишний раз человеческое терпение испытывать.

— Я вижу кое-что. Ощущаю. Смутно. Поэтому я просто не уверен, насколько я могу доверять себе и этому дару.

— Да говори уже.

— Мне кажется, что девушка подверглась такому же воздействию, что и твой брат. Точнее весьма схожему.

Мой? Наш он. И это про Тимоху?

— Так…

— Я не могу аргументировать свои ощущения, поскольку это именно ощущения. Ничего конкретного, но…

— Что-то есть?

— Да. Именно, что-то… — он щёлкнул пальцами. — Тем более, что предыдущее… то есть изначальное или правильнее будет сказать первое воздействие случилось довольно давно. И Тимофея лечили. Целительская энергия, даже направленная просто наугад, заставила организм восстанавливаться. А значит, следы воздействия начали затираться. Или правильнее — размываться. Это как над раной нарастает кожа, мышцы. Или вот кость срастается, хотя составлена неправильно.

Доходчиво.

— А потом он попал под второй удар. Света.

— И кость не выдержала?

— Да. Но Свет не навредил. Я бы сказал, что он вскрыл рану, вот как ты Еремею. Вычистил. Выжег. И в то же время снова разрушил связь души и тела. И на сей раз куда глубже, сильнее, чем изначально. У этой же девушки изменения лишь начались. И это хорошо.

— Для кого?

— Для неё. Она сильно истощена, но в целом не стоит опасаться, что она погибнет или лишится дара. Отдых и целитель помогут. И для Тимофея хорошо. Я теперь вижу, откуда началась болезнь.

— И сможешь вылечить?

— А вот здесь обещать не рискну.

Славный он. Честный.

— Ты говорил, что он всё равно страдал. Случались приступы. И я ощущал… неладное. Скажем так. Следовательно, его восстановление шло неправильно.

— Перелом срастался криво?

— Да. В теории теперь кость опять сломали. И если её поставить верно, то… правда, я не знаю, смогу ли.

— А варианты? Целителя искать?

— Тот, кто работал с ним, был хорош, если Тимофей протянул столько. Целитель не поможет. Шаман нужен.

— Ну… — я глянул на мрачно-торжественную физию братца. — Тогда нам, можно сказать, повезло. У нас вон один имеется.

А ещё подвал с установкой.

И человек, который просто жаждет со мною побеседовать. А вдруг и вправду скажет чего полезного.