Глава 11

Глава 11

Сенаторской ревизией установлено, между прочим, что интендантство покупало у фирмы Тиль сапоги для солдат, солдаты вследствие негодности сапог, продавали их скупщикам по 1 ₽ — 1 ₽ 50 к. за пару, скупщики — фирме Тиль за 2 ₽, а фирма Тиль — опять интендантству по 5 ₽ 50 к. — 6 ₽ Это новое доказательство шаровидности будет передано в соответствующее учреждение по рассмотрению географических безобразий.

Новости Петербурга

Скрип.

Скрипит снежок под ногами.

Скрип-скрип.

Шаги неспешные. И глаз открывать не хочется, но надо. Я и открываю. И почти не удивляюсь, что снег идёт. Что нет тёмных сводов пещеры, что есть серое-серое небо, не злое, скорее спокойное. И воздух ледяной вычищает из лёгких вонь, вымораживает и дрянь, которая собралась в теле.

Я обернулся.

Надо же, какая встреча. И не удивлён.

— Доброго… пусть будет дня, — сказал я и поклонился, потому что ей, той, которая босиком ступала по белому снегу, поклониться было незазорно. — А остальные где? У меня ведь получилось?

— Получилось, — Мора выбрала обличье девушки-подростка, такой хрупкой и тонкокостной, длинношеей и глазастой.

— Это хорошо. Тварь такая… здесь столько разных и всяких, что даже теряешься как-то. Там, дома, ничего подобного не было. Ну или я не сталкивался. Уже ни в чём не уверен, честно говоря.

Вдруг да и были? Просто прятались лучше.

Снег падает крупными хлопьями, занося цепочку следов.

— А вам не холодно? — потому что смотреть на босые ноги как-то… не знаю.

— А тебе?

— Нет, пожалуй, — я прислушался к ощущениям. — Спасибо.

— За что?

— За дар. Очень, как понимаю, своевременный. Без него могли бы и не справиться. А… у неё и вправду осталось душа? У того создания?

Платье на Море какое-то странное, такое, вроде рубашки длиной чуть ниже колена, широкой и прямой, с рукавами-трубами. По подолу узор вьётся, а с пояса, который эту рубашку прихватывает, свисают нити-веревочки, и на них уже — черепа.

Не человеческие: звериные, птичьи, мелкие и желтоватые.

— Извините, человеком её назвать как-то уже и не назовёшь.

Мора чуть склонила голову на бок.

— Хочешь поговорить? С ней?

— А она меня не сожрёт?

А то как-то тут ни теней, ни некромантов, одна лишь снежная пустыня во все стороны.

— Боишься?

— Не без того. Выяснилось вот, что я тут не самый могучий. А это отрезвляет.

Смех у неё звонкий и ломкий, что лед в руках. А пальцы с чёрными — замечаю только сейчас — ногтями хватают снежинку, подносят к губам и дуют.

Анечка…

Чтоб.

Прям усилие приходится совершить, чтобы не отшатнуться.

Спокойно. Уж Море-то убивать меня не за чем. Да и душа эта стоит, тиха и смиренна. В белом платье, в туфельках расшитых, тех самых, которые Карпом Евстратовичем куплены. Глаза опустила. Ручки сцепила. И не шевелится.

— Спрашивай, — разрешила Мора. — Позволяю. Ответит правду, но…

— Не всю?

— Душа давно уже начала перерождаться, — Мора взяла девицу за подбородок и развернула другой стороной, провела ладонью по лицу, стирая черты, будто нарисованные. И из-под них выползло, выглянуло… не лицо.

Харя?

Звериная? Или нет, у зверей морды по-своему красивы. Это же было настолько уродливо, что меня замутило. Лоб и веко начали оплывать, потекли складками, скрывая глаз. Щека провалилась и треснула, через дыру виднелись желтоватые зубы.

— А с душой и личность утратилась, и память, если сохранилась, то не вся.

— Ты меня слышишь? — задал я вопрос.

— Да, — ответила Анечка, не поднимая глаз. — Слышу.

— Ты говорила, что человек, который был внизу, одной со мной крови.

А вариантов здесь немного.

— Что с ним стало?

— Он умер.

— Но его нет среди мёртвых.

Мора кивнула, подтверждая.

— Возможно, он умер окончательно.

— Это как?

Нет, я понимаю, что нынешний мир оставляет варианты, прямо даже слишком много вариантов оставляет нынешний мир, но хотелось бы конкретики.

— Установка. Та, которую делал мой отец. Запуск состоялся. Но пошёл не по плану, — голос Анечки лишён эмоций. — Я многого не знаю. Не понимаю. Это сложно. Но Ванечка рассказывал. Ты… найдёшь его?

А вот теперь в голосе промелькнула если не надежда, то тень её. Этакое эхо эмоций.

— Найду. Постараюсь. Всех постараюсь найти.

— Сделай мне подарок, — Мора сняла с пояса птичий череп с длинным чёрным клювом. — Отдай мне его душу.

— Отдай, — присоединилась к просьбе Анечка. — Я виновата. Я много дурного сделала.

Ну да, самое время осознать и раскаяться.

— В ту ночь он меня действительно спас. А я действительно убила. И почувствовала на страх, но радость. Он же понял. Он ввёл меня в круг избранных. Он вложил в мои руки нож. Он помог мне отворить кровь жертве и разделил со мной чужую смерть. И дал мне то, что изменило саму мою суть.

Она подняла не руку, но кривую птичью лапу, прям как те, куриные, что продают пучком за копейку.

— Он вёл меня к моему безумию за руку. А потом предал. Убей его.

Маньяки, такие маньяки.

Смерть, похоже, её не слишком изменила.

— Постараюсь, — сказал я, потому что обещания — дело опасное, их же выполнять придётся. Нет, свернуть Ванечке шею — это поступок правильный, но когда и как получится, тут не угадаешь.

— Он поил меня чем-то. Говорил, что это сила. Истинная сила. Что она для избранных. И мне становилось хорошо. Когда… приносишь жертву, то её силу нужно направлять. Тот, кто наносит удар, получает часть, но прочее собирается. Хранится. Это лишь один из способов. Старый. Реконструкция европейских ритуалов. Переработка. Переосмысление. Прост в исполнении, но высокие потери. Поэтому нашли другой.

Теперь она говорила быстро. Отрывисто. А я не перебивал.

— Машина. Извлекает силу из тварей кромешного мира. Переводит в обогащённый раствор. Концентрат. В качестве основы используется сыворотка крови.

— Человека?

— Лучше всего. Можно и животных, но тогда потери выше.

Папенька?

— Раствор усиливает способности, однако лишь у Охотников и потенциально иных носителей тёмного дара. При этом не происходит дестабилизации. Я слышала. Так говорили. Не понимаю. Помню.

Уже хорошо. Хоть что-то она помнит.

— Он использовал неизвестные принципы. Добыл источник информации. Иной. Отличный.

Пальцы Моры сдавили череп, оставив от него лишь труху.

Интересно, она сама папеньке книгу дала?

— Скрывал. Долго. Но потом сказал. Не хотел делиться. Для Охотников и только.

— А охотников среди Мастеров много?

— Не знаю. Я лишь с несколькими знакома. И то лиц не показывали. Рук не показывали. Когда меня приняли в Подмастерья. Торжественно. Зал. На мне белые одеяния. На подмастерьях — алые. Мастера в чёрном. Золотые маски под капюшонами. Жертва. Я принесла её своими руками. Я доказала кровью желание служить.

Чтоб их… всех их.

Культисты.

И тут… не знаю, одобрят меня или нет, но эту заразу надо выводить радикальнейшим образом. Чтоб и мысли ни у кого не осталось. Кстати, а Ворон как раз о жертвах и жертвоприношениях ни словом не обмолвился. Скрыл? Или не знал? Скорее второй вариант, потому что слишком уж он чистоплюй в некоторых вопросах.

— Моя задача была присматривать за Карпом Евстратовичем. Заглядывать в документы, если получится. Запоминать, что написано. Докладывать. Искать в гимназии тех, кто может присоединиться. Доставлять посылки.

— Какие?

— Адреса разные. Не помню. Уже не помню. Аптека была. На Никольской улице. Аптекарь с усами и баками. От него пахнет карамелью. Надо сказать, что я ищу трёхцветную карамель для тётушки, но денег не имею, а потому готова выполнить работу. Получала пакет. Относила. Не помню.

— Она не врёт, — сказала Мора. — Память связана и с душой в том числе.

Ладно.

Поищем этого усатого аптекаря. Хотя и сомневаюсь, что найдём. Ну да чем судьба не шутит.

— После того, как я стала Подмастерьем, меня допустили в лаборатории. Я мало умела, но слушала. Я хотела стать Мастером. Училась.

Её бы энергию да в мирных целях.

— Слышала. Была маленькая машина. Опытная. Проводили. Удачно. Но сложно и долго. И тоже большой расход энергии на запуск. Долго пытались построить большую. Больше машина. Больше мощность. Больше тварей. Больше состава. Проект сложный. Объединились. Споры.

Даже так.

И снова подтверждает, что кто-то там сверху руководит всею этой шоблой.

— Он, тот, кто твоей крови, не хотел понимать, что принцип применим к использованию в другой сфере. Это сказал наш мастер. Люди могут быть источником энергии для других людей. Нематериальная компонента дара при использовании носителя даёт концентрированный раствор…

Анечка запнулась и скукоженные пальцы её нервно дёрнулись, будто она пыталась кого-то ухватить.

— Не помню. Опять. Кто говорил? Кому? Не мне. Я была позже. Потом. Когда сделали прототип. Не большой. Маленькой. Но в нашем мире. Работающий. Успешный. И применяли. Но во время общей работы он узнал. Меня… — она наморщила лоб и всё лицо поползло, как будто вторая уродливая половина желала стереть остатки нормального облика. — Да. Помню. Меня привлекли, чтобы переписывать чертежи. У меня хороший почерк. Давали задание. Большой лист. Расчерчен. На маленькие. Нужно очень точно перенести рисунок. Долго. Медленно. Я работала. Говорила отцу, что нашла подработку, что учу детей. Работала. Я работала. Работала я.

Она запнулась, явно поняв, что потеряла нить мысли.

— Тихо. Про меня забывали. Я так думаю. И он пришёл. Однажды. Ругаться начал. Сказал, что не для того строил, чтобы люди убивали людей. Что машина — для освоения того, другого мира. А ему сказали, что потенциал у неё гораздо выше.

И шире.

И больше. И вообще, нечего себя ограничивать какими-то там тварями кромешными, когда тут, в мире, людей тьма тьмущая неосвоенная.

— И что его вариант рунного рисунка улучшает стабильность. Что она позволит покончить с примитивными жертвоприношениями.

Заменив из на высоконаучный процесс переработки людей в жижу?

— Это та самая компонента, которая требовалась для качественного прорыва. И новый рецепт, наконец, избавится от негативных побочных эффектов. Но я не поняла, о каком прорыве идёт речь.

Уж не о том ли, который связан с эликсирами сложной нумерации? Или о другом, где твари и люди сошлись в одной точке?

Или о третьем? С машинами и подвалами, и похищенными дарниками? Только Анечка умерла давно, раньше, чем Одоецкая попала в тот подвал. И значит, прорыва не случилась. И очередной рецепт сохранил свою побочку.

— Он сказал, что это опасно. Что всему есть предел.

Ага, спохватился, нечего сказать.

— Потом они ушли. И я не поняла, чем всё закончилось.

Полагаю, что ничем, если строить ту штуку всё же начали.

— Когда ты увидела его снова?

— Уже там. За решеткой. Я должна была наблюдать за отцом. Направлять его. И подать знак, если что-то пойдёт не так. Он дарник и очень сильный. Его ограничивали. Но ограничители снимали. Нужно было сделать так, чтобы он работал. Чтобы старался. Ничего не испортил. Мне было обещано, что его отпустят. И брата тоже.

Ну да, таким обещаниям ведь можно верить.

Ладно, это я так, ворчу.

— Я узнала его. Того. Под маской. Пусть и не сразу. Ванечку сразу. А его — нет. Но потом — да. Там нечем заняться. Приносили книги. Вещи. Разное. Но всё равно заняться нечем. А он постоянно с отцом был. Он руководил. Показывал. Пластин много, монтировать нужно в определённом порядке. Я как-то попросила посмотреть, сказала, что не хочу оставаться без отца. Мне разрешили. Но ничего интересного. Только отец всё… разговоры такие. О душе. О Боге. О том, что всё это не останется без последствий. И чтобы нас отпустил. Он был хорошим отцом.

А вот она — не самой лучшей дочерью, что тоже не такая и редкость.

— Я взялась помогать. Простое что-то. Держать пластины. Раскладывать их. Тишка тоже. Сказала, что втроём справимся быстрее. И отцу спокойней, когда мы рядом. Что убежать не убежим. Здесь бежать некуда.

Чистая правда.

— И сперва за нами смотрели тщательно. Потом привыкли. Тот, который придумал, он стал прислушиваться к отцу. Спрашивать совета, когда стыковка не шла, сам что-то показывал. И я видела, как они обмениваются взглядами, как он смотрит на нас. И видела, что ему не нравится происходящее.

Ну, стало быть, при всём своём сволочизме папенька остатки человечности не утратил? Или как это понять-то?

— Потом они начали шептаться. С отцом. Не часто. Раз слово или два… и понятно, что не о деле.

— И ты выдала?

— Я знала, что за ним наблюдают. Что его считают ненадёжным. Он и был нужен, чтобы завершить монтаж, запустить установку. Ванечка сказал, что он… он уже приговорён. Вопрос времени.

И снова не удивляет.

Подобная игра требует постоянной смены фигур.

— Я испугалась, что если отец послушает, если решится, то он и Тишка тоже погибнут.

— А ты?

— Я верила, что нужна.

Была.

В этом всё. Она была нужна, чтобы подобраться к отцу, контролировать его, чтобы испытать новый состав, но и только. И да, того, кто убрал девчонку, я понимал прекрасно. К чему оставлять потенциальную проблему? Вдруг бы в ней потом совесть проснулась? Или горячая любовь к погибшим родственникам? То-то и оно. Их приговорили с самого начала, и Глыба это понимал. А вот Анечка…

Заблуждалась? Скорее уж верила в собственную важность и исключительность.

— Хорошо. Потом что?

— Потом. Я присматривала. И папеньке говорила, что не верю этому. Что никому нельзя верить. А он успокаивал. Он думал, что мне страшно. Но стал разговаривать больше. Чаще. С тем. С другим. Меня и Тишку перестали выпускать. Отец сказал, что помощь не нужна, что всё установлено, осталось лишь сгладить стыки и проверить течение потоков. Тонкая работа. Калибровка. И займёт она несколько недель. Но это не правда. Они калибровали по мере выкладки. Я всё-таки давно с папой, знаю, как он работает. И да, доводка нужна, но точно не такая долгая. Он никогда не укладывал третий слой, не уравновесив первые два идеально.

И она всё же решилась взглянуть на меня. А я удержался, чтобы не отшатнуться. Глаз у неё один, второй почти потерялся, но и тот, который есть, пугает. Он чёрен, будто сама бездна смотрит.

— Ты сказала своему…

— Ванечке? Да. Я сказала. Я ошиблась. Я думала, он любит меня.

А он использовал. Как она использовала родных. И финал закономерен, и мне её совсем не жаль. В отличие от её отца, который, конечно, совершил глупость, но глупость и подлость — это совсем разные вещи.

— Я подала знак. И принесли лимонад. В нём — сонное зелье.

— Дальше.

— Тоша пил. И отец. Я отказалась. Уснули сразу, — её речь стала прерывистой, предложения — краткими. — Тот, другой пришёл. Пытался разбудить. Потом открыл дверь. Поднял Тишку. Хотел вынести. Ванечка ждал. И не один. Он привёл ещё двоих Мастеров. Свидетелей.

И папенька попался с поличным.

Только вот интересно, как он позволил себе попасться? У него же тень имелась, а уж она должна была ощутить присутствие чужих. Или…

— А тень была? У того человека, о котором ты говоришь.

— У всех есть тень.

— Нет. Другая. Он охотник. У него была тень?

— Нет.

— Ты уверена?

— Да. Он её потерял.

Это в принципе возможно? Выходит, что возможно. Но мне от одной мысли о таком становится дурно. И да, Тьма и Призрак — не просто существа, которых я подчинил. Они часть меня?

Часть.

И немалая.

И дело не в душе, связи. Просто я не представляю, что могу лишиться их и остаться жив. Или вот Тимку если вспомнить. Физически он был здоров, но вот разум страдал. И явно зависел от состояния Бучи.

— Откуда ты знаешь? — этот вопрос был важен. И Анечка нахмурила лоб. Потом покачала головой.

— Не помню. Сказали. Ванечка? Наверное. Да. или нет? Но было такое, что… сапожник без сапог, охотник без тени… шутка. Он не смеялся. Я действительно не помню.

Что ж, что-то с папенькой произошло. Но это не повлияло на его разум. Почему? Ладно. Потом разберемся.

— Хорошо. Что было дальше. Его поймали. И?

— Увели.

— Куда?

— К стеле. Ванечка сказал, что вина велика, но он понимает. Что все мы люди и сердце не каменное. Что говорил с Великим мастером и тот тоже против лишних жертв.

Ага, и вообще за мир во всём мире.

Интересно, папенька поверил? Сомневаюсь. Уж он-то не наивная девица.

— Но в доказательство своей верности он должен устроить запуск. Сделать… так сделать, чтобы стела заработала. А ещё отдать книгу. Точнее наоборот. Сперва сказать, где находится книга, а потом запустить. Что как раз успеют пройти… тот, другой, он говорил, что книга в мире явном, что в него не выйти, нужно возвращаться. И в город, и там уже идти в дом, где он живёт.

Не он, а Савка с матушкой.

— А Ванечка сказал, что тот лжёт, что Ванечка в курсе его семейной способности.

Так.

Я вот не в курсе.

— И что он знает, что тот может проложить свою дорогу. А он ответил, что мог. Раньше… да. тень. Он сказал, что мог раньше, пока была тень. А теперь не может.

Врал?

Или недоговаривал?

— Но он согласен. Сперва запуск. И Ванечка убедится, что всё работает, как должно. Потом же они поедут за книгой.

Только не доехали.

Точнее папенька не доехал.

А вот способность — это про выход на ту сторону? Надо будет у Тимохи поинтересоваться. Точнее убедиться, что я правильно всё понял. Тогда укладывается.

И оба Тимохиных провала.

И…

— Дальше?

— Плохо, — она подняла руки и обхватила голову. — Я хотела пойти с ними. Но Ванечка сказал, что потом. Что надо подождать. И надо соответствовать. Что всех унесут, и я должна очнуться, как они. Дал выпить зелье. Я уснула не сразу. Я не хотела засыпать. Слушала. Что-то случилось… сперва были крики, вопли. Не человеческие. А как в зоосаду, знаете? И люди тоже говорили. И кто-то даже ругался, но сложно понять, когда не видишь. Потом началось. Всё дрогнуло так, поплыло. Стало плохо. Очень. Меня вырвало. И потом… темно-светло. Сила какая-то. Кто-то закричал. Страшно-страшно. И потом грохот, знаешь, такой, как будто кто-то куда-то бежит. В сапогах. Только не один, а много людей. И ещё свет. Белый. Страшный. И потом тьма. Тёмная. Страшная. Звук такой. Тонкий-тонкий. Как будто прямо в голове. И смех. Тот человек, он смеялся. Понимаете? Жутко-жутко.

— А потом?

— Потом меня не стало, — ответила Анечка. — А когда очнулась, то было тихо. Тихо-тихо. И темно. И папа меня звал. Тишка плакал. И пытался выбраться. Папа тоже пытался. Но у него почему-то не осталось сил. Совсем-совсем. И у меня. Ни капельки. Не из-за блокираторов. Просто не осталось. Если бы хоть что-то… даже дышать было тяжело. Будто из мира вокруг всё выпили. И воздух. Он душный. Он пустой. Я пыталась говорить, а звук не держит. Разве бывает, чтобы воздух не держал звук? И я ждала. Я ждала, чтобы Ванечка пришёл. А он не шёл. И никто. У папы жар начался. Тишка хотел выбраться, но застрял. И умер. А я просто лежала. Ничего не хотелось. Лежать и только. И так я умерла. А потом вы пришли и обратно позвали. Вот.

Вот.

Такой вот полный вот.