Глава 43

Глава 43

На Можайском шоссе состоялись испытания велосипеда с парусами. Два треугольных паруса, поверхностью около квадратного аршина каждый, приделываются к обеим сторонам заднего колеса велосипеда. Ездок, при помощи бечевок может устанавливать парус в зависимости от направления ветра. Испытание дало благоприятный результат.

Спорт

Цеппелин содрогнулся. И это была не та дрожь, которая от деформации корпуса, это дрожал весь мир. И его дрожь отозвалась и в моём теле. Рядом сипло выматерился Шувалов. И брат Государя добавил пару новых выражений, доказав, что Романовы во всем лучшие.

И…

В какой-то миг я перестал существовать.

Был и нет.

И потом снова стал. Но при этом чувство небытия никуда не делось. А с ним пришла слабость. Взвыли тени… обе… и от воя их пространство пошло рябью, а мир вокруг стал нарисованным. И люди в этом мире тоже… только я мог двигаться, а они — нет.

Странно так.

Наброски.

Государь… и человек рядом с ним. Обе императрицы, поблекшие, серые и неуловимо похожие друг на друга. А чем — не пойму.

Брат государя, который выглядит нелепо. Момент поймал его в движении, как бывает с неудачными фотографиями. И выражение лица перекошенное такое, то ли закричать собирается, то ли снова выматериться.

Но интересовали меня не они.

— Отец? — я оглянулся. — Ты ведь где-то здесь? Я провалился?

— К сожалению, — он появился рядом. — Ты уже бывал здесь.

— А они?

— А они существуют в другом потоке времени и пространства, но души… да, да, я буду использовать этот термин, раз тебе привычней, не имеют опыта существования вне плоти. И потому стабильны.

Эм. Это хорошо, наверное?

— Женька убил Государя, — наябедничал я папеньке. — А должен был остаться внизу.

Отца новость не удивила и не поразила.

— Что ж, закономерно, что мне не доверяют. Следи не за тем, кто убил, тем паче сильно сомневаюсь, что убить его так просто, а за тем, кто спасать станет. Если Роземский и планирует появиться, то сейчас. Ему не смерть нужна…

— А что?

Отец покачал головой.

— Он давно не видит во мне ученика.

— Как и ты в нём учителя.

— Верно, — он поднял руки и пошевелил пальцами. — Откат будет неприятным. И я допускаю наличие отдаленных последствий. В записях найдете…

— Ты… их передал?

— Передал.

— Как Тимофей?

— Отвратительно похож на моего отца. Крупный. Сильный. Умом не отличается. Но думаю, что мне удалось донести до него некоторые мысли.

Ну да, ну да…

Отец замер, прислушиваясь.

— Пора… ты всё сделал правильно. Теперь постарайся не сдохнуть.

Всегда хотел услышать подобное напутствие. Ещё и от родного папеньки.

— Всё-таки обидно будет, если моя кровь исчезнет, — добавил он. — Дети у меня не вышли, но, возможно, среди внуков или правнуков появится кто-то достойный…

Ага.

Всенепременно.

Главное, это достоинство вовремя заметить и в нужную сторону направить.

— А ты… явишься?

— Я должен был бы. Если зло не явится, то чего будет стоить победа добра?

Очередная философская муть? Самое время, однако. И папенька кривит губы.

— Приказ однозначен, но… боюсь, что мы все переоценили свои силы. И я в том числе.

Он поднял руку, посмотрел и покачал головой. И как это понимать?

— Они рассчитывают на то, что переход выпьет силы, что правда. И твои тоже. На помощь теней не надейся. И Романовы, и ты, и все, кто рядом, станут на некоторое время обычными людьми, — папенька заговорил очень быстро, а картинка слегка изменилась, будто более размытой стала. — Скуратовы думают, что это — часть представления. Я явлюсь… они видели, что я могу пользоваться переходом.

Пятна на коже стали чернее.

— Явлюсь и… меня убьют. Объявят безумным гением. Тем, кто хотел отомстить за Учителя…

— Того? Которого нам подсунули, якобы… ты его в жертву принёс?

— Да. Он заслужил. Все заслужили…

— Её прощение пытаешься получить?

— Скорее право сказать слово. Право на последнее слово многого стоит.

— А почему не Роземский?

— Не дотянулся. Он умеет прятаться… и не стесняется использовать чужие наработки. Так что… лицо у него может быть любым.

Спасибо за предупреждение.

— И дальше? Ты явился… и что?

— Меня убили бы. Это несложно. Я и сам почти мертв, — сказано это было на диво равнодушно. — Кто-то из Скуратовых в свите прячется… кто-то не самый значительный…

— Но убив тебя, он стал бы героем? Героем, защитником и спасителем всех?

— Да… так думают Скуратовы. Они бы подобрались к Романовым, а там…

Менталисты нашли бы способ устроиться. И да, мотивы простые, понятные, но…

— Они ошибаются, — когда отец улыбается, кожа на его лице растягивается и выглядит это странно. — Все ошибаются… и я тоже… они думают, что их дар, способности позволяют держать всё под контролем. Но… на самом деле они делают то, что нужно ему…

— Роземскому?

— Да. Он… я не так давно это понял. После перехода. Когда… когда снова получил возможность думать. Он каждому обещает то, чего тот хочет…

— Революционерам — новый мир, ученым — новую работу и свободу от морали, бандитом — легкие деньги и доход, Скуратовым — титул с властью… и кому-то из Романовых трон?

— Про трон не скажу, но да…

— А чего хочет он?

— Выясни, — отец пожал плечами. — Это уже не моя забота. Я… я сделал, что должен был. И тебе пора.

— Погоди, Светочка… вы её хотели убить или обратить?

— Светочка?

Он не понял.

Кажется, такая мелочь, как Светлана, не была достойна отдельного места в отцовских планах.

— Девушка. Ей принесли рисунки… детские…

— Это Скуратовы, — отец покачал головой. — Полагаю, пытались инициировать обращение магически инертного элемента, что должно было бы спровоцировать энергетический всплеск, который вызывал бы нарушение стабильности…

Башка болит.

— Инертный — это…

— Инертный — это инертный, — сказал он с немалым раздражением. — Нейтральный. Не восприимчивый к силе. Причём невосприимчивость эта абсолютна на уровне тварного мира, что отчасти гарантирует… — отец осёкся. — Это врожденное свойство. На таких людей не влияют внешние потоки силы. Что в свою очередь позволяет развиваться внутреннему потенциалу. В результате возникает своего рода разница давления внутреннего и внешнего мира. Что при превышении определенного порога приводит к разрыву, который сопровождается выбросом энергии, причем как условно-позитивного, так и условно-негативного ключа.

Это он научно обосновал феномен святости?

— Если выброс условно-позитивный, то он привлекает сущностей горнего мира. И порой возникает сопряжение…

И человек превращается в ангела.

Офигеть.

Нет, он гений.

Но чокнутый.

Чокнутый, мать вашу ж, гений.

— И исходя из имеющейся информации логично предположить, что их устроил бы любой вариант…

— Отвлекающий манёвр.

Все смотрят на Светочку, пока Евгений подбирается к государю, чтобы нанести удар и начать эту всю хренотень. Но я по-прежнему не могу понять — зачем⁈

— Именно. Хватит. Возвращайся, — отец направил ладонь и толкнул. — И будь осторожен. Я слишком поздно понял, насколько на самом деле безумен Роземский… думаю, и сами Скуратовы этого не понимают.

В себя я вернулся за мгновенье до перехода в реальный мир. И этого мгновенья хватило, чтобы перестать существовать и снова вернуться. А потом что-то загудело.

Захрипело.

Пятно вытянулось тоннелем, и тот, раздавшись в стороны, прошел сквозь стены. Я не видел, но я чувствовал, как он вытягивает из стен силу. И гаснут, осыпаются одна за другой руны. И железо стонет громче, чем люди. Стихает гул моторов.

И силы…

Силы вытянули из меня тоже. В какой-то момент я даже отключился.

И… я поворачиваю голову набок. Я лежу? Лежу. И не только я… Димка рядом. На боку, руки вытянуты, глаза закрыты. Дышит?

Дышит.

Орлов… тоже дышит.

Я перевернуться на живот.

— Г-гагры… — сип сбоку придаёт сил. — Мать вашу… как же я хочу в Гагры!

И хриплый этот голос окончательно возвращает меня к жизни.

— Дим… — я дотягиваюсь до Шувалова. Рука холодная, мокрая от пота. — Дим…

Живой ли?

А под руками расползается паркет, тает, будто… будто не дерево, но грязная ткань. Дешевая, к слову… надо встать.

Евгений?

Лежит, распластавшись морской звездой.

Зевс… чтоб, Димка расстроится. Груда костей… возможно ли его вернуть? И… сердце пронзил страх. Призрак? Мой Призрак!

Тьма?

Тьма отзывается сразу и разворачивает кольца, вытекая наружу, а Призрак выползает из складок её.

— Таню найдите, — я говорю вслух, хотя тени и без того понимают. И да, есть отклик. Птаха клекочет, жива… а ещё… быть того не может⁈ Получилось? У этого гребаного гения всё получилось?

Я поднимаю руку. Рана ещё кровит.

А…

Пирамидки нет.

Это её Карп Евстратович правильно сфотографировал. Хотя… ну его… тени ворчат. И Тьма делится силой. Как-то то ли от прежних переходов иммунитет выработался, то ли проклятье вовремя сожранное помогло, но Тьма почти не пострадала.

Призрак чуть сильнее, но хуже всех пришлось Птахе. И Тьма, окутав её облаком, недовоольно забормотала… а вот я пополз к Таньке. На четвереньках. Нисколько не героически, но… раз-два-три-четыре.

Масленица придёт и… и всем трындец.

Задержался у груды костей, чтобы вытащить клинок, который сунул за пазуху. Кости от прикосновения рассыпались с сухим стуком. Чтоб… надеюсь, получится оживить.

Но раз-два-три и четыре.

Масленица…

Так, мозги надо в порядок привести, насколько это возможно.

— Тань, — я дотянулся и дернул сестрицу за край платья. — Вставай. Пришло время совершать подвиг во имя родины…

— Я ещё посплю… — проворчала сестрица и повернулась набок.

Нет, я понимаю, что сон — куда интереснее подвигов, но это ж свинство, если так…

— Тань, а Тань… приехали. Конечная! Нас сейчас убивать будут…

— Пусть подождут, — сестрица отмахнулась и зевнула. — Сав… а мы где?

— Пока ещё в цеппелине.

Выражение глаз её становится осмысленным. Секунда-другая и Татьяна моргает, окончательно приходя в себя:

— Падаем? — уточнила она.

— Да вроде нет, — я прислушался.

Металл скрипел, скрежетал и как-то вот… не знаю, не было у меня доверия к крепости окружающих стен. Но и ощущения катастрофы тоже.

— Это хорошо, — сестрица села. И зевнула. — А я сон видела… что мы домой вернулись и всё хорошо.

Я бы тоже такой посмотрел.

Но кто ж мне позволит…

— Встаем.

Я обернулся. Брат Государя тоже пришёл в себя. Ну… относительно пришёл. Стоит на четвереньках, покачивается взад и вперёд, точно не понимая, куда именно ему двинуться, вперёд или назад. И нужно ли вовсе двигаться.

Но живой…

— Света… — Татьяна садится и от резкого движения почти падает. Я успеваю поймать.

— Тихо…

— Света…

Света лежит на полу, руки распластала, и не понять, жива или нет. А крылья опять исчезли. Насовсем?

— Давай, — я отпускаю сестру. — Надо…

Глянуть, что там с Государем. Раз, два, три… Масленица… засела эта треклятая Масленица в башке. Но хотя бы звон заглушает. Тени мечутся от тела к телу.

Раз-два…

Вдовствующая императрица первой попадается на пути. Я прижимаю руку к шее. Надеюсь, потом не отрубят за наглость. Пульс есть. И от прикосновения женщина приходит в себя. Она открывает глаза резко, и я удивляюсь тому, сколь яростен её взгляд.

— Я не враг, — говорю. — Надо… остальных разбудить. Пробудить…

— Руку, — коротко приказывают мне, и я протягиваю. А хватка у бабки, я бы сказал, жесткая. Но садится. Прижимает пальцы к голове.

И матерится.

Всегда подозревал, что особы королевской крови умеют выражаться, как там, с исключительной экспрессией. Эта — на трех языках, если я правильно посчитал, экспрессировала.

— Забудьте, — велели мне.

— М-матушка…

Ага, братец Государя всё-таки эволюционировал до передвижения на карачках. Нет, чую, это путешествие они надолго запомнят.

А я дальше…

Ещё одна Государыня, действующая. А камушки-то поблекли, некоторые и вовсе рассыпались. Значит, не просто так, но артефакты. Впрочем, она уже пришла в себя, правда, не очень понимает, где находится и что произошло…

А вот с Государем плохо.

Кровь пропитала белый мундир и расплылась под телом лаковой лужицей. Выглядит как-то слишком уж киношно. Но я чувствую, что это не притворство.

Он и дышит хрипло.

И дело не в этом, дело…

Чтоб! Да ему помочь надо… позвать кого-то… кого-то, кто…

Кого-то, кто уже был здесь. Когда появился? Или… давно был? Но я его не видел.

— Не стоит, юноша, — человек в синем мундире сидел рядом и держал Государя за руку. — Ему уже не помочь… никому из них уже не помочь… вы собирались убить меня? Пожалуйста… хотя в этом нет смысла, ведь скорее всего мы все погибнем. Прорыв сопряжен с оттоком силы…

Он сглотнул.

И изо рта показалась ниточка слюны, которую вытерли рукавом.

А главное, смотрю и… не знаю я его. В первый раз вижу, если так-то. Седой. Морщинистый. Носатый. Характерное такое вот лицо. На маньяка, что главное, совершенно не похож.

Роземский?

И как понять, он это или нет?

— Цеппелин… цеппелин рухнет… и все погибнут… несчастный случай… траур… Государь и Государыня… и многие лица…

— И вы?

— И я, — согласился он.

— И ваш сын? — пробую осторожно, потому что спрашивать в лоб как-то совсем уж не комильфо.

— Увы, порой приходится жертвовать…

— Скажите, а почему все менталисты такие… ненормальные? — я опустился на пол рядом с Государем. И от движения этого палуба заскрежетала. — Это особенность дара? Или вы просто изначально психи?

— Вы крайне невежливы…

— Ну извините. Умирающим можно.

Государь тоже открыл глаза. Ага, а дыхание выровнялось, да и бледность уходит. А взгляд такой, заинтересованный… палится же, зараза этакая.

Роземский поджал губы.

А ведь он должен быть стар. Сколько ему? Лет семьдесят? Восемьдесят? С виду не больше пятидесяти. Интересно, чью личину напялил.

— Вы так и не поняли… никто не понял… ваш отец считал себя гением. Но и он не понял.

Ясно. Два гения вместе не уживутся.

— Так, может, объясните? — интересуюсь я, — пока мы тут все не померли. А то ж оно любопытно, ради чего все… вы вон и сына собственного не пожалели, не говоря уже о других.

— Женечка… вы бы знали, как я его любил… но да, не пожалел. Жертва. Всегда нужна жертва. От каждого по силам и даже порой свыше этих сил, ибо жертвы… так в Писании сказано. Господь потребовал от Авраама принести в жертву сына. И тот доверился Господу, и был вознагражден.

— Думаете, и вас наградят?

Светозарный, как мне представляется, скорее башку смахнет.

— Нет. Я не требую награды. Я сам по сути жертва… жертва, которая изменит мир.

Вот откуда вообще это странное желание берется, миры менять? Живет себе мир и живет, по собственным законам, но спокойно. А тут вот вдруг кому-то в голову взбредает.

— Не понимаете? — спросил Роземский.

— Нет. Сложновато… вы уж попроще, как для дебилов.

Роземский рассмеялся. Смех у него хриплый, каркающий. И сам он похож на облезлого ворона.

— Вашего отца бы передернуло…

— Он тоже жертва?

— Да… все вы тут… и не только вы… Вы не думали, Савелий, каким был бы этот мир, если бы не случилось той катастрофы?

— Какой именно?

— Той, в прошлом. Миры столкнулись… когда сталкиваются несколько объектов, они оставляют друг на друге след, будь это легчайшее соприкосновение или же удар. Несомненно, во втором случае след будет ярче. А вот если объекты соединить друг с другом, они начнут обмениваться веществом. Газообразные — быстрее, жидкие — медленней…

Вдох.

Выдох.

Улыбка кривая.

А пол под ногами дрожит, покачивается, и ощущение, что того и гляди, вся эта груда сложится пополам.

— Твердые тоже смешиваются, пусть смешение происходит на уровнях, недоступных человеческому взгляду и восприятию, — Роземский приосанился. Ну да, знаю, приятно показать, что ты умнее прочих.

И ведь умнее.

Не спорю и не претендую.

— То есть миры обменивались друг с другом…

— И срастались. Случайное столкновение переросло в надежную связь, которая с каждым прожитым веком становилась все прочнее. Впрочем, это для людей века — срок, для миров — это мгновения.

Ещё и рукой дернул, верно хотел взмахнуть, этаким широким жестом.

— Однако мы люди. И мы живём в этих мгновениях. Развиваемся. Меняемся. И изменяем в том числе собственный мир. И что мы получили?

— Не знаю. Силу?

Главное, рядом с нами, по другую сторону от Государя и императрица устроилась, сидит, опираясь на плечо фрейлины, слушает. Внимательно, к слову, слушает, и Государь вот, который лежит, он тоже слушает.

И все-то вокруг, кто в себя пришёл в достаточной мере, чтобы осознать…

— Силу… что есть сила, как не врожденная способность пользоваться энергией мира? Своего ли, темного или светлого? Однако, поскольку изначально этой способности ни у кого не было, а я изучил многие старые записи, то можно сделать вывод, что прежде энергия мира находилась на таком уровне, что использовать её было попросту нельзя! Это как… как мир вечной тьмы. Зачем его обитателям глаза?

Не скажите.

Видывал я глубоководных тварей, обитателей вечной тьмы, глаза у них имелись. Но смысл я понял.

— То есть миры столкнулись, выплеснули энергию и… люди стали дарниками?

— Не все, юноша. В этом и проблема. Мир подпитывается чужой силой, но платит за неё прорывами и жертвами. Тени убивают людей. И не только они… светлым тварям людей просто скармливают. Не знали?

— Ну…

— Об этом ведь не скажут, верно?

— Не скажут, — брат Государя остановился, повиснув над нами. Он покачивался и, кажется, всё ещё не оставил мысль о Гаграх. Я на его месте тоже не оставил бы, потому как реально же, хорошая мысль. — Знаете, а я вот всё гадал, чем же я обидел Ольгерда Сигизмундовича, что он перестал ко мне на чай заглядывать. Конечно, возраст — дело такое, но… Старик жив?

— Увы… сердце подвело, — Роземский задрал голову, разглядывая очередного Романова с интересом. — Но я не убивал никого без особой на то нужды. Жаль, что вас обидел, но маска… маска плохо переносит свет. Сложнее держать.

Он коснулся рукой лица, и по коже пошла рябь.

— Да и в целом, можно её натянуть, но людей близких не обманешь…

— А кто это вообще? — уточнил я тихо. — Ольгерд Сигизмундович?

— Это… это старый секретарь моего отца, — Великий князь снизошел до ответа. — Доверенное лицо… очень доверенное…

— И наиболее подходящее по статусу…

— А ещё Ольгерд Сигизмундович известен своей необщительностью. И характером. К нему бы не сунулись с проверками. Не стали бы мучить допросами, разговорами. С возрастом он сделался крайне сварлив. Но мой брат, да и я всегда относились к старику с… особым уважением.

И в голосе лязгнул металл.

Понимаю.

Заговор — это, в сущности, дело житейское. Заговоры случаются частенько. Бомбы. Террористы. Покушения и прочие мелочи бытия. Но вот старика трогать не следовало. Старика Романовы не простят.

— Как вы к нему подобрались? — Великий князь спрашивал очень спокойно. Но я бы этим спокойствием не обманывался. Да и Роземский не стал.

— Мы давно знакомы. Я ведь часто во дворце бывал. И помогал Ольгерду. Даже когда пришлось уйти в тень. У Ольгерда возраст. И суставы. И наши целители их лечили, но получалось плохо. Они все лечат силой и только, не понимая, что порой она во вред. К слову, надеюсь, вы не станете глупить и меня задерживать, потому что…

Он отпустил руку Государя.

И от пальцев к ладони потянулись тонкие светящиеся нити. Вот дрогнула одна.

И вторая разорвалась.

И…

Государь захрипел и засучил ногами.

— Мы все умрем, — сказал Роземский, перехватывая руку. И судороги прекратились. — Но торопиться не стоит… я шел к этому всю свою жизнь.

Понимаю.

И теперь очень тянет поделиться, чтобы те, кто ныне в его власти, выслушали и осознали, что его величие, что свою неправоту.

Но ещё хотел бы понять, к чему конкретно он шёл.

— Дары и дарники… свет, тьма и тени… другие миры, что вцепились в наш. Нам внушали, что их привязали друг к другу цепями договора, который защищает людей. Но нет… он удерживает миры от расхождения, не позволяя им существовать отдельно друг от друга.

Ага, тут у нас не просто мир перекраивать будут.

Тут замах на Вселенную.

— Ты… — Великий князь качнулся и замер.

— Присядь, Николушка… вот, рядом с мальчиком. Или не по чину?

— Да…

— Сядь, — голос старушки был тих и спокоен, но братец Государя послушно плюхнулся на задницу.

— Матушка!

— Сядь и помолчи… я хочу понять, ради чего погибнут мои дети. Я имею право?

Вот как у бабульки выходит? Стоит горделиво, на тросточку опирается. За нею Георгий Константинович виден, и надо же, сам на себя не похож. Вылупился из шкурки школьного учителя, пусть почти и директора. А в кого вылупился — не очень понятно, но явно в тварь опасную.

— Договор… дело в нём… один с горним миром, который дарует свет. Другой — с темным… Два полюса — светлый и темный обеспечивают течение энергии. Ход её… — он взял Государя за руку. — И существование дарников.

Кажется, я начал понимать.

— А с ними — и высшую несправедливость…

Вот и до сути добрались.

— Какую же? — тихо спросила Государыня.

— Какую? А разве не очевидно? — смешок, и щека Роземского дернулась. По правой стороне лица вовсе волна прошла, будто старик гримасу скорчил. — Одни рождаются с даром, а другие — нет. И не важно, сколь они умны, сколь способны… нет, их место всегда внизу!

Ну что сказать.

Всё снова свелось к ущемлённым яйцам.