Глава XXXI
Вчера было ясно, тихо и морозно. Я, как и думал, отправился на Перевал. Моя домоправительница попросила меня передать от нее записку барышне, и я не стал отказываться, коль скоро почтенная женщина не усматривала ничего странного в своей просьбе. Дверь дома раскрыта была настежь, но ревнивые ворота оказались на запоре, как при моем последнем посещении. Я постучался и окликнул Эрншо, возившегося у цветочных грядок. Он снял цепь, и я вошел. Юный селянин так хорош собой, что лучше и быть нельзя. Я на этот раз оглядел его с нарочитым вниманием; но он, как видно, прилагает все усилия, чтобы выставить свои преимущества в самом невыгодном свете.
Я спросил, дома ли мистер Хитклиф. «Нет, – ответил он, – он к обеду будет». Было одиннадцать часов, и я объявил, что намерен зайти и подождать; тогда он сразу отбросил свои орудия и пошел меня проводить – в роли сторожевого пса, но уж никак не заместителем хозяина.
Мы вошли вместе. Кэтрин была дома и занималась делом – чистила овощи для предстоящего обеда. Она смотрела более угрюмой и менее одухотворенной, чем тогда, когда я увидел ее в первый раз. На меня она едва взглянула и продолжала свою стряпню с тем же пренебрежением к общепринятым формам вежливости, как и тогда; в ответ на мой поклон и «доброе утро» она и виду не подала, что узнает меня.
«Вовсе она не кажется такой милой, – подумал я, – какою хочет мне ее представить миссис Дин.
Красивая, спору нет, но не ангел».
Эрншо брюзгливо предложил ей унести все на кухню. «Уносите сами», – сказала она, отшвырнув, как только кончила, миску и прочее, и, пересев на табурет под окном, принялась вырезать птиц и зверушек из очистков брюквы, собранных в передник. Я подошел к ней, сделав вид, что хочу поглядеть на сад, и ловко, как мне думалось, неприметно для Гэртона, уронил ей на колени записку миссис Дин. Но она спросила громко: «Что это такое?» – и стряхнула листок.
– Письмо от вашей старой знакомой, ключницы на Мызе, – ответил я, досадуя, что мой добрый поступок обнаружен, и убоявшись, как бы не подумали, что письмо написано мною самим. После такого разъяснения она с радостью подняла бы листок, но Гэртон ее упредил. Он схватил его и положил в карман жилета, сказав, что письмо должен наперед посмотреть мистер Хитклиф. На это Кэтрин молча отвернулась от нас и, вынув украдкой носовой платок, незаметно приложила его к глазам; а ее двоюродный брат хотел сперва побороть в себе доброе чувство, но потом все-таки вытащил письмо и бросил на пол подле нее – со всей присущей ему неучтивостью. Кэтрин подобрала и жадно прочла; потом задала мне ряд вопросов о различных обитателях ее прежнего дома, разумных и неразумных; и, глядя в сторону холмов, проговорила, ни к кому не обращаясь:
– Хотелось бы мне поскакать туда на Минни! Забраться выше! Ох! Я устала… мне обрыдло, Гэртон! – И она положила свою красивую голову на подоконник, не то потянувшись, не то вздохнув, и погрузилась в какую-то рассеянную грусть, не зная и не желая знать, следим мы за ней или нет.
– Миссис Хитклиф, – сказал я, просидев некоторое время молча, – вы, верно, и не подозреваете, что я ваш старый знакомый? И столь близкий, что мне кажется странным, почему вы не подойдете поговорить со мной. Моя домоправительница не устает говорить о вас и вас расхваливать; и она будет очень разочарована, если я вернусь без весточки и только доложу, что вы получили ее письмо и ничего не сказали.
Она, видно, удивилась этой речи и спросила:
– Эллен к вам благоволит?
– Да, очень, – сказал я не совсем уверенно.
– Вам придется объяснить ей, – продолжала она, – что я ответила бы на письмо, но мне нечем писать и не на чем, нет даже книжки, откуда я могла бы вырвать листок.
– Ни единой книги! – воскликнул я. – Как вы умудряетесь жить здесь без книг, позволю я себе спросить? Даже располагая большой библиотекой, я часто порядком скучаю на Мызе; отберите у меня книги – и я приду в отчаяние.
– Я всегда читала, когда они у меня были, – сказала Кэтрин, – а мистер Хитклиф никогда не читает; поэтому он забрал себе в голову уничтожить мои книги. Вот уже несколько недель, как я не заглянула ни в одну. Только порылась раз в теологической библиотеке Джозефа – к его великой досаде. Да однажды, Гэртон, я наткнулась на тайный клад в вашей комнате – латинские и греческие учебники и несколько сборников сказок и стихов: все старые друзья! Сборники я как-то принесла в дом, а вы подобрали, как подбирает сорока серебряные ложки, просто из любви к воровству: вам от них никакого проку. Или, может быть, вы их припрятали по злобе: если вас они не могут радовать, пусть уж не радуют никого! Может быть, эта ваша ревность и навела Хитклифа на мысль отнять у меня мои сокровища? Но они почти все записаны в моем мозгу и отпечатаны в сердце, и это вы не можете у меня отобрать!
Эрншо залился краской, когда его двоюродная сестра рассказала во всеуслышание о припрятанных им книгах, и, заикаясь, стал с негодованием отвергать ее обвинения.
– Мистер Гэртон хочет пополнить свой запас знаний, – сказал я, чтоб выручить его. – Ваши знания вызывают в нем не ревность, а рвение. Через несколько лет он станет образованным человеком.
– И он хочет, чтобы я к тому времени совсем отупела, – ответила Кэтрин. – Да, я слышу, как он пробует читать по складам – и какие же он делает при этом очаровательные ошибки! Я бы с удовольствием, как вчера, послушала еще раз в вашей декламации «Чивиотскую охоту»; это было очень смешно. Я все слышала; и слышала, как вы перелистывали словарь, отыскивая трудные слова, а потом ругались, потому что не могли прочитать объяснения.
Молодому человеку показалось, очевидно, чересчур несправедливым, что сперва потешались над его невежеством, а теперь высмеивают его старания преодолеть это невежество. Я был того же мнения; и, вспомнив рассказ миссис Дин о первой попытке Гэртона внести свет во тьму, в которой его растили, я заметил:
– Миссис Хитклиф, все мы начинали и все запинались и спотыкались на пороге. Если бы наши учителя дразнили нас, вместо того чтобы нам помогать, мы и по сей день запинались бы и спотыкались.
– О, – возразила она, – я не хочу мешать его успехам; но все же он и не вправе присваивать себе мое и делать его для меня смешным и противным из-за его скверных ошибок и неграмотного произношения. Эти книги – и стихи и проза – освящены для меня другими воспоминаниями; и для меня невыносимо, когда они снижаются и профанируются в его устах! Но что хуже всего – он выбирает самые мои любимые места, которые я часто повторяю сама. Точно назло!
С минуту Гэртон стоял молча; только грудь его высоко вздымалась. Нелегкая выпала ему задача: чувствуя жестокую обиду, подавить в себе ярость. Я поднялся и по-джентльменски, чтоб его не смущать, стал в дверях, обозревая открывшийся оттуда широкий ландшафт. Эрншо последовал моему примеру и вышел из комнаты, но тотчас вернулся, неся в руках пять-шесть книг, которые бросил Кэтрин на колени, крикнув:
– Берите! Не желаю больше никогда ни читать их, ни слышать, ни думать о них.
– Я их теперь не возьму, – ответила она. – Теперь они будут связаны для меня с мыслью о вас; они мне противны.
Она открыла одну, в которую явно много раз заглядывала, и прочитала вслух отрывок в тягучей манере начинающего; потом засмеялась и отбросила книгу прочь.
– Послушайте, – продолжала она задорно и в той же манере начала читать на память строки какой-то старинной баллады.
Но Гэртон не выдержал этого нового испытания. Я услышал, и не без внутреннего одобрения, как он путем рукоприкладства остановил ее дерзкий язык. Маленькая злючка сделала все, что могла, чтоб задеть болезненное, хоть и неутонченное, самолюбие своего двоюродного брата, а физическое воздействие было единственным доступным ему способом подвести баланс и поквитаться с обидчицей. Затем он сгреб книги и швырнул их в огонь. Я прочитал на его лице, какой муки стоило ему принести эту жертву своему раздражению. Мне казалось, что он, когда горели книги, думал о том удовольствии, которое они уже доставляли ему, и о том торжестве и все большем наслаждении, которых он ожидал от них в дальнейшем; и мне казалось, что я угадал и то, что его побуждало к этим тайным занятиям. Он довольствовался вседневным трудом и грубыми животными радостями, пока не встретил на своем пути Кэтрин. Стыд перед ее насмешками и надежда на ее одобрение дали ему первый толчок к более высоким устремлениям. И что же? Его старания подняться не только не оградили его от насмешек и не доставили похвал – они привели к обратному.
– Да, вот и вся польза, какую скот вроде вас может извлечь из них! – крикнула Кэтрин, зализывая рассеченную губу и следя негодующим взором, как уничтожал огонь ее книги.
– Попридержите лучше язык! – злобно сказал ее двоюродный брат.
От волнения он не мог продолжать и поспешил к выходу; я посторонился, чтобы дать ему дорогу, но не успел он переступить порог, как мистер Хитклиф, войдя со двора, остановил его и, положив ему руку на плечо, спросил:
– В чем дело, мой мальчик?
– Ничего, ничего, – сказал Гэртон и кинулся вон, чтобы в одиночестве усладиться всею горечью гнева и обиды.
Хитклиф посмотрел ему вслед и вздохнул.
– Странно будет, если я пойду сам против себя, – проговорил он, не замечая, что я стою позади него. – Но когда я в его чертах ищу сходства с отцом, я с каждым днем все верней узнаю ее. Какого черта он так на нее похож? Смотреть на него для меня почти невыносимо.
Он потупил глаза и вошел задумчиво в дом. На лице его было тоскливое и беспокойное выражение, какого раньше я никогда не подмечал в нем; и он как будто спал с тела. Невестка, увидев его в окно, тотчас убежала на кухню, оставив меня одного.
– Рад видеть, что вы снова выходите, мистер Локвуд, – сказал он в ответ на мое приветствие. – Отчасти по эгоистичным соображениям: не думаю, что в этой пустыне я легко найду вам заместителя. Я не раз дивился, что загнало вас в наши края.
– Боюсь, сэр, лишь праздный каприз, – был мой ответ. – Или, может быть, праздный каприз гонит меня отсюда. На той неделе я отбываю в Лондон; и должен вас предуведомить, что я не собираюсь удерживать за собою Скворцы сверх годичного срока, на который мы с вами договаривались. Думаю, я больше здесь жить не буду.
– О, в самом деле! Вам наскучило наше добровольное изгнание, да? – сказал он. – Но если вы пришли выговорить, чтобы вас освободили от платы за дом, в котором не будете проживать, то вы напрасно прогулялись: взыскивая долги, я никому не делаю послаблений.
– Я ничего не пришел выговаривать! – вскричал я, порядком раздраженный. – Если угодно, я могу рассчитаться с вами хоть сейчас. – И я достал из кармана чековую книжку.
– Нет, нет, – ответил он хладнокровно, – вы оставляете достаточно добра, чтобы покрыть долг, если не вернетесь. Я вас не тороплю. Садитесь и отобедайте с нами; когда знаешь, что гость наверняка не зачастит, почему не оказать ему радушный прием? Кэтрин, соберите к столу; куда вы пропали?
Кэтрин появилась опять, неся на подносе ножи и вилки.
– Вы можете пообедать с Джозефом, – пробурчал Хитклиф. – Сидите на кухне, пока гость не уйдет.
Она исполнила его распоряжение очень точно – может быть, у нее не было соблазна нарушить его. Живя среди мужланов и мизантропов, она едва ли была способна оценить людей высшего разряда, когда встречалась с такими.
С мистером Хитклифом, мрачным и неразговорчивым, – по одну руку, и с Гэртоном, безнадежно немым, – по другую я отобедал не слишком весело и вскоре попрощался. Я хотел выйти через кухню, чтобы взглянуть напоследок на Кэтрин и досадить старому Джозефу; но Гэртону приказали привести моего коня, и хозяин дома сам проводил меня до порога, так что я не получил возможности осуществить свое желание.
«Как уныло проходит жизнь в этом доме! – размышлял я, пуская вскачь коня. – Сказкой наяву, лучше – живой романтикой стала бы действительность для миссис Хитклиф, если бы мы с нею вздумали соединиться, как желала того ее добрая няня, и вместе окунулись бы в волнующую атмосферу города!»
