Глава 23

Наши дни

ВЛАД

В зрительном зале оказалось не так уж и мало людей.

Видимо, у многих участников балетной труппы нашлись друзья и знакомые, которые решили посетить генеральную репетицию. Но все же зал был полупустой, и Влад занял отличное место по центру у прохода.

«Сцена, наверно, будет видна неплохо», — предположил Влад. Он мог только догадываться что скрывается за плотным занавесом — он сто лет не был в театре, а на балете так и вообще ни разу. Не хотелось даже думать, досидит ли он до конца. Но он обещал прийти — он пришёл. И даже принёс корзину жёлтых роз, словно на премьеру.

Влад два раза перечитал либретто. Жизель — скромная деревенская девушка. Альберт — переодетый дворянин, который явно её соблазнил, хотя об этом как-то скромно умалчивается. Иначе с чего бы уж девчонке так убиваться, что он её обманул, аж до сумасшествия, до смерти.

«Да, впечатлительные раньше девушки были во французских деревнях», — Влад решил принять это по умолчанию.

Свет в зале начал медленно гаснуть, раздалась музыка и под аплодисменты раздвинулся занавес.

В жизни Лера казалась Владу худенькой щуплой девочкой, но на сцене, в роли Жизели, ярко накрашенная, затянутая в корсет стилизованного платья, она вдруг обросла мышцами, и прибавила пару лишних лет. Одно осталось неизменным — выглядела она невесомой. И когда парила над сценой одна, и когда взмывала в умелых руках Альберта, и когда порхала в кругу подружек, устроивших танцы.

Действие, происходящее на сцене, Влада не просто поглотило, оно опрокинуло его, впечатлило до дрожи, до слез, до мурашек. Ему понравилось всё: проникновенная музыка, стук пуантов по сцене, костюмы, декорации. И он не заметил, как потерял связь с реальностью.

К тому моменту как с распущенными волосами сошедшая с ума Жизель стала тягать по сцене шпагу разоблачённого графа, Влад так распереживался, что готов был собственными руками придушить и этого Альберта, и сына мельника, рассказавшего девушке про обман.

Влад был покорён. Он был сражён. Он был тронут до глубины души. Он умер там вместе с ней на сцене.

Кусая губы, он ждал начало второго акта.

— Шикарная труппа, — услышал он рядом знакомый противный голос, и вывернув шею, увидел за спиной Сикоряна. — Все такие молоденькие, свеженькие. А то нет сил уже видеть этих отяжелевших престарелых прим.

Иван Сикорский вальяжно развалился в кресле на соседнем ряду, вытянув в проход коротенькие ножки. Влад уставился на него, как на привидение, и прикусил язык, чтобы не задать немедленно возникший вопрос: «А ты почему не в Японии?!»

— Мне казалось ты больше по части солистов, — криво усмехнулся Влад.

— Фу, Назаров, как это грубо, — сморщился он, поправив очки в толстой оправе. — Это вовсе не мешает мне ценить и искусство, и Роберто Болле, — хохотнул он. — Да, не морщись! Не только это итальянское дарование из Ла Скала из наших, а ещё Нуриев, Нежинский, Цискаридзе. Так что я тут, считай, среди своих.

— А чего не на премьеру? — спросил Влад, разворачиваясь всем корпусом.

— Не люблю эти толпы народа, — отмахнулся пухлый коротышка в ярком шейном платке. — То ли дело сегодня. Камерно. Уютно. Тихо. Я даже в Токио не полетел ради этого прогона. Андрюшенька бы мне не простил.

— Андрюшенька это кто? — спросил Влад, вместо того, чтобы узнать, а кто же полетел в Токио.

— Это Альберт, — показал коротеньким пальцем в сторону сцены Сикорский и сальненько улыбнулся. — А тебя кто пригласил?

— Жизель, — криво улыбнулся Влад.

— Ты, вижу, тоже в своём репертуаре, — снова хохотнул Сикорский гаденько. — Надеюсь эта рыжая из-за тебя травиться не надумает. Будет жаль, толковая девица. И Эрику нравится.

И Владу срочно захотелось придушить Сикорского, потому что он понятия не имел ни про какого Эрика, но свет в зале начал гаснуть, и едва начавшись, представление полностью поглотило его, вытеснив все остальные мысли.

В роли виллисы, призрачная, нереальная и опасная, Лера оказалась ещё лучше, чем в роли влюблённой крестьянки. Лёгкая, нежная, чистая. В лунном свете на кладбище каждое её выверенное движение, изгиб шеи, излом руки, взмах ноги смотрелись крайне проникновенно.

Влад отбил себе все ладони, аплодируя.

— Ты была просто невероятна, — встретил её Влад на выходе. Ещё в гриме, но в своих привычных джинсах, она смущённо улыбнулась:

— Тебе правда понравилось?

— Очень! — постарался вложить он все свои чувства в одно слово.

— Спасибо! — она поцеловала его в щёку, и они пошли к выходу. — Но я собой недовольна. Столько недочётов. Один раз чуть не упала. Фуэте не докрутила, в адажио нога в арабеске дрожала.

— Я ни слова не понял из того, что ты говоришь, — помог ей Влад сесть в машину. — Но ты очень талантлива. Я в полном восторге. Устала?

— Безумно, — вздохнула она. — А завтра ещё премьера.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — он сел за руль. — Ужин? Горячая ванна?

— Просто отвези меня домой.

— Как скажешь, — легко согласился он.

Он проводил её до квартиры.

— У нас завтра после премьеры банкет. Я буду рада, если ты присоединишься, — она вздохнула. — Хотя о чём я говорю? Не знаю, как я вообще переживу завтрашний день.

— Уверен, ты справишься, — улыбнулся ей Влад ободряюще. — И будешь блистать. Ты просто потрясающая.

— Зайдёшь? — она открыла дверь.

— Нет, — покачал он головой отрицательно. — У тебя был тяжёлый день.

— У тебя тоже, — встала она на пороге, глядя на него вопросительно.

— До завтра, — улыбнулся он широко, ослепительно и безотказно. Её замершее дыхание стало немым подтверждением того, что улыбнулся он правильно, сделав шаг назад. И это был тот редкий случай, когда он улыбнулся искренне.

Он так и улыбался, спускаясь по лестнице. И ему хотелось кричать, хотелось петь, хотелось расцеловать эту пушистую собачонку, что попалась ему под ноги в дверях подъезда, и даже обнять её опешившую хозяйку. Совершенно беспричинно он почему-то был неконтролируемо счастлив.

И он ещё доехал до дома в каком-то болезненно приподнятом настроении, но огромный пустой особняк поглотил остатки его эйфории без следа.

Он начал строить этот дом, когда решил для себя, что ему нужна только одна девушка. С ней он хотел создать семью, завести детей, двух собак, жить долго и счастливо и умереть в один день. И ничего из этого не сбылось. Кроме разве что собак, да и те охотнее жили у матери, потому что там всегда готовили что-то вкусное, что-то ели и неизменно подкармливали их, нарушая все наказы ветеринарного врача.

Этот одинокий дом, казалось, высасывал из него не только оптимизм, но и силы.

Влад проснулся разбитым, уставшим, больным. Поплавал в бассейне, полежал в солярии и окончательно выдохся на беговой дорожке.

— Старею, — сказал он сам себе в зеркало, подравнивая щетину.

Он один позавтракал в огромной кухне, глядя на резвящихся на газоне собак. Сам выбрал себе костюм. Сам завязал галстук. И недовольно скривившись на пыльную машину, вывел её из гаража.

На мойке выпил ещё чашку крепкого кофе, но ни вялость, ни апатия так и не прошли.

— Это у тебя посттравматический синдром, — поставила диагноз мама, меряя шагами его кабинет и глядя как он сжимает руками разламывающиеся виски, откинувшись в кресле. — Я сама после вчерашнего пожара всю ночь не спала. Утро, а я уже вторую пачку докуриваю.

Она села на широкий низкий подоконник и достала очередную сигарету.

В бюджете Влада зияла огромная чёрная дыра, и он не строил по этому поводу иллюзий. Сначала он вынужден был закрыть свой магазин элитной одежды, теперь сгорел к чертям собачьим его оптовый склад. По сути всё, что лично у него осталось — это счёт в банке и недвижимость. И если на привычную жизнь этого и хватит, то на восстановление бизнеса однозначно нет. И мамина сеть, конечно, не дала бы ему пропасть, даже если он остался бы с меньшим, но тянуть с её счетов деньги на восстановление своих активов он бы не посмел.

— В принципе, — рассуждала она вслух. — Я могу взять ещё один кредит. Плюс вытрясем долги по всем твоим договорам. Там прилично. Плюс можешь продать квартиру в Лондоне, ты туда не собирался возвращаться вроде.

— Маам, — сморщился он. — Ты же не хуже меня понимаешь, как всё это несерьёзно. И честно говоря, — он поднялся, уперев в стол локти. — Я уже ничего не хочу. Ни начинать что-то новое, ни восстанавливать старое. Не хочу. Ни. Че. Го.

— Ну, это сегодня, — встала она, потушив бычок, и замерев у окна. — И день-то какой выдался ненастный. Дождь будет.

— Наверняка. Я машину как раз помыл.

— Её кстати, так красиво листьями облепило. Жёлтыми, — хмыкнула она, повернулась и подошла к нему.

— Не переживай, справимся, — она как в детстве взъерошила его волосы и прижала к себе. — Отдохни немного, расслабься, не думай ни о чём. Может тебе съездить куда отдохнуть? Ты вроде собирался.

«Собирался, — хотел он сказать. — Только не один».

— Ты сама-то давно в отпуске была? — усмехнулся он.

— Ты на меня не равняйся, — теперь она зачёсывала ему волосы вперёд, и по голове от её острых ногтей бежали мурашки. — Я старой закалки трудоголик. Мне отдыхать нельзя, а то раскисну, разболеюсь. А тебе можно, даже нужно. Соберёшься с силами и буду тебя потихоньку в курс своих дел вводить. А то сколько уже мне одной тянуть?

— Хочешь на покой?

— Не знаю пока, чего я хочу. Но ты ж понимаешь, что я тоже не вечная.

— Мам, вот только не начинай, а?

— Я и не начинаю, — теперь она делала ему причёску на бок. — Я вот только знаешь, что поняла? Что я даже рада, что сгорело оно всё. Такой тяжёлый это был бизнес. И совсем не твой.

— Можно подумать, твой лёгкий, — хмыкнул Влад.

— Не лёгкий, но я как выяснилось, прирождённая торгашка. А ты у меня мальчик возвышенный, импульсивный, чувствительный. И учился ведь где? На текстильном дизайне. Какого тебя потом в эту школу бизнеса понесло?

— Так вроде неплохо у меня получилось.

— Отлично получилось, — она отпустила его и окончательно пригладила волосы по своему вкусу. — Но на мой взгляд с дизайном у тебя получалось лучше. Один интерьер твоей «Золушки» чего стоил, ведь как в настоящем дворце. И всё же сам придумал. И музыку эту, и костюмы продавцов.

Влад сморщился.

— Молчу, молчу, молчу, — примирительно подняла она руки. — Ладно, пошла я. Работы невпроворот. Не кисни только. Не стоит оно того. Забей!

Она ушла, а Влад подошёл к окну и встал на то самое место, где она недавно стояла.

На капот его бронзовой машины и, правда, налипли ярко-жёлтые листья. Небо свинцово нависло над городом. И у него было ощущение, что он не просто потерял деньги, работу, недвижимость, у него из рук как песок сквозь пальцы утекало что-то важное. Что-то очень нужное ему, но он никак не мог определиться, что.

Его мать была очень мудрой женщиной. Он был очень благодарен ей за то, что она никогда не пилила его за отсутствие семьи. Намного легче, чем он сам, она отнеслась и к его бездетности. И может от того, что записала его в монстры с нетрадиционной ориентацией, никогда и не настаивала ни на одном, ни на другом.

А он хотел детей. Очень хотел. Только врач сказал ему однозначно: нет смысла лечить бесплодие в одиночку. Найдите женщину, с которой вы хотите завести детей, и медицина предоставит вам все имеющиеся возможности. Но она никак не находилась.

Существовала, была рядом, даже была от него беременна, что казалось ему несбыточной мечтой, но постоянно терялась. Или он её сам терял, эту самую загадочную из женщин.

Он готов был достать с неба звёзды и бросить к её ногам, если ей было темно, вырвать сердце и зажарить его, если она чувствовала голод, опреснить воду всех океанов ради её жажды, связать ей шаль из солнечных лучей, чтобы обогреть, но вместо всего этого она хотела верности.

Какой-то примитивной преданности её телу. Да только разве в ней вопрос? Разве дело в этом убогом постоянстве? Для него всегда существовало только две женщины: она и все остальные. Ему и не нужен был никто, кроме неё. Но на фоне её опыта, её темперамента, её таланта ходить по грани во всех немыслимых чувственных удовольствиях, он со своими устаревшими ценностями о замужестве и детях как-то выглядел, видимо, не очень убедительно. Он хотел быть для неё единственным, но его было так мало для неё.

Он обессиленно опустился на подоконник.

Он устал. Устал от этих игр, от этого противостояния, от этих сложностей, когда она всё время его провоцирует, заставляя ревновать и сомневаться, но, когда он отвечает ей тем же — хлопает дверью и уходит.

Наверно, одной любви, всё же слишком мало для счастья. Нужно намного больше — уверенность, дружба, доверие, честность, поддержка. Он хотел простоты и понятности. А они с Таней чем дольше были вместе, тем всё становилось сложнее и запутаннее.

Он достал телефон и на брал её номер.

«Абонент временно недоступен», — сообщил равнодушный голос, что и следовало доказать. И он выбрал другого абонента.

— Алло! — ответила ему Лера.

— Привет, это Влад!

— Привет! — обрадовалась она. — Как хорошо, что ты позвонил.

— Правда? Чем же?

— Не знаю. Просто рада тебя слышать.

— Тогда это взаимно. Я тоже рад. Как дела?

— Нормально. Кстати, ты знаешь, что у тебя очень красивый голос?

— Нет, — улыбнулся он, — я же себя не слышу.

— Так знай, — улыбнулась она в ответ. — Тебе бы диктором на радио. На Лав-Радио, например. Я бы не отходила от него на время твоего эфира.

— Я предоставляю тебе эксклюзивную возможность слушать меня в любое удобное для тебя время.

— Сильно рискуешь.

— Риск — моё второе имя, — рассмеялся он.

— И смех у тебя красивый, — голос её звучал совершенно серьёзно.

— И вообще я ничего. Чуть не забыл, скромный ещё. Да.

— Да, ты классный! Прямо по-настоящему классный.

— Засмущала. Ты как? Нервничаешь перед выступлением?

— Да. Но как-то уже на грани. Знаешь, есть такое пограничное состояние, когда уже не можешь нервничать, но ещё не всё пофиг? Вот оно самое продуктивное у меня. Главное, не перегореть.

— Тогда просто старайся не думать об этом.

Он слышал, она что-то делает. Взвизгнула молния на сумке.

— Собираешься?

— Да, только закончила репетировать. Хочу пройтись по набережной, собраться с мыслями перед спектаклем, перекушу где-нибудь.

— Присоединиться к тебе?

— Нет, нет, прости, но я хочу побыть одна. Буду ждать тебя вечером.

— Конечно. Я понимаю, — он кивал, хотя она его и не видит. — Тогда до встречи?

— До встречи.

Влад отключился и закрыл глаза, вспоминая её на сцене. Лёгкая и хрупкая, но такая сильная и мужественная. Он даже и представить себе боялся какой адский это труд — быть артисткой балета, какая тяжёлая у неё жизнь. Он чувствовал непреодолимую потребность заботиться о ней. Когда-то давно он уже делал это. Пусть ему было только пятнадцать, и он мог так мало, но это было так важно для него тогда, а сейчас стало ещё важней.

Эта девочка, неуловимо, но так отчётливо напоминала ему Таню, что у него ныло в груди, когда он думал об этом. Сильная, волевая, упрямая и такая же насмешливо-безразличная. Но было в ней и то, чего в Тане никогда не было — чистота, строгость и возвышенность, не испорченная распущенностью и эпатажем, не тронутая тленом их многократно усиленных годами обид и причинённой друг другу боли. Эта девочка вызывала в нём острое желание пройти это снова.

Ему казалось, он получил второй шанс. Ведь свой шанс с Таней он использовал так бездарно.