ГЛАВА 24. Местные правила

Хегг

— В нашем доме нет места бабам!

Все мои партнеры выстроились на помпезном мраморном крыльце Кабаре.

Единым строем, плечом к плечу. Только Абдул глядел с интересом. Остальные, включая повара и уборщика демонстрировали возмущение.

— Зачем ты притащил эту соску в дом, противный?!

— Продай её сейчас же в бордель на Жёлтой улице!

— Выкинь подальше. Мало тебе баб?!

Общий хор рассыпался на сердитые вопросы.

— Расслабьтесь, девочки. Это моя рабыня. До завтра поторчит в кухне, — я попытался сгладить ситуацию.

— Никогда! — железно заявил наш чудо-повар.

— Она воняет кровью. Между ног. Вкусно! — радостно залаял Флинт. Сунул нос в складки моей бывшей куфии.

— Собачка! Хорошая! — моя дурацкая покупка дружила с добряком Флинтом вовсю. Тот беспардонно лез к ней в промежность и повизгивал.

— Ты сегодня сенсация дня, — заявил Фосс, отходя в сторону от танцующей парочки.

Барышня и собака. Они, откровенно плюя на возмущение остальных мужчин, прошли за ворота.

— Предвижу такой аншлаг, которого мы не знали никогда. Как ты? — артистический наставник внимательно заглянул мне в лицо.

Я широко улыбнулся:

— Я в форме.

— Что делать с этой, м-не, женщиной?

— Где ты видишь женщину, Боб? Это гребаное недоразумение, — я расслабленно ухмыльнулся. Сам поверил в то, что говорю.

— Ладно. Куда её девать? К тебе?

— Ну уж нет. Пусть живёт в моей старой каморке. Посуду моет в ресторане. Должна же быть от неё польза, — я чувствовал себя добрым и щедрым.

— Как скажешь, мой милый. Как скажешь, — была ли насмешка в его голосе. Или мне почудилось?

Аншлаг действительно пер невероятный. Болл взвинтил цены на билеты в разы. Публику это не останавливало. Сегодня в ресторан пришло не пафосно-изнеженное общество. Свои деньги принесли работорговцы, ростовщики, военные. Привели своих шлюх и любовниц. Грубые шутки. Вульгарные манеры. Но их золото пахло так же дорого, как и великосветское или богемное. Большими реальными деньгами. Кабак.

— Тебе придётся выходить раз шесть, не меньше, — сообщил разгоряченно Фосс. В руках он держал тонкую чашку, разящую морскими грибами. — Хлебнёшь? Для выносливости.

— Повременю, — отказался я. Травился этим пойлом не раз. Чуть не умер. — Обойдусь.

Устал я зверски. Солнце выкатилось из-за горизонта, когда я дотащил себя до кровати. Какая еда? Тупо спать. Заставил себя залезть в ванную. Горячая вода взбодрила мышцы и аппетит. Я засомневался. Нет. Есть не буду. Не усну.

Тонкое, как собачий скулёж, страдание дотянулось до моего внутреннего слуха. Давненько никто не залезал ко мне в голову. Блок пробило? Неужели моя благородная звезда умудрилась? Интересно.

Я вылез из золотой ванны. Накинул халат и пошёл на зов. Не из сострадания. Еще чего не хватало! Из любопытства. Коридор. Пустая, до звона начищенная кухня. Дверь каморки приоткрыта. Я толкнул осторожно.

Моя собственность плакала, держась за низ живота. Алая кровь пачкала белые ноги в некрасивых синяках. Не останавливалась. Я замер на пороге, прислонясь к дверному косяку. Свалить отсюда? Или…

Девчонка увидела меня, испугалась, глазищи свои огромные растопырила и попыталась прикрыться мокрой от крови простыней. Да какая к Неназываемому простыня! Это была моя дорогущая куфия. Вот скоты! Ни один не позаботился о человеке. Хоть бы старую штопаную рубаху бросили, гады. Как пришла нагишом в накидке, так и валяется здесь. В крови тонет.

— Что тебе надо? — девчонка едва слышно прошептала.

Большущие светлые глаза на узком бледном лице смотрели испуганно. Скорчилась вся, подобрала к животу испачканные ноги и попыталась прикрыть их такой же изгаженной тряпкой.

Я чуял, как боль тянулась мучительной волной к нежному паху. Барышня закусила губу. Бедная. Я убрал её страдание коротким движением души. Девушка вздохнула облегченно. И потеряла сознание.

Обморок. Этого еще не хватало! Я положил руку на впалый живот барышни. Кости торчат, никто не покормил ее, бедолагу. Я сосредоточился: как остановить кровь? На Северной гряде у меня иногда получалось. Я не тренировал в себе этого умения никогда, да и с женскими делами мне не приходилось сталкиваться. Что делать? Уйти? Стало жалко бросать её одну во всем этом кровавом дерьме. Все-таки благородная. Очнётся, опять будет реветь, никто из моих эстетов к ней на выстрел не подойдёт, тряпки старой не подаст.

Я огляделся по сторонам. Вздохнул. Где-то во дворе повар болтал с уборщиками. Сейчас застукает нас в своей обожаемой кухне, нытья хватит всем. Надо сматываться. Я завернул легкое тело в многострадальную ткань моей накидки. Пачкаясь красным, взял на руки и принёс к себе. Пустил тёплую воду в золотое корыто, аккуратно развернул кровавую тряпку и выбросил в угол.

— Мама, — прошептала рабыня, приходя в себя.

Вода поднималась в ванной, окрашивалась в бурый на фоне золота цвет. Сознание медленно возвращалось к девчонке.

Сейчас начнёт выступать, типа, я ее изнасиловал. С этими девственницами вечно так: весь мир буквально спит и видит, как бы овладеть их тощими прелестями.

— Ты?

Она схватила мою руку в воде. Сжала. И вдруг прижалась щекой. Я обомлел.

— Я думала, что ты никогда не придёшь. Прости. Никогда раньше у меня не было такой обильной крови. Наверное, это от переживаний. Как было больно, ты себе не представляешь! А ты пришёл и все кончилось.

Ну да. Я не представляю. И да: я пришёл, и все закончилось. Между белых ног снова стало расползаться бурое пятно. Вода, что ли, слишком горячая? Или это нормально? Вот бабы, Хёгг их разберёт!

Я выключил воду на всякий случай. Волнистые белые волосы намокли, расползлись по золотому корыту, как змеи. Синяки светили грязными пятнами на коже везде. Глаза огромные, прозрачные, снова в слезах. Страшноты неземной картинка! Я шумно вздохнул от разочарования: вот нафига она мне?

Вынул из шкафа большую мохнатую простыню.

— Встать можешь? — хрипло спросил. Не потому, что, Хёгг! Спросил и спросил.

— Не знаю.

Она поднялась на свои тонкие ножки. Красная струйка бежала от светлого треугольника волос к ступне.

— Всеблагая! Не смотри, — подняла бровки домиком и прикрылась, дурочка, ладошками.

— Да чего я в тебе ещё не видел, — ухмыльнулся я. Набрал в ладонь воды и смыл кровь. Взял полотенце поменьше, — на, зажми между ног.

Она послушалась. Я стоял и смотрел на бледное худенькое тело с торчащей тряпкой в промежности. В паху заметно напряглась моя плоть. Кыш!

— Хватит пялиться!

Девчонка вроде даже рассердилась. Ножкой топнула. Умора! Топает она тут!

— Очень ты нужна!

Я небрежно сплюнул, обернул барышню толстой мохнатой тканью и понёс, как ребёнка, посадив на согнутый локоть. Она обняла меня за шею. Пахло от неё моим дорогим мылом, холодной речной водой и кровью. Вот гниль. Похоже, меня это заводит.

Да уж, выдалось утречко, ничего не скажешь!

Уложил красавицу в собственную кровать.

Плотно задернул тяжелые шторы. Здесь окна выходят на запад, а в саду деревья. Время я чувствовал безупречно. Но все равно, пусть будет абсолютно темно. Стянул мокрые штаны и лег рядом с. Этой. Как же ее зовут? Может быть, мне самому ей имя придумать? Я ведь могу? Имею право!

Она придвинулась в своём мохнатом коконе, залезла под левую руку. Возле сердца. Я укрыл нас толстым одеялом. Хёгг. Я заснул почему-то счастливым.