Эпилог
В нос ударяет омерзительный запах. Открываю глаза, отпихиваю чью-то руку, медленно сажусь. Нашатырь ни с чем не перепутаешь.
— Очухался, слава тебе, Господи.
Оглядываюсь. Это кабинет Лизаветы Михайловны. На ее место, за стол, устраивается Буров. А я сам сижу на кушетке.
— Позорище. Мой лучший хирург. Хлопнулся в обморок, как гимназистка при виде мыши.
И тут я вспоминаю. Дергаюсь. Подрываюсь с места. Как же там моей Ласточке плохо!
— А ну сидеть! — рявкает Буров, вставая из-за стола. — Принимающей роды бригаде больше делать нечего, как тебя откачивать!
Я собираюсь спорить, но в этот момент открывается дверь, на пороге появляется Лиза. Внутри все замирает. Обрывается. Не могу сказать ни слова, пытаюсь считать с лица Лизаветы Михайловны хоть какую-то информацию.
А Лиза на меня не смотрит, говорит с Буровым.
— Ну что, Григорий Олегович, вам конкурент появился. Следующий главный врач на подходе.
— Да ну? — Буров довольно наглаживает усы.
— Ага. Только вылезла, а уже смотрит на всех, как на дерьмо.
Буров заливисто хохочет. А меня, наконец, отпускает. Я словно возвращаюсь в реальный мир.
— Как она? Они? Все в порядке?
Лизавета соизволяет обратить на меня внимание.
— У нас осечек не бывает, Вадим Эдуардович. Пока некоторые стокилограммовые хирурги не вздумали в родзале в обморок падать, — а потом Лиза, наконец, улыбается. — Все в порядке. Черненькая девочка отдыхает. Беленькой девочке неонатологи проводят краткий инструктаж, как в этом новом мире жить.
Чувствую, как лицо растягивает идиотская улыбка.
— Я пошел к ним.
— И не думай даже. Нечего. Не до тебя пока. Иди, проветрись. Вечером приходи, я дежурю. Проведу.
— Лизавета, а у тебя коньячка нет? — подает голос Буров. — Такое событие надо сбрызнуть.
— Тут вам роддом, а не кабак, — отрезает Лиза. — И вообще, идите отсюда, мне работать надо.
— Никакой субординации, — цокает Буров, не переставая улыбаться. — Из родзала выгнала, из кабинета выгнала.
— У вас свой кабинет есть.
— Эх, — вздыхает Буров. — Не дала тряхнуть стариной. Ладно, Вадим Эдуардович, пошли ко мне. По такому случаю открою бутылочку двадцатипятилетнего.
Но я отказываюсь от коньяка. У меня сегодня еще куча дел.
***
Мама плачет. Беляш вертится между нами, обвивая хвостом то мои ноги, то ее.
— Видел уже? — мама вытирает глаза носовым платком.
— Пока нет. Вечером.
— Пришли фото!
— Обязательно.
— По поводу имени не передумал?
— Нет.
— Хорошее имя. Красивое. По нынешним временам — редкое.
— Мне тоже нравится. Особенно в сочетании с отчеством.
***
По дороге в клинику заезжаю к Темирбаевым. Меня долго тискает Гульнара, потом вручает мне Алю и бросается накрывать на стол. Уехать от Темирбаевых, не попив хотя бы чаю с вкусняшками, — нереально.
— Как ты с этим живешь?
— С чем?
Аля на моих руках методично пытается оторвать пуговицу на рубашке. Булат сидит напротив.
— Я же теперь как краб без панциря. Беспомощный. Только и думаю о том, как там она. Они.
Булат мягко усмехается.
— Нормально. Привыкнешь. Панцирь новый отрастет, еще лучше прежнего.
Аля на моих руках издает возмущенный вопль. Пуговица никак не поддается. Я чмокаю в теплую вкусную макушку. У меня теперь своя такая же сладкая девочка есть.
— Хорошо, что у нас дочери. Дружить будут.
— Можно подумать, если бы пацан был — не дружили бы.
— Зная твои гены, представляю, что это была бы за дружба.
— Назло тебе рожу сына.
— Или я.
***
Заспанная Лиза ворчит на принесенное: цветы, шампанское, конфеты.
— Дурак. Зачем? Как неродной.
— Рефлекс.
— У вас, мужиков, все на рефлексах.
Идем по отделению. Я, и в самом деле, сейчас как неродной здесь, в своей родной клинике. Все привычное, и, одновременно, все новое. Новый неизведанный мир, где у меня есть дочь.
Лиза аккуратно открывает дверь.
— Все сам знаешь?
— Все сам знаю.
Одноместная палата повышенной комфортности. Полумрак. Кровать, рядом детская кроватка.
Они уже спят, обе. От Инны торчит из-под одеяла только темноволосая макушка. Умаялась, бедняжка моя.
Подхожу к кроватке. Розовый кулек спит, света с улицы не хватает, чтобы что-то большее разглядеть. Говорят, ты блондинка, дочь моя. Вся в отца.
Ничего не могу с собой поделать, до зуда в пальцах хочется. Аккуратно беру малышку на руки.
— Ну, здравствуй, Лидия Вадимовна.
Прости, что я не сдюжил и не встретил. Дочь на мои сопливые откровения не реагирует. Зато просыпается Инна.
— Вот прямо сразу по имени-отчеству? — голос Ласточки чуть хриплый спросонья.
Я подхожу, сажусь прямо на пол, между кроватью и детской кроваткой.
— Лизавета Михайловна сказала, что это самый серьезный младенец, которого она видела.
Дотягиваюсь, чтобы поцеловать жену благодарным поцелуем.
— Красивая, правда? — бормочет Инна.
— Очень. Вся в тебя.
— Она беленькая.
— Все остальное в тебя.
Ласточка моя скоро снова засыпает. Лидия Вадимовна на моих руках и не думала просыпаться, больно много чести, батя никуда не денется.
А я еще долго так сижу, в тишине слушая дыхание самых дорогих мне людей, и чувствуя, как отрастает новая, платиновая броня.
Я ничего больше не боюсь.
Я счастлив.