Глава 9

— Если вы опять подарите мне какую-то ерунду, я вас заблокирую, ей-богу!

Мы с Альбиной довольно скалимся. Довести Римыча — святое. Но по случаю дня рождения — немного перебор. Поэтому — никаких сертификатов на приватный танец в мужском стриптиз-клубе. Никаких полетов на воздушном шаре и прыжков с парашютом — Римма панически боится высоты. В этот раз мы обошлись сертификатом в ювелирный салон.

— Ну вот, другое дело, — Римма довольна. — Взрослеете.

— Стареем, — не остается в долгу Альбина.

Да уж, три девицы под окном. И не девицы, и не под окном. Ну, хорошо, у окна приличного гастробара. Вечер обещает быть томным.

***

— Прекрати жрать лед, у тебя будет ангина! Как в прошлый раз.

— Все зло в коктейлях ото льда, — бормочу я, отодвигая пустой бокал. — Жутко вредная вещь.

Римма перехватывает официанта, повторяет заказ. А потом впивается в меня инквизиторским взглядом.

— Кирюха говорит, что вокруг тебя трется какой-то хирург.

Ах, ты жопа с ушами! А такой приличный мальчик, в костюме!

— Он мне палец оперировал. Помните, я же рассказывала про ноготь.

— А, так у вас роман с пальцем.

— Нет у нас романа!

Не хочу. Не могу. Обсуждать даже с подругами. Хотя Миху обсасывали только так.

— Ну, нет и нет, — Римма делает обманчивый вид, что не спорит. — Кир говорит, что это какой-то исключительно серьезный и авторитетный мужик.

Но я на подначку не поддаюсь. Пока. А вот спустя пару коктейлей вдруг зачем-то вываливаю подругам про эпилированный пах. Ну, потому что они натиска любопытства не ослабляют, а это замечательно переключает их внимание! Лучше про пах, чем про… про что-то другое, чего я не понимаю, но уже боюсь. Ну и я уже очень сильно не трезва, это тоже факт. В общем, логику в моих действиях искать бесполезно, когда я открываю мессенджер.

Инна Ласточкина: Вадим, у тебя дикпик есть?

Вадим Коновалов: Имеется.

Инна Ласточкина: Пришли.

Вадим Коновалов: Нет.

Нет? Нет?! Что значит — нет?! А для кого ты его тогда делал?! Альбина и Римма даже притихли, слушая мое возмущенное сопение.

Инна Ласточкина: А для кого ты его делал?!

Вадим Коновалов: Для Наиля.

У меня мозговой ступор. При чем тут Наиль?! А Вадим накатывает мне еще.

Вадим Коновалов: Ты сколько выпила?

Инна Ласточкина: Я стекл как трезвышко.

Вадим Коновалов: Где ты?

Инна Ласточкина: Нет дикпика — нет адреса.

Вадим Коновалов: Выпорю на хрен. Адрес?!

Ну и пожалуйста. Сам напросился.

***

Булат как-то, подвыпив, рассказывал, как забирал Гульнару из бара, где она сидела с подружками. Я помню его искреннее возмущение самой ситуацией. Помню, как ржал и троллил. Ну, сидят девчонки, отрываются, чего такого?

После требования прислать фотку члена я моментально понял, что Инка тоже отрывается. И хорошо, если с подружками. Да точно, с подружками, Инна же говорила, что в субботу отмечают чей-то день рождения. Но сейчас снисходительности по поводу такого отрыва у меня не было. Если дело дошло до требования фоток члена, то…

Машина нырнула под поднятый шлагбаум. Темирбаева я теперь прекрасно понимал.

***

Хороши, красотки. Все трое. Инна говорила, что это ее подруги с университета. Умные девочки, теоретически. Угу, как же. Сейчас — три пьяно хихикающие девицы. Хоть звони Темирбаеву с просьбой поделиться опытом!

Кое-как запихиваю всех троих в машину, выбиваю из девиц адреса. Салон моего автомобиля на время превращается в караоке-бар. Терплю, что еще остается. Ох, Ласточка, возмездие будет неотвратимым. И сладким.

Но, конечно, не сегодня.

— Я не просила меня забирать, — надувает губы, когда мы остаемся в машине вдвоем.

— Считай, что я отплатил тебе за то, что ты забрала меня тогда с турбазы.

— Секса не будет.

— Конечно, не будет. Тебе за плохое поведение не полагается.

Фыркает. Разворачивается ко мне всем корпусом.

— Брезгуешь, если я пьяная?!

Толку с ней разговаривать с такой. И в этом мы с тобой, кажется, похожи, Ласточка. Умеем редко, но метко.

— Приедем — засуну тебя под холодный душ.

— Домой хочу.

— Щас прямо.

***

К тому моменту, когда мы приезжаем к Вадиму домой, я немного трезвею. По крайней мере, не несу чуши. Вадим на кухне разводит мне какие-то порошки, заставляет выпить. Интересуется, не тошнит ли меня, а потом отправляет в ванную.

То ли под действием порошков Вадима, то ли под влиянием теплой воды во мне какого-то черта просыпается сентиментальность. После ванной устраиваюсь на краю его кровати, чистая, умытая, с почищенными зубами, почти трезвая. И до одури, до слез и соплей хочу, чтобы он меня обнял, несмотря на все его фырканье и мое не самое приглядное поведение.

Слышу за спиной вздох, потом шорох. Вадим притягивает меня к себе.

— Иди сюда, алкогольвица ты моя…

Уткнувшись носом ему в шею и закинув на него ногу, мгновенно засыпаю.

***

Утром ноль упреков. Снова какой-то порошок, вместо кофе травяной чай, но свежая выпечка неизменна. Читаю переписку, мне дико стыдно. Слов подобрать для извинений не получается.

— Почему именно Наилю? — выпаливаю, не поднимая взгляд от телефона.

— Ну а кому еще может нормальный мужик отправлять фотки члена? Только урологу, — я только булькаю, а Вадим уточняет: — Так, показалось кое-что, — а потом встает. — Пошли на массажный стол.

Нет-нет, секса мне сейчас точно не хочется!

— Никакого секса, только массаж, — Вадим словно читает мои мысли. — Токсины надо, в том числе, и механически выгонять.

Я не очень понимаю, о чем он. Но безропотно иду за ним.

Обманул, разумеется. Но у меня ноль возражений по этому поводу. К тому моменту, когда скользкие от масла пальцы Вадима гладят меня там, где мне больше всего нравится, я капитулирую окончательно. Я признаю свое поражение.

Но в тот момент я еще не знаю, что сам акт о капитуляции с максимально четкими формулировками будет подписан через три дня.

***

Среда. Середина рабочего дня. Ничего не предвещает.

Приходит сообщение от Вадима

Вадим Коновалов: Соскучился ужасно. Поехали после работы вместе.

Я выпадаю из рабочей обстановки, просто сижу и смотрю на слова на экране смартфона.

Соскучился ужасно.

Что ты со мной делаешь, Вадим?! Ты не должен быть таким! У нас все «пока» и «только про секс»! В этом не может быть «соскучился жутко». Или… или это только я такая? Усложняю? Гиперболизирую? Или делаю еще какую-то лютую дичь?

Мои размышления прерывает звонок телефона. Татьяна, секретарша Бурова.

— Зайдите.

Прежде чем выйти из кабинета, набираю ответ:

Инна Ласточкина: Хорошо, только в машину я к тебе сяду за территорией клиники.

Вадим взбесится, когда прочитает, я это точно знаю. Но я упорно цепляюсь за идею «Никто не должен знать». Хотя, судя по словам Кирилла, уже знают — если не все, то многие.

Миссия провалена.

***

— Такие вот дела, ИнЛеонидовна, — Буров откидывается в кресле. — Понимаю, что мы с тобой о таком не договаривались. И даже если откажешься — пойму. Ну, — хмыкает в усы. — Почти пойму. Если надо время подумать — думай. Дня три у тебя есть. А потом мне надо что-то решать и отвечать.

Я медленно киваю. То, что сказал мне Григорий Олегович — не то, чтобы сильно меня удивило. О том, что в Сибири строят филиал клиники, я знала. Но вот то, что там сейчас проебался субподрядчик, который монтировал информационную систему — это новые вводные. Но умение работать с форс-мажорами — без этого в нашем деле никак.

Кому-то надо лететь на место, разбираться, договариваться заново, контролировать, в общем — разгребать. И по-хорошему, это надо делать мне. Хотя, да, долгосрочные командировки при моем трудоустройстве не обсуждались. А там дел на несколько недель, а то и месяц, или даже два.

Надо бы соглашаться. Это профессионально. Это правильно. Но… Вадим.

А что — Вадим?

— День-два дайте на подумать.

— Понимаю. Уважаю. Думай.

***

Отставив в сторону вопрос «А что — Вадим?», я оставшееся время прикидываю, что и как. Все тут, на месте, вроде отстроено, и на несколько недель я могу уехать. Кирюха должен сдюжить. Если что, я все равно буду на связи. Кручу так и эдак, изучаю документацию по филиалу.

Но к концу дня окончательного решения у меня нет. Потому что — Вадим.

А что — Вадим?

Я не знаю — что!

Когда рабочий день заканчивается, я пишу Вадиму сообщение:

Инна Ласточкина: Я всю. Выхожу.

Пока собираюсь, пока то и се, и еще Кир мне звонит по поводу завтрашней текучки. В общем, минут через десять я еще на месте. И на мое сообщение нет никакого ответа. Оно даже не прочитано. Эй, Вадим, вообще-то это ты «дико соскучился»! Проходит еще десять минут. Ничего не меняется.

Я звоню. Вадим не отвечает. Набираю еще раз. Безрезультатно. Плюнув на свое «никто не должен знать», звоню Офицерову, он пока на месте и даже любезно сообщает мне, что Вадим из здания еще не выходил.

Так, что происходит?!

Начбез мне все также любезно сообщает, что там происходит. Хотя без понятия, откуда он в курсе.

— Там замес, ИнЛеонидовна. А мы же дежурим сегодня. Новости не читали? «Бэха» в остановку влетела. Весь фарш к нам.

Тогда понятно, откуда Офицеров в курсе. Там, может, пьяный. Может, полиция. В общем…

А потом весь смысл доходит до меня оглушительно и сразу. И «фарш» этот… Так вот что там происходит. Волна холодных мурашек накрывает меня.

Беру рюкзак, закрываю кабинет и спускаюсь на второй этаж. В лабиринте переходов я теперь как рыба в воде, каждый закуток знаю. Спустя десять минут я в хирургическом корпусе, еще через две минуты — в отделении Вадима.

Я здесь в третий раз. Первый раз заходила к Мише. Второй раз Вадим по этому отделению нес меня с матами на руках. Сейчас — третий.

Может, я себя уже накрутила, но мне кажется, что в атмосфере отделения я чувствую что-то. Там вроде бы нет никакой суеты, все спокойно. Но остается ощущение остаточного звенящего напряжения. Будто еще совсем недавно тут все было совсем-совсем иначе.

Мне попадается навстречу какая-то дородная женщина в белом, смотрит на меня внимательно. Я уже готовлюсь объяснять, кто я, но она вдруг кивает мне. Будто знает, кто я. Но я ее не знаю. Я вообще тут никого не знаю, кроме Вадима. А, еще Николя. Но он мне не попадается.

Навстречу идет явно кто-то из хирургов — тоже высокий, как и Вадим, только худее, моложе и бородатый. В темно-синем.

— Извините, — он останавливается, и я быстро считываю бейдж на его груди: «Алферов Евгений Сергеевич». — Евгений Сергеевич, а вы не подскажете, где Вадим Эдуардович?

Он какое-то время смотрит на меня молча, будто сканирует. Я уже собираюсь представиться, как он вдруг кивает.

— Пойдемте.

Мне почему-то не по себе от этого короткого «Пойдемте».

Мы идем дальше по коридору, потом за дверь, еще одну. И я вдруг оказываюсь… на пороге операционной.

— Тут еще не успели убрать.

Это я вижу. На полу что-то валяется, я даже не понимаю, что именно, в основном, белое. Иногда красное. А у дальней стены, прямо на полу, согнув ноги в коленях, положив руки на согнутые колени, сидит Вадим. Я вижу только светловолосую макушку.

— Что с ним? — получается шепотом.

— Спит.

Этот Евгений Сергеевич отвечает спокойно, как о чем-то обыкновенном. Будто это нормально, что человек спит на полу в операционной. Кажется, я где-то видела такие фотографии. Кажется, это символ героизма и самоотверженности врачей. Но когда я вижу это вживую, вот так, непосредственно, меня охватывает ужас.

— Почему… почему здесь? Может, его разбудить?!

— Не надо. Спит — и пусть спит. Ему сейчас надо. Через полчаса разбужу.

Алферов говорит все это по-прежнему спокойно. Меня начинает трясти. И вопрос, который я задаю, вылетает сам собой. Накладываясь на Офицеровский «фарш».

— Все… все прошло успешно?

Хирург молчит так долго, что я поворачиваюсь к нему. А он смотрит на Вадима.

— Два раза сердце запускали, — начинает он медленно и размеренно. — Я думал, Вадим Эдуардович анестезиолога убьет. Никогда не слышал, чтобы он так матом орал. Чую, будут потом под коньяк мириться, — он качает головой. — Помню, я, когда ему первый раз ассистировал, то сказал фразу… Вадим Эдуардович потом долго меня за нее троллил и говорил, что такая сентиментальность для хирурга — стыдно.

— Какая фраза? — тороплю я замолчавшего Евгения Сергеевича.

— Пациент никогда не узнает, как близок был к уходу на тот свет.

Осмыслить не успеваю. Алферов поворачивает голову, и я поворачиваю вслед за ним. Теперь он смотрит на большой белый экран у противоположной стены, на нем черные прямоугольники. С запозданием пониманию, что это рентгеновские снимки.

— Вот он меня в сентиментальности обвиняет. А сам, знаете, как это называет? — мотает головой в сторону белого экрана.

— Как?

— Портал к Богу.

Это последняя капля. Я больше не могу здесь находиться. В месте, где забирают людей с порога на тот свет. Где открывается портал к Богу.

Мы выходим в коридор.

— Так вы его разбудите?

— Обязательно. Вадиму Эдуардовичу передать, что вы его искали?

Судя по всему, этот Алферов знает, кто я. А не все ли равно теперь? И что ответить? Нет? Что Вадим сам увидит мои звонки и сообщения? Киваю утвердительно.

— Да, передайте, пожалуйста. Что я его искала. Он знает… по какому делу.

Алферов невозмутимо кивает в ответ.

Я возвращаюсь в административный корпус. По дороге покупаю в кофейном автомате большой стакан капучино, открываю свой кабинет, сажусь за стол и бездумно пью кофе. Когда звонит телефон, остатки кофе проливаются на стол.

Это Вадим.

— Привет. Уже убежала? Извини, я тут слегка застрял.

— Я тебя жду.

В ответ пауза.

— Ладно. Тогда… где тебя подхватить?

— У твоей машины встретимся.

Как будто повторяется та ситуация, когда Вадим демонстративно ждал меня после нашего апдейта в субботу. Я стою у его машины. Сейчас мне плевать, если меня кто-то увидит рядом с его машиной.

Когда он подходит, я ничего не могу с собой поделать — вглядываюсь в его лицо. Если бы я не знала… Если бы не видела его спящим на полу операционной… Я бы сейчас ни за что не догадалась, что было сегодня в его рабочем дне. Я бы не понимала чего-то очень важного.

— Я за рулем, — мой тон максимально не терпящий возражений. Вадим не спорит, пожимает плечами.

Открывает передо мной водительскую дверь.

— На гашетку сильно не дави, она дурная.

Мы едем молча. Пока не знаю, о чем говорить, я пока все еще подбираю слова. А Вадим… На половине дороги я замечаю, что он снова уснул.

Да, все повторяется, только со сменой ролей. Теперь я везу его спящего с работы. Но есть, что называется, разница. Если я не справлюсь, плохо выполню свою работу, то, например, встанет регистратура. И весь холл клиники будет полон злыми возмущенными людьми.

Живыми людьми.

А если Вадим не справится со своей работой, то человека не станет. Человек уйдет через портал. Запоздало удивляюсь точности сравнения. Этот матовый белый экран с черными снимками действительно похож на портал. И Вадим тот самый человек, который может его открыть или закрыть.

Мы останавливаемся на светофоре, я поворачиваю голову и смотрю на Вадима. Вот в соседнем кресле спит человек, в силах которого решать, будет жить человек или нет.

Я же знала это. Теоретически. Но просто не задумывалась. Ведь у хирургов на операционном столе кто-то умирает. Не могут выживать все. Сколько у тебя таких было? Что ты чувствовал? И почему я раньше ни разу, вообще ни разу не задумалась о том, из чего состоят твои рабочие будни?!

Вадим просыпается ровно в тот момент, когда мы подъезжаем к шлагбауму. Несколько раз моргает, потом просыпается окончательно. Достает телефон, чтобы открыть въезд.

— Магнитные бури, наверное, — вздыхает. — Снова вырубило. Я у тебя спящая красавица.

— Ты у меня восьмидюймовочка.

Ухмыляется этой незамысловатой шутке. А я думаю о том, рассказал ли ему Алферов о том, что приводил меня в операционную, и я видела там Вадима спящим на полу. И почему-то мне кажется, что не сказал. Не знаю, почему.

***

— Ты меня побьешь. И будешь права. Сам же позвал, но…

Я смотрю на то, как Вадим медленно снимает кроссовки

— Ты даже есть не будешь? Сразу спать?

Кивает виновато.

— Сам не знаю, что со мной такое сегодня.

Я знаю. Машу рукой в сторону спальни.

— Нет, — упрямится. — В душ я все-таки схожу.

Я как раз наливаю себе кофе — я освоилась с кофеваркой Вадима, когда слышу, как он шлепает босыми ногами из ванной. А потом окликает меня из спальни.

— Инн…

Кофе отменяется.

Скидываю джинсы и футболку, устраиваюсь рядом. Вадим в одно движение притягивает меня к себе, утыкается носом в грудь. У меня там не во что особо утыкаться, так мужчины должны утыкаться размер минимум в пятый. Но Вадима все устраивает, умиротворенно сопит. Рука моя сама собой поднимается, ложится на его макушку, ерошит волосы. Вадим что-то довольно буркает, а потом, скоро, под движением моих пальцев, затихает.

Засыпает.

И я, медленно пропуская через пальцы короткие волосы, чувствуя размеренное дыхание себе в грудь, подвожу итог. Признаю неизбежное.

Мужчина может быть привлекательным внешне, и ты получаешь удовольствие от того, что на него смотришь. И даже от того, как тебе завидуют другие женщины.

Мужчина может быть потрясающим любовником, и в постели с ним ты забываешь обо всем.

Он может быть умным, с прекрасным чувством юмора, интересным собеседником. Но сваливает с ног и окончательно подкашивает тебя другое. Когда ты восхищаешься им. Не потому, что так пишут в гламурном глянце и советуют гуру-блогеры по женской части. Не потому, что мужчиной обязательно надо восхищаться и всячески его хвалить, чтобы он, болезный, не зачах.

А потому, что не восхищаться им невозможно. Потому что он делает что-то, для тебя совершенно немыслимое, недоступное, невероятное. И чем больше он делает вид, что ничего особенного не происходит, тем сильнее твое восхищение. Может, не у всех так. Может, это у меня через такое место все приходит. Но именно сегодня, увидев Вадима в его ипостаси «человека с платиновыми руками», я безропотно принимаю произошедшее со мной. Как бы это ни было дико, странно, неправильно, оно случилось.

Я убираю пальцы, прижимаюсь губами к светловолосой макушке и шепчу в нее.

— Я тебя люблю.

Я скажу это один раз. И когда ты спишь.

***

Утром я просыпаюсь первой. С одной стороны, это странно, учитывая то, сколько вчера спал Вадим. Это я вчера вечером долго не могла уснуть, пила холодный, а потом горячий кофе и листала обнаруженную книгу «Очерки гнойной хирургии». Познавательно.

А, с другой стороны, это свидетельствует о том, сколько вчера было затрачено сил — если требуется такое длительное их восстановление. Что это именно оно, сомнений у меня нет. И больше я о вчерашнем не думаю. Запретила себе.

Вадим просыпается как раз к кофе. Является на кухню, сонный, взъерошенный, в одних трусах. И кажется абсолютно довольным жизнью. Я отворачиваюсь к кофемашине, а он обнимает меня сзади, трется щекой о макушку.

— Я не знаю, где там у тебя пекарня. Но бутерброды могу сделать. Будешь?

— Буду. Я голодный, как крокодил после спячки.

— Разве крокодилы впадают в спячку?

— Представь себе. Сам был в шоке, когда узнал. Когда условия неблагоприятные, вырывают себе ямку, самозакапываются в нее и впадают в спячку. Ладно, — вздыхает, чмокает меня в макушку. — Сейчас в душ схожу и самооткопаюсь.

Потом мы завтракаем. И даже не в тишине, хотя лично у меня все еще сохраняется проблема с подбором слов. Зато Вадим отдувается за двоих, причем говорит о работе. Но не о том, что было вчера. А о клинике Булата, о каких-то эпизодах, когда он консультировал. Смешно рассказывает. Но мне почему-то не хочется даже улыбаться.

— Вадим, мне надо тебе кое-что сказать.

Он делает глоток кофе.

— Давай.

— Я уезжаю в командировку.

— Какая у тебя может быть командировка, у тебя же все твое хозяйство здесь? Или… — он отставляет чашку. — На учебу? Повышение квалификации? Что там у вас?

— У нас там открытие филиала в Новосибирске.

— А… — он берет чашку, сразу же снова отставляет. — Ну да. Знаю. Меня Буров грозится туда после открытия заслать — мастер-класс местным показывать. Затейник. Так ты надолго?

— Не знаю.

— Что значит — не знаю? — Вадим резко встает из-за стола, достает из холодильника банку ореховой пасты. — Давай, я тебе бутерброд сделаю, ничего же не ешь. Кешью и миндаль, вкусная. Инна, что значит — не знаю?! День, два, три?!

— Три недели минимум. Скорее всего, дольше. На месте видно будет.

Вадим аккуратно и сосредоточенно намазывает на бородинский пасту. Я за этим наблюдаю. Он протягивает бутерброд мне.

— А как же я?

И я замираю с протянутой рукой. Вадим вкладывает мне в пальцы бутерброд.

— Да ладно, шучу я. Справлюсь. Да и вообще… — он кивает на бутерброд. — Давай, ешь, и пошли меня налюбливать впрок, мне в ближайшие несколько недель светит сухой паек.

Вадим… Ты бы хоть слово какое-то другое употребил. А не то, в котором есть хотя бы намек на любовь.

Я смотрю на аккуратный и, наверняка, вкусный бутерброд.

— Ты уверен, что это можно сделать впрок?

— Конечно, нет, — он резко встает из-за стола. Бутерброд отправляется на тарелку. Вадим так же резко подхватывает меня на руки. — Но мы обязательно попробуем.

***

Новосибирск встречает меня осенью и дождем. Я заселяюсь в гостиницу, потом еду во временный офис клиники, оттуда — сразу на стройку. К этому времени дождь прекращается. Работа там кипит вовсю, приступили к отделке. Мне выдают жилет, каску, и ближайшие несколько часов я провожу, лазая по этажам бетонных перекрытий в компании прораба. Потом снова офис, где мне выделяют не кабинет, но вполне себе светлый и комфортный закуток.

По классике жанра в первый же день моего отсутствия у Кирюхи случается форс-мажор, и я разрываюсь между вниканием в дела здесь и удаленным разруливанием проблем там. В общем, я в мыле, добираюсь до гостиницы поздним вечером и после душа наконец-то падаю в кровать с телефоном. Даже есть не хочется. Все-таки с такими запросами в своей профессиональной деятельности я сталкиваюсь в первый раз. Я понимаю, что делать, мне ясны задачи и последовательность их исполнения. Просто их слишком много. И на каком-то этапе, и не на одном обязательно что-то пойдет не так. Закон Мерфи работает всегда. В общем, я тут, похоже, надолго. На месяц точно.

И это, наверное, неплохо. Это, возможно, поможет мне сохранить себя. Сохранить лицо. Гордость. Что там еще сохраняют, когда ты любишь, а тебя трахают. Я без понятия, первый раз в такой ситуации.

Не мелодраматизирую. По крайней мере, уверена в этом. Ни о чем не жалею — ни о том, что встретила Вадима, ни о том, что умудрилась влюбиться в него. Нет-нет, мысль о том, что Вадима могло бы не случиться в моей жизни, пугает меня. Как это — без Вадима?! Это невозможно.

Я так устала, что сил рефлексировать на тему наших отношений у меня нет. Я открываю переписку с ним. Он с утра спросил с меня, долетела ли я. Я ответила, что да. Но больше за весь день я не заходили в чат с ним, хотя Вадим что-то мне писал.

Я открываю сообщения. Там стандартные вопросы — где заселилась, как погода, есть ли понимание по срокам. Снова закрываю чат.

Отвечу завтра. Может быть. Или послезавтра. Я собираюсь за этот месяц приучить и его, и себя к тому, что нас больше нет. Нас и не было, собственно. У нас было только «пока мы вместе». Оно закончилось.

Нет, сил на рефлексию и душевные страдания реально нет. Перед глазами мелькают бетонные перекрытия, страницы договоров, завтра на склад закупленного оборудования ехать…

Кладу телефон на тумбочку, натягиваю на себя одеяло и мгновенно засыпаю.

***

Я смотрю на телефон. Смотрю так, как никогда раньше не смотрела. Для современного человека смартфон — лучший друг, окно в мир, то, благодаря чему ты никогда не будешь одинок. Но я сейчас смотрю на свой смартфон с тоской. И дело совсем не в том, что Кирюха мне накидал вопросов — справляется он там пока со скрипом. Но справляется же.

А вот я не справляюсь. Идея спустить все на тормозах теперь кажется мне не очень. Или это Вадим делает все, чтобы она оказалась не очень. Он не понимает намек в виде моего упорного игнора. Пишет и пишет. Вчера звонил — я не взяла трубку, отделалась коротким: «Не могу говорить, занята». В десять вечера, ага. Наверное, надо было все-таки поговорить с ним до отъезда. Объяснить.

Что объяснить?!

Пытаюсь представить гипотетически этот разговор. «Слушай, Вадим, тут такое дело. Я неожиданно в тебя влюбилась. Ага, прикинь, какая дичь, сама в шоке. Что думаешь?».

Я со стоном переворачиваюсь на другой бок, натягиваю на себя с головой одеяло. Я в домике.

У меня кишка тонка для такого разговора. Я обязательно раскисну, расклеюсь. Да я разревусь, точно! А я этого не хочу. Мне же надо что-то сохранить, только я уже не понимаю — что. Лицо, гордость? Остатки мозгов, которые еще не расклевали подрядчики, Кирюха и на десерт — Вадим?

Зачем он звонит, вот зачем?!

Я понимаю, зачем, чего уж. Для него же ничего не поменялось. Это у меня тут мир того-этого… опрокинулся.

Слегка.

А у Вадима все по-прежнему. «Пока мы вместе» и профилактика аденомы предстательной железы. Я вспоминаю его, спящим на полу операционной. И мне теперь абсолютно понятен его цинизм. Если все воспринимать сквозь призму эмоций — при его работе так можно быстро чокнуться. Сейчас мне это очевидно. Единственное, что мне по-прежнему непонятно — что делать с собой. И, опять же, единственное, на что я могу рассчитывать — это то, что время на моей стороне. И подрядчики с контрагентами тоже, да. Потому что, судя по тому, как все идет, застряну я тут на месяц минимум. И мне это на руку. Кирюха, правда, взвоет, но ничего, пусть учится. По бразильской системе.

***

Вадим записал мне голосовое. На целых две с половиной минуты. Я смотрю на него практически с ужасом. Что там?! «Я ни черта не понимаю», «Что происходит, на хрен?!» «Иди ты в жопу!», «Ладно, я понял, всего хорошего». Все эти варианты вызывают у меня желание порыдать. Но нельзя.

— Инна, все готово, можем ехать, — ко мне в келью заглядывает Виктор Карташов, будущий начальник ИТ в филиале.

Ладно, прослушаю вечером. Куплю бутылку вина, залезу под одеяло, буду слушать на повторе и рыдать. Я встаю.

— Отлично. Поехали.

***

В сообщении Вадима нет ничего такого. Оно даже… оно даже милое, насколько Вадим может быть милым. Там нет ничего из его обычного арсенала — ни язвительности, ни шокирующей физиологии. Начинается оно феерично: «Инна, так нельзя. Я же волнуюсь».

Тут я ставлю на паузу, делаю пару глотков прямо из бутылки, прислушиваюсь к себе — уже готова рыдать? Пока вроде нет, и я снова включаю воспроизведение. Дальше все вполне прилично, про то, что Вадим понимает, что у меня там до хрена работы, но можно же выкроить пятнадцать минут в день, и что он очень рассчитывает, что завтра мы сможем поговорить. Все заканчивается «Я завтра позвоню часов в десять по вашему времени, нормально?».

Что я делаю? Я ополовиниваю бутылку вина, перевожу телефон на беззвук и залезаю под одеяло. Я в домике. Я рыдать.

Проревевшись, лежу с пустой гудящей головой и пытаюсь остатками в ней думать. Вина больше не хочется.

Ну а вдруг…. Вот вдруг… вдруг… Вдруг Вадим что-то ко мне тоже чувствует? Ну а вдруг?! Я на секунду допускаю эту мысль, всего на какое-то маленькое мгновение. И — все. Мою фантазию уже не остановить.

Я представляю, абсолютно отчетливо, как Вадим наклоняется ко мне, как обхватывает лицо ладонями и шепчет, прижавшись лбом ко лбу: «Я люблю тебя, Инна». Я это представляю так ярко, так отчетливо, что все во мне замирает от того, как это сладко. И моя фантазия, уже не встречая никого сопротивления с моей стороны, несется дальше вскачь. В те области, куда я никогда, никогда раньше не заглядывала.

Я вижу нас с Вадимом в зале торжественной регистрации. Ему невероятно идет в темном костюме, белоснежной рубашке и галстуке. Он такой очень серьезный, торжественный и от этого немножко смешной. Любимый. Я и себя вижу отчетливо, в элегантном белом платье и с цветами в волосах. Вижу, как Вадим смотрит на меня, перед тем, как надеть на палец кольцо — смотрит тем самым взглядом, который без слов говорит женщине, что она — та самая, самая-самая и единственная. На меня никто так никогда не смотрел, но я почему-то отчетливо представляю этот взгляд у Вадима. А вот его руки мне представлять даже и не надо, я их видела много раз. Красивые сильные руки — большая ладонь, длинные пальцы, выступающие вены на предплечьях. Платиновые руки. И я отчетливо вижу, как надеваю на безымянный палец этой очень красивой мужской руки обручальное кольцо — черт с ним, пусть будет платиновое, гулять — так гулять!

Все это такое яркое, живое, почти настоящее — это кино в моей голове, что сценарий разгоняется на максималках.

Я вижу себя беременной! Никогда… никогда не думала, не представляла, это было где-то за горизонтом моего планирования жизни, и — вот! На краткий миг перед моими закрытыми глазами мелькает картина меня самой с таким аккуратным пузиком, а потом… Эй, фантазия, остановись!

Я вижу Вадима с младенцем на руках. Он пухлощекий и беленький, как Вадим. И… у меня даже на краткий миг мелькает имя. На такой краткий, что я это имя не фиксирую. Но оно точно было, потому что Вадим называет ребенка. Не только по имени, но и по отчеству почему-то! Кто-то-там Вадимовна.

У нас дочь.

Так.

Стоп.

Вот это — точно край. Или понесемся дальше, до внуков? Чего мелочиться?

Я резко, ногами сбиваю одеяло. Мне нужен душ. Прохладный. Точно.

Я тут за пару минут уже нарисовала себе свою будущую совместную жизнь с Вадимом. Получилось очень ярко, живо, почти как настоящая. Нет, скорее как финал турецкого сериала. Я не смотрела ни одного, но Альбина регулярно мне скидывает рилсы оттуда. Там даже блондины попадаются.

Так вот. Суровая правда заключается в том, что Вадим из моих фантазий а-ля-турецкий-сериал и реальный Вадим Коновалов — это два очень разных человека.

И я иду в душ.