Глава 7

Мы петляем между покосившимися домами, как в самом настоящем лабиринте. И наконец выходим к вполне себе нормальном дому.

Всю дорогу Гарин не произносит ни слова, только хмурится каким-то своим мыслям. Н, и я тоже не спешу начинать разговор. Не тот это случай, чтобы вот так на ходу беседовать.

— Садись, — Гарин бросает ключи на тумбочку, и, не разуваясь, заходит в кухню, тут же ставя на огонь турку с кофе.

Бля, только сейчас понимаю, что пришел-то я с пустыми руками, — и выходит очень неудобно. Человек меня к себе домой привел, а я — вот так… Но ведь одно дело — Нобин с Забарским, они-то тоже, естестественно, не душки, но их-то я хотя бы знаю, а тут… Мало ли, как он к такому отнесется. Хотя нужно было все равно что-то с собой взять, на всякий случай, а там уже смотреть по обстоятельствам.

— Выкладывай, — Горин ставит перед нами на стол две огромные кружки крепкого, как смола, кофе и зарывается пальцами в тарелку с орехами. Похоже, что живет один, — женской руки в этой кухне совсем не видно.

Сделав огромный глоток и почувствовав, что разве что слезы из глаз не поплыли от горечи кофе, начинаю рассказывать все то, что узнал от Кати. Гарин на меня не смотрит. Опустив глаза в свою кружку, просто молча и как будто наслаждаясь, пьет свой термоядерный напиток.

Я уже давно закончил, а он так и сидел, прищурившись и глядя в свою чашку.

Молчание так затянулось, что мне уже начало казаться, что Гарин меня и не слушал. Думал, наверное, о чем-нибудь своем, а все, что я ему говорил, слилось для него просто в какой-то шумовой фон. А, может, у него загрузка мозгов от работы. У меня так бывает, особенно во время сессии, когда сидишь ночами напролет. А потом мозг так переполнен информацией, что просто ничего на внешнем плане уже не воспринимает. Ты, вроде бы и есть, но чувствуешь себя абсолютно зависшим компьютером. Вздохнув, я уже было настроился повторять все с самого начала, как Гарин «отмер».

— Забарский говорил, ты лучший студент курса, — совершенно бесцветным голосом проговорил он как-то медленно и задумчиво и по-прежнему на меня не глядя. — И не просто заучка, но еще и с мозгами.

Я просто кивнул в ответ. Это не похвала и не какое-то признание, просто констатация факта.

— И откуда же такое рвение к учебе в наше время? — он поморщился, а лицо стало совсем усталым. — Да еще и в таком элитном заведении?

— Ну, элитное я выбрал потому, что оно лучшее. А рвение… Хочу добиться чего-то в жизни. Мать у меня медсестра, отец — инженер, так что ни тянуть меня, ни устраивать на какие-то особенные должности некому. Поэтому мне нужно пахать, и больше, чем остальным, чтобы чего-то достичь. Ну, и хочется что-то стоящее потом в жизни делать. Важное. Не бумажки перекладывать, получая за это деньги.

— Важное, значит, — задумчиво кивнул Гарин, поднимаясь с табурета.

Черт, ну при чем здесь я и мои планы? Речь же идет о важном деле, от которого зависит судьба, а, может быть, и жизнь человека!

Сам не замечаю, что бормочу это вслух. Гарин криво усмехается, а после ставит на стол бутылку и две рюмки. Нееееет! Еще один экзамен на стойкость против зеленого змия? Не хочу с ним бороться, потому что он и так всегда побеждает!

— Буду тебя, парень, отрезвлять, — заявляет Горин, разливая водку по рюмкам. Н-да, о таком способе отрезвления я слышу впервые!

Горин поднимает рюмку и выжидательно смотрит на меня. Мне ничего не остается, как поднять свою. Стараюсь не морщится от запаха спиртного, который, после вчерашнего, вообще никаких хороших ассоциаций не вызывает, кроме желания отложить рюмку подальше. Но Гарин, просверливая меня взглядом, медленно выпивает свою, и мне ничего не остается, как последовать его примеру.

— Так вот, парень, объясню тебе, что такое реальность, — он, забросив в рот несколько орешков, снова пополняет рюмки. — В теории, в законах, в кодексах все, конечно, очень красиво написано. Но! В жизни все совсем далеко от тех радужных представлений, которые мы получаем в университете.

Его рука с рюмкой взлетает вверх, и я снова следую за ним.

— Я понял твой расклад и даже тебе поверил. Но, видишь ли, все это бездоказательно. Так что будет твой Руслан сидеть, а они продолжать заниматься все тем же.

— Как это? — кажется, я слишком повысил голос, но тут уж — простите. Как?! При том, что следак мне даже поверил, все равно все останется, как есть? Хрень вот уж совсем полная. Выпил бы больше, решил бы, что это мне пригрезилось в пьяном сознании. Но две рюмки, — совсем не та доза, которая способна выбить меня из колеи.

— Договора аренды с этими людьми, я так понимаю, у твоего друга нет, — теперь моя рука уже сама потянулась к следующей, уже налитой, рюмке.

Мне оставалось только кивнуть в ответ, — эти детали я уже успел выяснить у Кати. Ее брат договорился на словах, ничего не подписывая. Просто взял деньги и решил, что оформлять договоренности уже не стоит, — с оплатой — то его не кинут!

— Камер с видеозаписями тоже, конечно, нет, — Гарин уже даже не спрашивал, просто констатировал. Ну, да, и об этом я у Кати спрашивал, — не устанавливал Руслан камер, тем более, в подвале. Ну, и, ход мыслей Гарина мне вполне понятен, — даже если бы эти самые камеры и были, то наверняка торговцы наркотой первым же делом их бы и убрали. А Руслан бы и не подумал спорить, за то бабло, которое ему отвалили за аренду.

— И уж, конечно же, под кабинетом следователя соберется целая толпа свидетелей, которые подтвердят, что покупали наркоту именно у этих людей!

Я стиснул зубы, кажется, до хруста, вцепившись в очередную налитую рюмку так, что она чуть не треснула. Он прав. Он, мать вашу, совершенно прав!

— Вот тебе и весь расклад, парень, — Гарин устало отбросил волосы со лба. — Думаешь, почему наша работа такая собачья? Нет, дело не в том, что у тебя нет времени на жизнь и что ты пашешь 25 часов в сутки! И даже не в чернухе, которую приходится каждый день видеть и выгребать. Вся мерзость с том, что половина дел просто тупо бездоказательна. И знаешь ведь, все знаешь, до черточки, как на самом деле было. Но без доказательств суд отпустит, так что дело приходится закрывать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Гарин снова пополнил наши рюмки, на что я уже реагировал без возражений. Да, блядь, что ни говори, а выглядит все это в учебе совсем не так. Нас учат составу преступления. Кто и за что должен нести ответственность. Но никто не говорит о том, что к этой ответственности невозможно привлечь из-за того, что банально нет доказательств. И о том, что невиновные могут попасть в тюрьму тупо потому, что все указывает на них. Дурак, конечно, Катькин брат! Должен был все проверить, задуматься хотя бы, за что ему такое бабло с неба упало! И по уму все сделать! Но ведь дурак, — это не причина для сломанной на хер жизни! А она после тюрьмы уж точно не будет радостной! Это уже не говоря о том, как будет в самой тюрьме!

— Вот тебе и делать что-то стоящее в жизни, — хрипло перебивает мои мысли Гарин, пока я до хруста сжимаю кулаки. — Я тоже таким был. Пока не понял, что в половине случаев просто не пробью головой бетонную стену.

— Неужели совсем ничего нельзя сделать! — ни хера! Если сдаваться, то ты дерьмо, а не человек! Не может быть ситуации без решения! Не может быть все так паскудно! Иначе в этой истории под названием случай и жизнь вообще нет никакого смысла! Мне всегда верилось, что если жизнь и лупит по башке, то с целью научить. Да, что Катьке, что ее братцу нужно дать по шее, чтобы глупостей не творили, тут вообще базара нет! Но ведь не так!

***

— Допустим, можно, — наливая снова, Гарин бросил на меня тяжелый и пронзительный взгляд. — Твое дело в отделе по борьбе с наркотиками, так что тебе — не туда. Я же занимаюсь организованной преступностью, и твои фигуранты как раз по нашей части. Пробить тех, у кого они раньше арендовали помещения…

Ну, да. Это еще один провал. Даже если кто-то и о чем-то знал, то, уж конечно, не станет подставляться и заявлять о том, что у него был склад с наркотой. Потому что вполне может сесть вместе с ними. А, может, даже и вместо них. Это я же начинаю понемножку понимать.

— Ну, или проследить за ними. Узнать, где они обоснуются сейчас. Договориться с хозяином. Взять разрешение на запись, чтобы она потом была законным доказательством по делу. И вести их, пока не наберется достаточно информации. Тогда, конечно, твой пацан еще не будет полностью оправдан, но у него появится хотя бы шанс.

Пиздец, — взрывается в моей голове. Кто на такое пойдет? Да никто! Кому нужен вокруг его бизнеса наркоскандал? Не говоря уже о том, как все у нас просто охренительно любят работать с органами…

— Я все сказал, — шумно выдохнув, снова выпил Гарин. — Добро пожаловать в реал, парень!

Хреново. Совсем, удушительно хреново! Омерзительное чувство липкой пустоты начало разливаться внутри. Стукнул бы сейчас кулаком по чему-нибудь, да только я не дома.

— Я посмотрю еще это дело, — голос Гарина снова становится бесцветным. — Но, сам понимаешь, — сомневаюсь, что смогу сказать тебе что-то новое.

Кивнув, я медленно подымаюсь из-за стола. Меня слегка покачивает, но сомневаюсь я, что это от водки. Реально, — вот будто стукнули сейчас по голове тяжело битой, и даже не один раз. Реальность оказалась бьющей под дых и совсем не радостной.

— Спасибо, — мой голос становится будто чужим, когда я протягиваю Гарину руку.

— Я знаю, это всех нас ошарашивает и выводит из строя, — он снова пожимает ее даже слишком крепко. — Знаешь, как вышибает, особенно поначалу? Просто до жути. До вывернутых и поджаренных всмятку внутренностей. До полного срыва с катушек. Просто ломает от бессилия.

Я киваю. Сам примерно сейчас чувствую то же самое.

— Как же вы работаете? — не удерживаюсь от вопроса. — Как с этим вообще можно жить?

— Ну, со временем пытаешься себя убедить, что хотя бы кого-то ловишь, — совсем нерадостно усмехается Гарин. — Большую половину нам, конечно, удается привлечь. А остальные, по идее, тоже рано или поздно допустят косяк и дадут нам доказательства.

— Но от этого не легче, — теперь и я уже не спрашиваю, просто утверждаю.

— Каждое дело, которое невозможно вытянуть, разрывает тебя на части, — кивает Гарин. — К этому нельзя привыкнуть.

Нельзя, — мысленно соглашаюсь я. Потому что это — не какой-то там твой личный проигрыш. Это судьбы других людей. Многих. И, если ты уж взялся за такую работу, чувство, что ты эти судьбы проиграл, должно просто раздавить. Но, еб же вашу мать, — неужели разные уроды умнее? Нет, я думаю, нужно просто хорошенько поработать мозгами. А там, глядишь, и доказательства найдутся…

— Есть, кому тебя отвезти и тачку забрать? — Гарин выдергивает меня из затопившего лютого гнева, от которого перед глазами уже начинают прыгать красные пятна.

— Да, — я снова пожимаю Гарин руку и выхожу из его квартиры, не дожидаясь, что хозяин меня проводит.

***

— Блядь, Шиманский, ты меня уже пугаешь, — через полчаса с резким ревом тормозов рядом с моей машиной останавливается Андрюха, вылетая из нее и громко хлопая дверью, чего за ним обычно не водится. — Реально, брат, я начинаю просто пиздец, как волноваться! — его глаза обеспокоенно бегают по моему лицу. — Мы же всегда всем делимся, все делаем вместе! Да даже трахаемся в стриптизе, мать твою, разве что за стенкой! А теперь что? То девка у тебя какая-то дома завелась, то бухаешь прямо в универе, а теперь вот вообще — какая-то клоака! Ты что, с бомжами тут накидывался? Как тебя вообще сюда занесло? А? И то, что бухаешь, мне тоже вот совсем не нравится! Ладно бы с нами, развлекаясь на позитиве, а то — вообще не пойми где и с кем! Глеб! — он явно борется с желанием меня встряхнуть за плечи, но в итоге все-таки останавливается.

А мне просто херово. Даже и не знаю, с чем это сравнить. Вроде, как ребенок, который привык к тому, что его все любят, а, выйдя за двери родительского дома в мир, понял, что не особенно там кому-то нужен, а среди людей далеко не все вообще способны так называться. Но то — еще не страшно, так ты взрослеешь и учишься быть самостоятельным, а тут… Просто пиздец.

Чувство жизненной несправедливости, которая побеждает, висит надо мной тяжелой каменной плитой, размазывая на хрен. Все пони маю, — идеализм романтики должен в жизни быстро проходить, но чтобы настолько… И не готов я сейчас делиться этим откровением, даже с лучшими друзьями. Мне самому, если уж совсем честно, хочется отмотать время назад и вычеркнуть из своей жизни встречу с Гариным. Но чудес на свете не бывает. И, если уж смотреть правде в лицо, то нужно смотреть до конца. Иначе так и проживешь жизнь в радужных иллюзиях.

— Просто отвези меня домой, — хрипло шевелю губами, снова стискивая кулаки. И сейчас реально, мне просто хочется отъебашить по морде ту самую реальность, в которую окунул меня Гарин. Метелить ее до бесконечности. Даже если сам об нее разхерачусь в кровь и ошметки костей.

— Садись, — благо, друг без всяких слов чувствует мое состояние и понимает, что вопросов сейчас лучше не задавать. И это бесценно, потому что бывают моменты, когда нужно просто побыть рядом и помолчать. Дорога с Кариным понемногу выталкивает меня из состояния лютого пиздеца, оседающего на душе омерзительной гнилой вонью.

— С тобой подняться или сам? — притормозив у моего дома, спрашивает Андрюха, не глядя на меня.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сам, — киваю в благодарность, хоть он меня и не видит. Не настолько я и пьян, меня совсем другое вышибло.

— Машину твою сейчас заберу, здесь поставлю, — вздыхает Андрей. — Глеб, — его рука, ложащаяся мне на плечо, останавливает уже на выходе. — Что бы у тебя не случилось, ты не один, помни об этом, пожалуйста. И лучше поделись, пока не станет поздно.

Я снова киваю, с благодарностью похлопывая его руку.

Но — стану ли рассказывать? Втягивать их в дерьмо, которое у самого из щелей лезет, отбивая все желание вообще как-то трепыхаться? Объяснить ему, что все мы — просто наивная пацанва, изучающая в универе теорию, которая потом ничего общего не будет иметь с жизнью? Это вряд ли. Может, их еще пронесет и даже не придется с таким столкнуться.

Ползу по лестнице до своего шестого этажа, как девяностолетний дед. Да и чувствую себя совершенно так же, — совсем разбитым. Тихонько открываю дверь, — Катя, должно быть, уже спит, так что стараюсь двигаться почти бесшумно.

Просачиваюсь на кухню, заталкивая в себя холодный оставленный Катей для меня ужин, хватая прямо со сковородки. И благодарно улыбаюсь, понимая, что она не только позаботилась об этом, а еще и постелила на моем диване.

Мне хочется ее увидеть. В конце концов, те лучики света, которыми я бредил целый день, никуда ведь не делись. Осторожно приоткрываю дверь комнаты и на носках подхожу к ней. Она спит. Волосы смешно разметались, закрывая ее лицо. Отбрасываю их, слегка поглаживая. И снова улыбаюсь, вспоминая, как она отбивалась от меня в ванной. Какая же она милая… Но… Это еще что такое?

Рука касается мокрой щеки, и я понимаю, что девочка плачет во сне. Даже представлять не хочу, что ей сейчас сниться. Но, по крайней мере, с этим я могу хотя бы попытаться справиться!

— Тише, малыш, тише, — я осторожно укладываюсь рядом, зарываясь руками в ее волосы и прижимая к себе. — Все твои беды позади… Все хорошо…

Просто не могу удержаться и вдыхаю ее одуряющий запах. И понимаю, что плыву. Такого чувства меня никогда еще не было, — такая-то безумная смесь притяжения, желания, и одновременно чего-то очень мягкого… Ее хочется гладить, чувствовать каждый миллиметр кожи, хочется просто медленно и долго ласкать вместо того, чтобы впечататься в губы поцелуем и брать страстно и жадно. И внутри все отзывается невероятным теплом, которое заставляет биться сердце чаще… Странное чувство. Очень странное. И я не могу оторвать рук от ее волос и лица.

Катя на миг вздрагивает и всхлипывает одновременно. Поддается моей тихой ласке, потянувшись за рукой и даже не проснувшись. А после улыбается, да так, что я и сам расплываюсь улыбкой в ответ, прижимая ее к себе еще сильнее и начинает тихонечко посапывать.

— Все хорошо, — снова шепчу я, пытаясь надышаться этим одуряющим ароматом. — Теперь все будет хорошо. Ты дома.

И прижимаюсь лбом к ее лбу, чувствуя, что просто задыхаюсь от нежности.

Дома… Да, я и сам вдруг почувствовал себя дома. Как будто от того, что я рядом с ней, захлопнулась черная дверь, за которую мне довелось сегодня заглянуть. Все будет хорошо, — понимаю я, ловя ее тихое дыхание. Просто потому что не сможет быть по-другому.