Глава 4.

Первые секунды мы будто не дышим. Словно от падения перехватывает дыхание, по коже мороз, а в груди дыра. И промедление делает только хуже, потому что хочется так много сказать, но все будет впустую.

Ее шокированные глаза уже наполняются яростью. Она в момент кричит и отталкивает меня.

Вскакивает и, не произнося ни слова, даже не дав успеть подняться мне, наносит удар в солнечное сплетение. Словно там и без этого не болит.

Но я, впервые за столько времени, почти счастлив. Просто от того, что нашел, увидел, потому что она рядом. Аня не может меня достать. Любой удар, как ласка, что злит ее еще больше. Она уже устала, но продолжает наносить короткие удары. И если в зале вначале ее еще поддерживали, то теперь просто устали смотреть на бесполезные попытки сделать мне хоть сколько-нибудь больно.

– Ты будешь нападать?! Или будешь стоять как истукан!

– Нападать? И сделать больно своей девочке? – усмехаюсь, и когда она с ревом налетает на меня, так же мягко укладываю ее на лопатки. Нависаю сверху и улыбаюсь. Широко и радостно. Она такая забавная, когда злится, просто красавица.

– Я не твоя девочка! – запрещенный прием, но ее колено довольно сильно дает мне по яйцам. – И никогда ею не была, верно, Ломоносов?

Пока я справлялся с дыханием, которое перехватило от боли в фаберже, она уже была на ногах. Растрепанная, раскрасневшаяся и прекрасная. Хотя сейчас хотелось ей вломить.

– Ань, прям по орешкам, они ж тебе еще пригодятся, – еле-еле встаю, пока она готовится нанести новый удар, а зрители уже воодушевились. Она наваливается мне на спину, делает захват шеи. Душит.

– Если ты хотела обняться после долгой разлуки, надо было так и сказать.

Разворачиваю ее к себе так, что она оказывается на весу и тут же бьет меня по щеке. Не будь она в перчатках, я бы даже подумал, что это женская пощечина, которую дают от сильной обиды.

– Отпусти меня, ублюдок!

И я отпускаю, больше не держу руками, от чего она валится на спину, только уже без моей поддержки, а значит всем своим весом.

Ахает от неожиданности и острой боли.

К ней тут же сбегаются мужики, отталкивая меня, а мне остается лишь сказать:

– Ты сама начала играть в реслинг, детка.

– Да, отвалите вы! Живая, не помру.

Она даже не смотрит ни на кого, глаза на мокром месте. Действительно обидно, наверное. Столько тренироваться и проиграть тому, ради борьбы с которым все это затевалось.

Она уходит в боковую дверь, а на меня наступает мужик, который не пускал меня при входе.

– Ты кто такой?

– Бывший, – пожимаю плечами. – Или ты думал она в спортсменки собралась? Просто очень хотела надрать мне зад. Не вышло.

– Еще выйдет. Такие, как Аня, не сдаются. И знаешь, что я хочу тебе сказать, мальчик: “Лучше бы она надрала тебе зад здесь. Потому что теперь она будет искать другой способ”.

– С удовольствием на это посмотрю.

– За вещи и время не забудь на кассе заплатить.

– А душ в вашем клубе есть?

– В раздевалке.

– Понял.

– А платье ты чьё принес? Ее?

– Да. Знаешь ее жениха?

– Имени не знаю. Видел здесь пару раз.

– И?

– Тебе какое дело? Бывший же?

– Ну сам знаешь, бывших не бывает. Так что там за хрен?

– Лощеный. Такие по клубам ходят. Драться отказался. В общем не для Ани он. И ты тоже, если будешь ее до слез доводить.

– Ну так ты сам сказал, ей надо найти способ мне отомстить.

– И что думаешь, сразу все хорошо будет?

– Не сразу и не хорошо. Но будет лучше. А еще…

– Олег я.

– Олег. Я бы попросил не говорить пока ее отцу, что ты меня здесь видел.

– А что? Боишься?

– Ну так я же бывший его дочери. Думаешь, рад он будет меня видеть? – ну чуть приврал, с кем не бывает.

– Не рад. Тебе повезло, что я с Юрой последние годы не общаюсь.

– А чего?

– А ничего. Много будешь знать, плохо будешь срать, – ржет этот кабан, а когда я его шутку не поддерживаю, злится. – Все, свалил с глаз долой.

– Понял, пойду приму душ.

Душ то я включил, а вот мыться не пошел. Взял платье и прошмыгнул в женскую крошечную раздевалку.

В груди защемило, когда я увидел, как Аня плачет. Действительно льет слезы, закрыв лицо руками.

– Думаешь я стою твоих слез?

Она вскочила и резко повернулась.

– Думаешь я плачу из-за тебя?! Много чести. Просто позориться не люблю. Это что? Мое платье?

Я кидаю его на скамейку. А лучше бы сжечь.

– Если оно тебе нужно.

– Нужно.

думала мне показалось.

– Побывать в Москве и не пожелать тебе счастья? За кого ты меня принимаешь.

– Тебе какими словами? Приличными или по-русски?

– Давай я угадаю, – делаю шаг в ее сторону, а она либо драться будет, либо сбежит. Но сейчас внимательно наблюдает за моими действиями. Кажется даже не дышит.

– Дурак?

– Слишком мягко, – фыркает она. – Дураком ты был, когда решил, что тебе сойдет с рук мое похищение.

– Сволочь?

– Даже близко нет. Сволочью ты был в тот момент, когда трахнул меня и ушел.

– Скотина? Ублюдок? Мудозвон? Дебил?

– Все, остановись, не приближайся Богдан!

– Не могу. Давай я лучше буду приближаться и говорить каким был долбаемом, что потерял тебя.

Она открывает рот, а потом начинает смеяться.

– Не останавливайся, продолжай говорить о себе гадости, мне нравится, когда ты признаешь свои ошибки. Только вот…

– Только, – мы уже так близко, что воздух становится одним на двоих, густым, насыщенным обещаниями и похотью. Сердце шумно барабанит о ребра, желая вырваться на свободу, как желание, которое буквально парализует. Этот ее запах пота, слез, женственности. Как можно хотеть кого – то еще, если есть она. Если она существует. Как можно остановиться, если она так близко.

– Только я больше не поведусь на это. Ты может и хороший актер, но теперь ты можешь петь, что хочешь. Я никогда не поверю в то, что ты жалеешь, что потерял меня. Скорее ты обижен, что я не сделала, как ты хотел, а выстрелила.

Губы так близко, но она вдруг резко уходит в сторону, берет свою сумку и направляется к двери.

– А я жалею только об одном, что ты выжил.

– Хуйня! – не выдерживаю напряжения. В два шага нагоняю ее и разворачиваю спиной к стене. А она даже не замечает удара затылком. Смотрит в глаза и будь я из дерева уже полыхал бы, сколько там злобы.

– Ты еще расскажи, что не плакала, расскажи, что в твоей жизни ничего не изменилось. И ты ни разу за эти три года не вспоминала меня.

– Вспоминала, конечно вспоминала, когда блевала или когда занималась сексом со своим женихом. Потому что он делает это намного лучше тебя.

– Да? – сука.

– О, да. Я просто счастлива, что ты оказался подонком, иначе пришлось бы терпеть твой член в себе всю жизнь. Ужас просто.

Злость стрелой поднимается к горлу. Врет, вижу же, что, сука, врет. А если нет?

Толкаю ее к стене, от чего она ударяется затылком снова, сильнее. Мне нужно успокоиться, но она только смеется.

– Что? Думал я тут буду сидеть и ждать, когда ты соизволишь объявиться в моей жизни? Отпусти! И больше никогда меня не трогай!

– А нахрен я тебе был нужен без денег?!

– Так у тебя же были деньги! Ты забрал все деньги за меня, как только встал на ноги и уехал из Москвы. Уехал и даже не появился, даже не спросил, а как я! – кричит она и бить начинает. Уже без перчаток, уже по-женски.

Я не убираю руку, продолжая нависать над ней, сжимать горло. И сносить пощечины, и бранные слова, которые совершенно не подходят ее розовому рту. Зато ему подходит кое – что другое. Мои губы.

И они нападают, жаля, наказывая за вранье, за мат, который так лихо льется на меня.

Наказываю за выстрел, за три года разлуки.

Целую ее , толкаясь языком, а она отчаянно сопротивляется, отталкивает, бьет меня, кричит в рот, чтобы не трогал.

Но как я могу не трогать свое.

Как я могу отдать ее кому – то другому?

Ведь чувствую, что любит, что все еще любит.

– Прекрати, прекрати обманывать себя, – шепчу, надавливая на лоб, – Ты же любишь меня. Ты все еще меня любишь, Ань. И я ведь люблю. Пытался забыть, но не вышло.

– О, как, наверное, тебе было тяжело.

– Аня, все не так…

– Не верю. Ты использовал меня, ты получил все, что хотел, ты опозорил меня.

– Была причина…

– Да какая может быть причина тому, что ты снимал наш секс, а потом отправил это моему отцу?! Какая может причина того, что ты все равно взял те проклятые деньги!? Какая может быть причина такой жесткости! Я, я то тебе что сделала!?

Отталкивает она меня и отворачивается к двери, а я так много хочу ей сказать, но не могу, без доказательств она мне не поверит. Но я их предоставлю, заставлю поверить, что все не так, как ей сказали, все не так, как она придумала.

Я был уверен, что она уйдет. Хлопнет дверью и уйдет, но она закрыла дверь на защелку и застыла. На несколько мгновений, за которые я поверил, что она больше от меня не уйдет, что болеет мною так же, как я болею ею.

– Ты даже представить не можешь себе, как я скучала. Как ждала, что кто – нибудь появится и отговорит меня от этой нелепой свадьбы.

Меня как подбрасывает, я тут же налетаю на неё всем корпусом, жадно целую, слизывая слезы с щек, целуя шею.

– А еще я вспоминала, как ты раздевал меня, как ты брал меня снова и снова. Как целовал меня между ног. Возьми меня. Богдан.

Я даже не думаю больше о фальши в ее голосе, о слезах, что так и текут из ее глаз, только слепо сдергиваю ее штаны, хочу поднять наверх, чтобы взять то, что она так смело предлагает, но она давит мне на плечи. Я подчиняюсь, развожу ее ноги в сторону и окунаюсь в такой родной вкус ее влаги. Чувствую, как от

возбуждения яйца сейчас взорвутся, но терплю. Терплю и пью сок, слушая, мягкие утробные стоны. Сквозь которые пробивается мое имя. Тороплюсь, хочу поскорее доставить ей удовольствие, чтобы получить свое. И вот она вся сжимается, шумно вдыхает, пока ее киска не начинает сокращаться, пульсировать, обильно течь, становясь еще более сладкой. Спазмы стихают, и я сдергиваю шорты, чтобы наконец проникнуть в сладкие глубины, как вдруг меня качает. Аня толкает меня на пол, поднимает шорты и открывает дверь. А напоследок показывает средний палец.

Я опешил. От шока даже говорить не могу. Это что еще, мать твою, такое.

– Аня, вернись сюда.

– Теперь мы снова квиты, Ломоносов. Приблизишься ко мне еще раз, и я больше не буду доброй, в следующий раз я выстрелю тебе в лоб.