Глава 31. Иван Романович

— Ален…ну тихо…ну не переживай…одни трусы у тебя все же есть…Я сохранил… — пробормотал в светлую макушку, ласково погладив Волкову по мелко дрожащим плечам. То ли от ярости на брата, то ли от беспомощности перед пожаром.

Она подняла на меня ошарашенный взгляд, в ответ я неуклюже улыбнулся.

Да, я в курсе, что не спец по утешениям, но как могу.

Алена открыла рот, собираясь что-то сказать, но в итоге просто отвернулась, сразу поникнув, и уставилась пустыми глазами на почерневшую, раскуроченную комнату.

Я физически ощущал, как адреналиновая злость выкипает из её тела, оставляя лишь горькую растерянность.

Промозглый мартовский ветер ворвался в разбитое окно и закружил в комнате характерный запах гари.

Алена передернула плечами и сильнее вжалась мне в грудь.

Мы с ней выскочили из Центра впопыхах, не успев набросить верхнюю одежду, и сейчас, стоя в одной спецовке, это становилось крайне ощутимо.

Я крепче обнял ее обеими руками, чувствуя, как дрожало хрупкое тело. В ребра мне толкалось ее учащенное сердцебиение. Аленка не плакала, но её внутренняя истерика была очевидной. Неудивительно, я тоже находился под грандиозным впечатлением.

Когда от нее услышал про пожар, меня и самого нехило тряхнуло. Пока мчали к дому Волковой так же, как и она, надеялся, что ничего криминального.

Ни тут-то было: полностью выгоревшая комната. Невыносимая химическая прогорклая вонь на всю квартиру, от которой слезились глаза и першило в горле.

Но могло быть гораздо хуже. Чудо, что этот пацан в женских тапках не допустил дальнейшего возгорания.

Я бросил косой взгляд на долговязого. Тот виновато переминался на пороге комнаты Алены. Ее брат. О их семье я уже все узнал, как и то, что она воспитала его одна. Кроме друг друга, у них никого нет. От понимания этого захотелось дать пацану приличную затрещину. Здоровый жлоб, а сестру не берег. Довел, вон, Фею мою прекрасную. На меня косился. Я его помнил: видел в лифте. Тогда подумал, может, сын Волковой. Не сын, к счастью, но тоже родственник.

— Тебя как зовут? — я кивнул пацану над макушкой Алены. Тот встрепенулся, пробежался по мне оценивающим взглядом, прищурился и настороженно оповестил:

— Павел Алексеевич.

Пацан не промах, однако.

— Павел Алексеевич… — внутри себя усмехнулся. — А скажи мне, Павел Алексеевич, есть ли у вас клеенка… а хотя…магазин стройматериалов по соседству имеется, не в курсе? — уточнил, удерживая в руках Волкову, которая притихла и сопела мне куда-то в плечо.

— Имеется… — пропищала Алена, подняв ко мне лицо.

— В соседнем доме. На первом этаже, — добавил долговязый, непонимающе нахмурился.

— Годится. Собирайся, — снова кивнул пацану, отстраняя от себя Волкову, которая вопросительно уставилась на меня огромными, нездорово блестящими глазами.

— Иван Романович… — подобралась она, но я резко ее перебил, обратившись к долговязому:

— Павел Алексеевич, будьте добры, найдите сестре что-нибудь теплое.

Пацан задумался, затем понимающе хмыкнул и метнулся в прихожую, откуда спустя пару секунд притащил Аленке куртку. Мужскую. Хотелось бы верить, — свою.

Я запихнул Феечку в рукава, застегнул молнию, набросил на голову капюшон и поцеловал в красный нос. Потом еще раз, пока заторможенная Фея не отмерла, но тут же ретировался, прихватив с собой виновника пожара.

В строймагазине купили полиэтиленовую пленку и кое-какие необходимые причиндалы, и через сорок минут мы с Павлом Алексеевичем уже вовсю заклеивали окно, пока отрешенная Фея беззвучно оплакивала свои сгоревшие вещи.

Перебирала обугленные останки, большую часть которых складывала в плотные мусорные мешки.

— Воняет-то как… — пробормотала Феечка.

— Ага… — пацан почесал вихрастый затылок, виновато поглядывая на сестру и ковыряя скотч, — а если в зале и на кухне окна открыть, может, и нормально спать будет, а, Ален?

— Сдурел, что ли? Замерзнем… — возмутилась Аленка, бросив на брата укоризненный взгляд. — Надо придумать, где нам переночевать, а завтра… Об остальном я подумаю завтра, — обреченно вздохнула.

— Можно под мостом! — хохотнул долговязый.

— Вот ты и будешь жить под мостом, понял? — рявкнула на него сестра, отчего я стиснул губы.

— Да ладно тебе, я пошутил… — насупился шутник недоделанный. — Может, к Илье?

— Наверное, к нему… — задумчиво произнесла Волкова и вытащила из обгоревшего, вероятно, комода черную тряпку. — Мое розовое термобелье. Из мериноса… — всхлипнула.

Я навострил уши. Рука с клейкой лентой замерла в воздухе.

Илья…что за фрукт?

Мужик ее?

Внезапный резкий вой заставил нас с Пашкой не менее резко обернуться. Вдвоем с долговязым уставились на Аленку, держащую в руках обугленное нечто. Кастрюлю или какую-то тару, над которой Фея горько ревела.

— Мой ф-ф-фик-к-ку-у-ус-с…

Понятно, горшок.

Волкова причитала над ним так скорбно, будто это было не сгоревшее растение в чумазой керамике, а её почивший лучший друг.

— Ален…ну это…ты не реви…ну че ты, а? — успокаивающе заблеял Павел Алексеевич, почесывая затылок.

— Это же м-мамин, Па-а-аш… — крупно содрогалась всем телом Аленка, размазывая по щекам слёзы со следами сажи.

— Я помню, — брат тоже посмурнел, кусая нижнюю губу. Ссутулился, острые плечи опустились.

— Ч-что теперь у меня от мамы останется? Н-ничего! — горько плакала Алена, раскачиваясь с горшком, словно баюкая его. — Ч-черт с ней, с одеждой! Но фику-у-ус…!

Неожиданно долговязый рванул к сестре и, упав рядом на колени, крепко ее обнял. Прямо с горшком. Они закачались вместе под громкие, рваные всхлипы Алёны. Глядя на развернувшуюся драму, я не знал, куда себя деть.

Мне было жаль их. Всех. И Аленку, и долговязого, и эту комнату, и даже сгоревший фикус.

Внутри меня разгорался свой личный пожар. Я не очень умел утешать, зато хорошо научился действовать.

Все это мило, но надо было мою кошку горемычную с котенком-переростком забирать из этого сожжённого «Кошкиного дома». Эта мысль пустила во мне корни еще тогда, когда, зайдя в квартиру, я почувствовал удушливый запах гари. Просто не хотел оставлять открытым окно, тем более в ночь прогнозировали мокрый снег.

— Так, товарищи погорельцы… — решительно заявил твердым голосом, бросая канцелярский нож и клейкую ленту в пакет, — пострадали и хватит. Собираемся. Павел Алексеевич, какие-нибудь дорожные сумки или чемоданы имеются? — обратился к парню.

Волкова, обняв горшок, притихла. Слезы в ее глазах мигом высохли.

— Иван Р-Романович…к-куда? — изумилась она.

— Ко мне, — я отряхнул руки.

— Но…я так не могу, — засуетилась Аленка, утирая рукавом куртки лицо. — Нам неудобно…

— Я не хочу ночевать под мостом, — вклинился долговязый.

— А тебя вообще никто не спрашивает! — шикнула на него Фея.

— Неудобно спать на потолке, — одеяло сваливается, — парировал я. — А я предлагаю вполне удобно. На отдельном диване. Так что хватит разговоров. С грязного пола подъем и вперед, в темпе вальса, — хлопнул в ладоши, отчего долговязый стремглав унесся в свою комнату.

Аленка остервенело покусывала губы, явно обдумывая мое предложение. И когда на ее лице вспыхнул красноречивый отказ, который она собиралась обнародовать вслух, в комнату влетел довольный пацан, таща с собой спортивную сумку и два рюкзака:

— Пойдет?

— Шикарно. Собирайтесь, — отозвался я.

Пашка не двигался. Стоял на пороге спальни и смотрел на сестру, ожидая от той отмашки.

Я ждал тоже, и внутри себя сдерживал бурю, которая безудержно вырвется наружу, если эта Феечка все же решит отказаться и отправиться к какому-то Илье.

— Хорошо. Но только на одну ночь. А завтра я подыщу нам жилье, — затараторила она. — Иван Романович, спасибо, мы не будем вас сильно обременять. Завтра же…

— Да-да…собирайся, — перебил ее, кивнув на сумки в руках пацана, и облегченно выдохнул.

Спустя десять минут я грузил в машину притихшую Волкову, ее полупустой рюкзак, полный чемодан барахла долговязого, его самого с неподъемным рюкзаком за плечами, компьютер, какие-то примочки к нему, уцелевшую в зальной комнате подушку и обугленный горшок из-под фикуса.