Часть 40. Марина

Я ехала туда, где могла получить ответы на все свои многочисленные вопросы.

Взлетная полоса миланского аэропорта Мальпенса стремительно скрылась из вида, когда самолет взмыл стальной птицей ввысь, отрывая меня от земной реальности. С этого момента осталось только огромное, всеобъемлющее небо. И я — окончательно растерянная и кажущаяся себе такой маленькой и беспомощной на фоне бесконечности небес.

Хотелось бы уснуть и ни о чем не думать, но так не получалось. За считанные минуты Исаеву удалось снова перевернуть мою жизнь, едва показавшуюся мне спокойной и устаканившейся, с ног на голову всего лишь несколькими фразами.

Откровения о моей биологической матери, признания в любви и мольбы о прощении — все это внесло в мою душу такую сумятицу, с которой я оказалась не в состоянии справиться самостоятельно. И если от всего, что касалось Камиля, я могла со злостью и обидой отмахнуться, то об открывшейся правде о моем происхождении забыть было не так-то просто.

Конечно, мне давно стоило поговорить обо всем с мамой. Признаться ей, что знаю о том, что во мне течет не ее кровь. Но сначала я считала это неуместным из-за ее болезни и последующего периода реабилитации, да и боль, причиненная мне Исаевым, на какое-то время заглушила все иные чувства и мысли. А потом… все так завертелось вокруг совместной работы с Пьером, что у меня не было возможности вернуться снова к тому вопросу, который постепенно отошел на задний план, но о котором я, тем не менее, никогда не забывала.

— Мама, это я! — выкрикнула нетерпеливо, едва успела войти в квартиру несколькими часами позже.

— Марина?

Мама, на лице которой читалось изумление пополам с радостью, вышла мне навстречу, вытирая руки о старенький фартук. И в этот момент она так отчетливо напомнила мне себя прежнюю, что на глаза навернулись слезы.

Пусть эта женщина меня и не рожала, но все события моей жизни, все долгие дни и бессонные ночи, что она проводила у моей постели, когда я болела — все это связывало нас куда крепче, чем просто узы крови. Это было время, проведенное вместе, которое никому у нас не отнять, никому не вычеркнуть из наших судеб.

— Я тебя не ждала… ты же в Париже должна быть! — проговорила мама и вдруг испуганно всплеснула руками:

— Случилось, что ли, чего? Что-то с Петенькой?

Петенькой называть Пьера могла себе позволить только моя мама. И эта мысль вызвала у меня сейчас невольную улыбку. А еще — дала время на то, чтобы проглотить внезапно вставший в горле ком и как можно спокойнее сказать:

— Нет, с Пьером все в порядке. Но кое-что действительно случилось…

Я оборвалась, только сейчас сообразив, что мама дома одна.

— А где Зинаида Львовна? — спросила я, инстинктивно оглядываясь по сторонам, словно та могла внезапно выскочить откуда-нибудь из шкафа.

Зинаида Львовна была маминой сиделкой, а точнее — нашей соседкой, вышедшей на пенсию медсестрой, которую я наняла, чтобы она помогала маме и приглядывала за ней.

— Я ее отпустила, — отмахнулась мама беззаботно.

— Но ты же знаешь, что мне спокойнее, когда ты не одна!

— Мариночка, я прекрасно себя чувствую! Зина проведывает меня несколько раз в день — и этого достаточно. А иначе я себя чувствую, как под надзором!

Я невольно вздохнула, смиряясь с мамиными аргументами. К тому же, вовсе не о Зинаиде Львовне я хотела сейчас поговорить.

— Так чего же ты вернулась? — снова спросила мама. — Показ отменили?

— Нет, — качнула я отрицательно головой. — Пойдем в зал, присядем.

Озабоченно нахмурившись, мама последовала за мной и устроилась рядом на диване, на который я без сил упала. С чего начать весь этот болезненный для нас обеих разговор, я не знала. Поэтому решила, что начать стоит с самого начала.

— Мама… когда я вернулась в эту квартиру… я нашла кое-что в глубине нашего старого шкафа.

Мама смотрела на меня таким непонимающим взглядом, что мне захотелось оставить весь этот чертов разговор, забыть обо всем, что услышала, вычеркнуть из памяти тревожащий душу взгляд незнакомой женщины… Но я не могла. Потому что знала, что все равно не сумею спокойно жить, не узнав правды.

А узнать я могла ее только от самого близкого человека. Потому что я не верила ни словам Исаева, ни молчаливым мольбам матери Ежова. Ежова, не моей!

— Марина, я не понимаю… — ворвался в сознание голос мамы.

Я сделала глубокий вдох и попыталась снова. На этот раз заговорила прямо:

— Я нашла твой дневник, мама.

Услышав это, она вздрогнула. Прижала в немом ужасе ладонь к губам, выдохнула сквозь нее:

— Я думала, он потерялся…

— Он пытался потеряться, но я его нашла, — пошутила с невеселой улыбкой. — Ты ведь не собиралась мне рассказывать, правда?

Она молча помотала отрицательно головой.

— Почему?

Во взгляде, который она на меня подняла, стояла такая боль, что у меня все внутри сжалось.

— Раз ты читала дневник, то и сама все знаешь. Я боялась… боюсь… что ты меня бросишь.

Боль, скрутившая все мое существо, резанула по глазам, вырвалась наружу дрожащим вздохом.

— Я бы никогда этого не сделала.

Моя ладонь накрыла мамину и я с грустной, но благодарной улыбкой добавила:

— Один хороший человек сказал мне — эта правда ничего не меняет. Ни моего к тебе отношения, ни моей к тебе любви. Ни жертвы, что я принесла бы снова и снова ради того, чтобы ты была жива и здорова.

Мама молчала, лишь по щекам ее лились слезы, говорившие лучше всяких слов. Придвинувшись ближе, я порывисто обняла маму и выдохнула:

— Ты — моя настоящая мама. Я тебя люблю.

Она тихо плакала в моих объятиях, но я чувствовала, как постепенно ее тело покидает напряжение. Она боялась этого момента двадцать долгих лет, но я надеялась, что отныне нам обеим станет легче.

— Подожди… — наконец произнесла мама, вытирая слезы. — Но если ты уже давно все знала, почему заговорила об этом только сейчас? И почему прервала свою поездку?

Я помедлила перед тем, как ответить. И в итоге спросила сама:

— Ты знала, кто моя биологическая мать?

Мама покачала головой:

— Нет.

Покусав губы, она добавила после паузы:

— Но я догадывалась.

— И кто же?

— Женщина, на чьего мужа работал твой отец. Елизавета Ежова.

Я вздрогнула. Конечно, это не было для меня сюрпризом, но то, что мама произнесла эти слова, делало их будто бы… реальнее. Правдивее.

— Она нашла меня в Милане. Наверно, хотела поговорить.

Про Исаева я упоминать не стала. Словно упрямо вычеркивая все, что с ним связано, могла убедить себя, что этот человек и вовсе не существовал.

— Наверно? — переспросила мама.

— Да. Наверно. Потому что я с ней не говорила. Почти сразу сорвалась с места и… вот я здесь.

Мама некоторое время молчала, но по ее лицу я видела, что в ней происходит мучительная внутренняя борьба.

— Не думала, что скажу это когда-нибудь… но каждый заслуживает шанса на то, чтобы его выслушали. Иногда все… не столь однозначно, как нам кажется.

— Ты хочешь, чтобы я с ней поговорила? — спросила удивленно.

Мама вздохнула:

— Я хочу, чтобы вся эта история перестала тебя мучить. А этого не произойдет, если ты не задашь свои вопросы… этой женщине.

Я рассеянно кивнула, признавая ее правоту.

— А теперь давай ужинать! — преувеличенно бодро заявила мама. — Иди мой руки.

Я слабо улыбнулась. Все же мама всегда остается мамой, сколько бы ни было лет ее ребенку.

Сполоснув лицо прохладной водой, я оперлась руками о края раковины и вгляделась в собственное отражение. Дрожь пробила тело, когда я неожиданно поняла, что же так встревожило меня при первом взгляде на Елизавету Ежову.

Ее глаза. Точно такие же, как мои собственные, что взирали на меня из зеркальных глубин. Такого же глубокого чайного оттенка, такой же формы и размера…

Можно было не признавать того, что узнала, отрицать свою принадлежность к этой женщине, попытаться забыть, что она сделала…

Но было совершенно бесполезно спорить со своим собственным отражением.

Оно знало правду. Оно не давало шансов на самообман.

Такси затормозило у ворот особняка Ежовых и я уверенно шагнула на посыпанную гравием дорожку. Меня здесь совсем не ждали, но и я явилась не ради праздных бесед.

На мой звонок в дверь, выполненную с претензией на старину, с металлической ручкой-молотком, ответили далеко не сразу. А когда она все же распахнулась, я с удивлением увидела перед собой того, кого совсем не ожидала.

— Какого хрена ты тут делаешь? — прорычал грубо Ежов, уставившись на меня глазами, полными ненависти.

И откуда только в нем это все взялось? Эта непримиримая, черная злоба ко мне — человеку, которого он даже толком не знал?

— Я не к тебе, — ответила холодно. — Так что будь добр… уйди с дороги.

От гнева, бросившегося ему в лицо, он практически почернел. Его пальцы впились в мое запястье с такой силой, что после этого захвата наверняка останутся синяки. Я тут же попыталась вырваться, прошипев:

— Убери руки! Или тебе нужно еще одно обвинение — в насилии — сверх того, что у тебя уже имеется за промышленный шпионаж?

Со злобным рыком он отдернул руку, будто обжегшись, и криво улыбнулся — как мне показалось, даже с некоторым уважением:

— Ну ты и сука.

Я усмехнулась:

— Я училась этому у лучших… братец.

Его щека нервно дернулась, глаза снова полыхнули темной яростью:

— Значит, все знаешь…

— А ты искренне думал, что ты один в курсе всех дворцовых тайн? — хмыкнула я. — Кстати, почему ты дома, а не в вип-комнате два на два метра, по соседству со столь же выдающимися финансовыми деятелями, перед которыми мог бы похвастаться своими подвигами?

— Дрянь! — злобно выплюнул он.

— Стараюсь, — ответила спокойно на очередной комплимент. — Так что, доложишь о моем появлении или как тут у вас принято?

Но отвечать ему не пришлось. Сама Елизавета Андреевна показалась из-за спины сына.

— Мариночка! — ахнула она, растерянно прижав руки к сердцу.

— Добрый день, — церемонно откликнулась я. — Мы могли бы поговорить?

— Конечно… Конечно! — засуетилась она.

Ежов только зубами скрипнул, но на удивление покорно отошел, позволяя мне пройти в дом.

Я мимолетом огляделась и снова сосредоточила взгляд на женщине, что меня родила. Она стояла на месте, жадно меня осматривая и от этого взгляда, полного чувства вины и запоздавшей нежности, мне стало не по себе.

— Где мы можем побеседовать… один на один? — напомнила я о цели своего визита.

Елизавета Андреевна вздрогнула, словно внезапно выдернутая из сна, и указала мне на одну из помпезно раскрашенных дверей:

— Там… в гостиной.

Я прошла за ней молча и только когда за нами закрылись двери комнаты, произнесла:

— Давайте оговорим сразу: мне не нужны ваши оправдания. Мне неинтересно ваше раскаяние. Я не нуждаюсь в том, чтобы у меня просили прощения. Все, что я хочу — это правды.

А еще, как и любой брошенный ребенок — понять, почему с ним так поступили. Почему, едва родившись, я уже была в чем-то виновата перед матерью? Настолько, что она от меня избавилась.

Но всего этого вслух я не сказала. Не хотела выдавать перед этой женщиной — по сути, совершенно мне чужой — своих уязвимости и слабости.

— Спрашивай, — донесся до меня дрожащий голос Ежовой.

Она нервничала. Я легко читала это в каждом ее жесте и слове, но что теперь от этого толку? Раскаянием не вернуть ушедших лет, не исправить того, что сделано.

— Я хочу знать, как все это… случилось, — проговорила я размеренно. — И почему… меня отдали.

Она отчаянно заломила руки, сделала несколько шагов по гостиной туда и обратно, затем беспомощно опустилась в кресло, обитое, конечно же, бархатом.

— Что ж… — выдохнула она. — Все было очень… просто. Твой отец у нас работал долгое время и в один момент нас вдруг… потянуло друг к другу. Это плохое оправдание, но… я ничего не могла с собой поделать. Не могла отказать себе в этой… слабости.

Она прервалась. Я видела, что рассказ дается ей нелегко и терпеливо ждала.

Елизавета Андреевна подняла на меня виноватый, но твердый взгляд и неожиданно сказала:

— Марина, твой отец был для меня… спасением. Спасательным кругом в океане моей несчастной жизни. Я его очень любила…

Она помедлила, потом все же добавила:

— Наверно, именно поэтому не смогла убить в себе его дитя. Хоть и понимала, чем все это мне грозит.

Я кинула на нее вопросительный взгляд и она, сплетя дрожащие пальцы в замок, призналась:

— Мой муж был монстром. Если бы он хоть что-то заподозрил… убил бы и меня, и Колю… то есть, твоего отца.

Она вздохнула и ее взгляд сделался таким далеким, словно она находилась уже не здесь.

— Я очень рисковала, но все же… мне удалось на несколько месяцев уехать из страны и тайно тебя родить. А по возвращении… я передала тебя твоему отцу и его жене…

— Моей матери, — твердо поправила я.

Она с болью прикусила губу.

— Да… Марина… я отдала тебя, но не было ни единого дня, когда я о тебе не думала! Иногда даже…

Елизавета Андреевна уронила голову на руки и я не смогла подавить чувство жалости при виде того, как затряслись от рыданий ее плечи.

— Иногда я даже специально проезжала мимо вашего дома в надежде тебя увидеть… — все же договорила она прерывающимся голосом.

— Почему тогда вы не пытались открыть мне правду? — спросила я, силясь понять, что чувствую после всего услышанного.

— Не хотела портить тебе жизнь. Ты считала матерью другую женщину и я… просто хотела, чтобы ты была счастлива… дочка.

Я дернулась, услышав последнее слово.

— Что ж… до определенного момента так и было, — улыбнулась я невесело. — Пока папа не стал пить.

К моему удивлению, Ежова неловко отвела глаза.

— Я ничего не могла сделать и все же чувствую себя виноватой в этом до сих пор, — призналась она.

— В чем? — нахмурилась я, ощущая, что услышу сейчас то, что мне не понравится.

— В том, что случилось с твоим отцом… Он…

— Он?.. — требовательно переспросила я.

Она растерла лицо, все еще влажное от слез, и словно бы нехотя призналась:

— Он стал пить после того, как перестал… работать на моего мужа.

— А перестал он, потому что?..

— Потому что именно он сидел за рулем в тот день, когда Алексей погиб. Коля был его личным шофером…

Я все еще не понимала, к чему она клонит.

— И что же? — поинтересовалась нетерпеливо. — Папа винил себя в смерти вашего мужа?

— Да… но не только. Родственники Алексея позаботились о том, чтобы твой отец больше не нашел никакой, даже самой плохой, работы… и вот тогда он начал пить. От собственной беспомощности и чувства вины.

Я молчала, потрясенная всем, что услышала. Не знала, сколько времени стояла вот так, замерев на одном месте, но очнулась только тогда, когда услышала вопрос Елизаветы Андреевны:

— Марина… ты ненавидишь меня?

Я перевела на нее задумчивый взгляд, но ответила без промедления:

— Нет. Вы отдали меня, но вы же дали мне жизнь. Дали вообще шанс жить. А ведь я могла и не родиться вовсе.

Ее губы снова задрожали, выдавая подступающие слезы. И все же она нашла силы сказать:

— Ты прости за то, что сделал мой сын. Он очень… похож на своего отца. И как бы ни было мне больно говорить это, но он понесет справедливое наказание за свои поступки. Он сейчас здесь лишь благодаря внесенному залогу, но скоро будет еще один суд и…

Она не договорила. Мне же не хотелось продолжать эту тему дальше. Ежов ненавидел меня и я, наверно, никогда не пойму, за что. Он разломал, растоптал мою жизнь и все же… он же и сделал меня сильнее.

И уж точно не он был виноват в том, что Камиль недостаточно меня любил для того, чтобы верить.

— Мне пора, — произнесла я, разворачиваясь, чтобы уйти.

— Мы еще увидимся? — раздался позади умоляющий голос.

— Я не знаю. Я прощаю вас, если вам станет от этого легче. Но что будет дальше… я не знаю.

Когда по-осеннему стылый ветер ударил мне в лицо, едва я вышла из дома наружу, я с удивлением поняла, что ответы на свои вопросы я получила, а вот долгожданный покой — нет. И, похоже, причина этого крылась уже не в давних тайнах моей семьи.

— Мам, я дома! — крикнула я привычно, открыв дверь старой квартиры спустя примерно полчаса.

И ошарашенно замерла, когда увидела за спиной вышедшей мне навстречу мамы Артема Винского собственной персоной.

— А у нас тут вот… гости, — пробормотала мама растерянно. — Говорит, жених твой…

Артем беззаботно улыбнулся во все свои тридцать два, я же обреченно закатила глаза и простонала:

— Вот только тебя еще тут и не хватало!