Глава 7

Лолита

Сброшенная Русланом куртка неряшливо свисает с кровати. По дороге в ванную лежит разорванная футболка с ярким кровавым пятном.

Я чувствую, что дрожу, а перед глазами мелькают картинки из дома Яровея вперемешку с полумраком тайного лесного дома.

Руслан не хочет меня видеть, но я всё равно упрямо приближаюсь и торможу в дверном проеме ванной комнаты.

Он стоит у раковины. Вода бьет сильным напором в слив и окрашивается в розовый каждый раз, когда он опускает под нее мокрое полотенце.

Если бы меня спросили, готова ли я к тому, что происходит, я уверено ответила бы нет. Но в то же время внешне спокойно слежу за выверенными действиями мужчины.

Моим глазам снова открыта широкая забитая татуировками спина и рельефные плечи. Грудь, шея и нахмуренное лицо отражаются в зеркале.

Когда-то, пообещав быть честным, он сказал, что на его теле сорок две татуировки. Мне очень быстро стало понятно, что эта цифра взята из потолка. Почему же я не предположила, что из потолка взято всё в нем ненастоящем?

Рану я не вижу, да и понятия не имею, чем огнестрельные отличаются от ножевых. В то, что Руслана случайно поранила какая-то ветка, не верю.

По коже расходятся болезненные мурашки. Волоски на теле поднимаются.

Руслан прижимает полотенце к боку сильно и цедит сквозь зубы грубое ругательство. Склоняется ближе к раковине.

Я в отражении вижу, как закрывает глаза и переживает боль. Ноздри при этом снова трепещут, а пальцы свободной руки сжимаются в кулак на пьедестале и давят в безразличный камень.

Это… Больно. Ему больно, а я не садистка, чтобы получать удовольствие даже от боли врага.

Отмираю и шагаю навстречу. Придав голосу уверенности, безосновательно заявляю:

— Я могу чем-то помочь.

Тормозит вскинутый в зеркало прямой взгляд. В голове плотно заседает аналогия, точнее которой я, наверное, уже не придумаю: он — настоящий дикий зверь. Волк-одиночка, который не нуждается в помощи глупой овцы.

— Я уже сказал, как ты можешь помочь. — Голос Руслана звучит ниже обычного и хрипло. Он не хочет меня взаимодействовать. Возможно, показывать свою слабость. Хотя он и сейчас тоже сильнее меня.

Я его раздражаю. Только в гостьи я не напрашивалась.

Внизу за намек на минет послала его нахуй, здесь глотаю.

Сморгнув, снова шагаю к нему. Останавливаюсь сбоку и смотрю сначала в раковину, на дне которой лежит пуля, потом на прижатое к боку полотенце.

Сказать бы: бесстрашно, но где там. Я боюсь до колик в желудке. Я понятия не имею, что делать. Просто и бросить… Это не по-человечески.

Тянусь рукой, Руслан останавливает меня угрожающим рыком. Я пугаюсь и вскидываю взгляд к лицу. Всё в нем какое-то… Больше животное, чем человеческое. Наверное, поэтому и меня обвести вокруг пальца было легко. Совесть не мучила. У животных совести нет.

— Ты плохо слышишь? — воздух всё так же пропитан запахом крови, смертельной опасностью и его нежеланием видеть меня рядом. Не знаю, зачем, но настаиваю. И откуда во мне эта бездонная бочка терпения.

— Нет. Я слышу хорошо. И я хочу тебе помочь. Тебя… Подстрелили?

Вода продолжает шуметь, а Руслан неожиданно хмыкает. Меня это не задевает, я больше смотрю на прижатое к боку полотенце. Боюсь увидеть, как оно розовеет, пропитываясь кровью. А если он потеряет слишком много? Что мне… Делать?

— Жалко, что не в голову? — Руслан спрашивает, перенасыщая меня своим сарказмом. Вскидываю злой взгляд в ответ и делаю ещё один шаг.

Сама же снимаю табу с прикосновений, одновременно осторожно и настойчиво прижимаясь ладонью к его кисти. Пытаюсь заставить отнять полотенце и показать мне рану. Он не дает.

— Лола, не делай хуйни. И не строй из себя медсестру. Ты штопала когда-то пулевое?

Нет, конечно. Он это знает. Сознательно пугает. А я не смогла бы скрыть расширившиеся от ужаса зрачки, но это не значит, что сдаюсь.

Зачем только борюсь?

— Как это случилось?

— Не твое дело.

Он бьет словами, не жалея. Только и мне было бы глупо ждать от него жалости. Сдавшись в итоге, выдыхает:

— Ладно, хрен с тобой. Смотри.

Снимает полотенце и опускает под воду, а перед моими глазами плывет. По боку Руслана расползается неровное красно-черное пятно, которое будто «дышит» вместе с ним — расширяется при вдохе и сжимается при выдохе. Кровь тянется тонкой струйкой, и я не понимаю, много это или мало, смертельно или нет. На какое-то время теряю дар речи и тону в страхе. Он прийти в себя не дает.

— Нравится?

Поднимаю взгляд.

Нет. Не нравится. Мне страшно.

Всё происходящее вокруг дико пугает.

Я не плакала при нем с допроса. Там просто не сдержалась бы. И здесь… Сейчас…

Глаза наполняются слезами, я смахиваю.

Скулы Руслана напрягаются. Он ненавидит мои эмоции. Слезы. Слова. Я пытаюсь со всем этим справиться.

— Налюбовалась, медсестра?

Киваю.

Он прижимает обновленное, пропитанное прохладной водой полотенце, и севшим голосом командует:

— Ну тогда пошла отсюда.

И я отступаю.

Хочу правда уйти. Чувствую себя дурой. Вообразила себя Бонни, готовой спасти любимого Клайда… Но кому ты тут нужна, Лола? А если не нужна, зачем ты здесь?

— Можно не говорить со мной, как с дерьмом? — Этот вопрос тоже лишний, но я все равно его задаю.

Раздражение расходится от Руслана по комнате. Здесь мало пространства. Но вдвоем нам везде тесно.

— Я попросил тебя не лезть. — Он бросает быстрый взгляд. Я не могу справиться с чувствами. Слишком смешанными и сильными. Ему дышать больно. Мне, блин, тоже.

— Если я тебе так противна, зачем ты со мной возишься?

Спрашиваю даже не для ответа, а просто для себя. Я устала ни черта не понимать.

Руслан молчит и делает вид, что меня тут уже нет. Занят своим. Я злюсь сильнее.

— Кто это сделал? Люди Яровея?

Бросает на меня ещё один быстрый угрожающий взгляд. Надо заткнуться и уйти, но я стою. Смотрю уже на свои, тоже слегка испачканные кровью, руки.

Одежду, в которой Руслан увез меня из тюрьмы, я сожгла. Там были брызги чужой крови и слишком сильный запах вонючей тюрьмы. Руки сейчас я помою. Жаль, что так же просто нельзя сжечь воспоминания. Я так сильно хочу всё это забыть! Его забыть раз и навсегда.

— Ты ведешь себя, как урод. Я тоже человек. Со мной, блядь, можно разговаривать!

— Пошла отсюда, Лола.

Он не кричит, но я чувствую, что разговариваю с безнадежно-безразличной стенкой.

Хочешь сам — пожалуйста.

Шепчу:

— И ты тоже к черту пошел, — разворачиваюсь и выхожу из ванной, хлопнув напоследок дверью.

Чувствую себя отвергнутой и глупой, а ещё дом резко перестал казаться безопасным.

Я не знаю, ни где его подстрелили, ни кто. За что. Зачем. Сюда придут?

В спальне темно. Мой слух настроен на малейший шорох. И когда я слышу вибрацию, вздрагиваю.

Потом ещё одну и ещё.

Это по полу едет мобильный телефон.

Присев, переворачиваю его экраном вверх. Даже жмуриться не приходится, потому что экран подсвечен тускло. Он не распознает мое лицо и дребезжит предупреждающе.

Я знаю, что должна положить его туда, где взяла. И забыть. Забыть. Забыть.

В ванной шутит вода. Руслан снова ругается.

Справляется сам. Он со всем сам справляется.

А я — нет. Не вывожу. Чувствую себя одинокой и испуганной. На него нельзя полагаться. Полагаться можно только на себя.

Свайпаю по экрану вверх и испытываю удачу.

У него всё, не как у людей. Вместо обычного цифрового кода — смешанный. Он должен состоять из букв и цифр. Насколько высоки мои шансы угадать? Нулевые.

Но я зачем-то пытаюсь.

Испачканные его кровью пальцы набирают Tiwaz. Дальше… Пусть будет 42. Это единственное число, которое мы обсуждали.

Я готовлюсь к тому, что телефон снова задребезжит, уличая меня в попытке взломать чужое устройство, но дыхание сбивается, потому что вместо второй попытки я вижу перед собой разблокированный экран.

***

— Ты точно не брала телефон, Лолита? — Отвлекаюсь от кипящего на плите бульона и оглядываюсь. Руслан стоит в дверном проеме, прислонившись к косяку плечом.

По кухне разносится не самый плохой запах будущего обеда для организма, который восстанавливается после пулевого ранения. Внутри всё сжимается, но я готова.

Он уже не впервые спрашивает.

А я не впервые вру.

— Точно нет. Я не настолько идиотка, чтобы прятать твой же телефон от тебя в твоем доме. Или ты думаешь я его в дупло белке засунула?

Верит ли он мне — сказать сложно. Смотрит прямо, сжимает губы. Я в ответ тоже смотрю — долго и упрямо.

Еле сдерживаюсь, чтобы не предложить: хочешь — обыщи меня. Но это будет уже слишком. Во всем нужен баланс. Врать я училась у лучших.

Выдерживаю допрос взглядом.

Руслан отталкивается от косяка. Разворачивается.

Я смотрю ему вслед дольше, чем стоило бы.

Первая ночь после его ранения была самой страшной. Я не спала и боялась дышать. Не лезла со своей очевидно не нужной помощью, но каждую секунду страшно было услышать тихое: «Лола». Это значило бы, что ему слишком плохо. А как реально помочь — я не знаю.

Но пронесло.

А телефон… Я украла его и спрятала. Он не единственный у Руслана. В других карманах я нашла ещё два. Этот пусть будет на какое-то время мой. Пригодится.

Заставляю себя вернуться к плите и сбавляю огонь под бульоном на минимум.

Как жена лесоруба с двадцатилетним стажем громко кричу:

— Ты будешь есть?

Чтобы услышать уже привычно грубоватое:

— Нет. Я говорил, что не голодный.

Каждый раз обещаю себе больше не лезть к нему с «заботой». Каждый раз чрезмерно обижаюсь на отказ. И каждый раз уверено ступаю на всё те же грабли.

Руслан справился без моей помощи и с пулей, и с раной. Уверена, уже не впервые. Я не нужна ему для перевязок. На мое предложение померить температуру отреагировал красноречивым взглядом.

Он не слег на несколько недель или даже дней. Только первый провел так, что я боялась дышать, а дальше…

На волке заживает ещё быстрее, чем на собаке.

Теперь он ночует в доме, но днями часто пропадает.

Я знаю, как он передвигается обычно, поэтому замечаю, что сейчас — медленнее, осторожнее и с небольшим перекосом на раненный бок.

С разговорами у нас по-прежнему туго. Отношения не просто прохладные. Мне кажется, друг в друге мы заключаем причину своей безнадеги.

Иногда я думаю, какой у Руслана был план. Скорее всего, его тут уже быть не должно, его не должны были подстрелить, но мы здесь.

Я, он… Пулевое и беременность.

Я свыкаюсь с мыслью о своем положении и благодарю мудрую природу, что у женщин есть немного времени скрывать этот толстый факт. Искренне говорить с Русланом я не готова.

Он со мной не хочет толком никак.

От бульона отказался, но мне всё равно. Он не слышит меня, я — его. Идиллия. Набираю тарелку, пробую. Это ни в какое сравнение не идет с тем бульоном, который готовили в доме у Яровея, но жизнь уже никогда не будет такой, как была там. Вот и похуй.

Съедобно.

Крошу укроп и ставлю тарелку на поднос.

Иду с ним в гостиную.

Я предлагала Руслану поменяться: отдать ему кровать, а сама легко легла бы на диване, но как и любое мое предложение это он отмел.

Я для него — обуза. И в другой роли он меня не рассматривает. Что ж…

Провожает взглядом до журнального столика, на который я ставлю свои подношения.

Сам медленно застегивает рубашку. Судя по тому, что немного скривлен, задел рану, когда заправлял. Я и тут могла бы помочь, но он отказывается. Его священное право.

— Я же сказал, что не буду. Я уезжаю.

Пожимаю плечами.

Уедешь — тарелка тут часа два постоит и я ее вылью, как делала уже не раз и не два. Кастрюлю с бульоном тоже, потому что мне не хочется. Это я для тебя. Не знаю, зачем.

Молчу обо всем об этом, спокойно смотря в голубые глаза.

Удивительно, но совсем не злюсь на него. Даже не ненавижу. Видимо, психика адаптируется к предлагаемым условиям. А может быть всё дело в том, что я для себя многое решила.

— Ты по дороге потерял, — произношу вслух, Руслан хмурится сильнее. Потом понимает: это я о телефоне.

— В машине нет. Где по дороге?

— Там, где тебя подстрелили, к примеру.

Челюсти сжимаются. Ну хочешь злиться — злись. Чувствуешь, что вру? Ну докажи…

Телефон ты не найдешь. Я выключила его и спрятала в лесу. Не поверишь… В дупле у белки.

Когда воспользуюсь..? Скоро. Скоро.

— Из дома не шастай.

С каждым днем образ моего Незнакомца все дальше от реального человека, с которым я связана непонятным союзом. Возможно, это даже хорошо. Того я смогу пусть больно, но немного любить. А этого быстро забуду.

Реальный Руслан грубый и безразличный. Ко мне так точно.

— Слушаю и повинуюсь, — складываю руки перед собой и склоняюсь. Между нами нет места уже ничему: и сарказму тоже. Не знаю, зачем так веду себя.

Он смотрит в ответ тяжело, как будто давит ладонями на плечи, заземляя, потом разворачивается и выходит из дома, даже не прощаясь.

Я остаюсь одна. Вокруг пусто. Внутри пусто.

Подхожу к окну и провожаю взглядом мужчину в черной куртке. Вне дома он двигается уже так, что не заподозришь. Только здесь позволяет себе слабость.

Сказать бы, что только со мной, но я — мебель.

Руслан никогда не предупреждает меня, во сколько вернется.

Сегодня тоже не утруждался. Приказал не высовываться, но я выхожу из дому в сумерках. На свой страх и риск. Направляюсь по заученному наизусть маршруту.

Я хорошо изучила, как добраться до трассы. Обозначила дорогу метками, которые наивно считаю незаметными.

Раз в два дня хожу к своему схрону и проверяю там телефон. Он на месте. И даже есть много заряда.

Включаю буквально на минуту и снова прячу. Я не знаю, основной это мобильный или какой-то дополнительный. Я не лезу в его мессенджеры и галерею. Знать его лучше мне не надо.

Мне надо от него избавиться. Или его избавить от себя.

Дело не в ненависти или гордости. Всё это бред, он прав. Сейчас идет борьба за жизнь. Но мне не нужны подачки от врага. Я для него — обуза. Повод для кучи лишних телодвижений, во время одного из которых вполне могут пристрелить.

Если обо мне знают люди Яровея и ищут — я сама о себе сообщу. Это ничтожно после всего, что я сделала? Наверное, да. Но так, мне кажется, будет проще.

Я ему не нужна. Ребенок не нужен тем более.

Однажды, вернувшись в дом и не застав бестолковую мажорку, он разозлится, но потом… Поймет, что я права. Благодарна за помощь, но в ней больше не нуждаюсь.

Так будет лучше для всех.

И живых, и мертвых, и для того, кто однажды, возможно, всё же родится.