Глава двадцать шестая · Сон

Упираясь ногами в мокрый песок, Лизавета поднимала тяжелое тело с одной стороны, а Милка зубами дергала с другой. За спиной началось шевеление, когда знакомые мостки проступили из прибоя… Вот она — калитка, вот мой дом родной.

Ввалились потрепанные победители в самый разгар веселья. Козлята порхали над Дато, что играл на свирели, а Вазген стучал в такт ладонью по скамейке и задорно выкрикивал какую-то песенку с повторяющимся куплетом. Милка стряхнула с себя неудобную ношу — последние шаги пришлось везти перекинутого, как куль, гостя на спине, — фыркнула и гордо удалилась в дом. Дети поскакали за ней, мигом оборвав веселье.

К чести колхидского царя, вилорогий фавн быстро сориентировался, подхватил падающего конкурента, не дал упасть.

— Да брось ты свою железяку проклятую уже! Руки отцепи, кому сказала!

Лизавету трясло от пережитого. Если бы не шишка, вдруг ставшая грозным оружием в руках неумехи, фиг бы она вытащила Ингвара с того света. Холод на побережье сильно напоминал недавнюю встречу с владелицей брошки. Вот вляпался, придурок. Подтащили к лавочке, расстегнули куртку. Ленку крикнула, чтобы чего из сонных зелий укрепляющих сделала.

— Где я? — открыл мутные глаза викинг. — Топор! — окуда только силы взялись. Оттолкнул руки, рванул с лавки, вцепился, как в самую большую драгоценность на земле. К груди прижал.

— Ну, если такой бодрый, колись, что за сон у тебя такой? Что от тебя дура эта хочет в шлеме?

Ингвар только головой покачал. Сидит, на солнышко смотрит, улыбается, топор в руках баюкает.

— Я сейчас вообще не шучу. Меня там чуть под хамон не нашинковали. Чем бога своего разозлил, что тот не поленился прислать эту терминаторшу? Она меня видела и удержать смогла на месте — вообще ни в какие ворота не лезет!

— Топор украл, вот и получил по заслугам. Извинения просим, что в беседу влезли. Метка на лезвии стоит хозяйская, не евойная. Отпейте, хозяюшка. По нашему рецепту сбитень сварен, с малиною да медом диким. Сил-то сколько потратила на колодника этого. В былые времена руку бы поскуднику отрубить, а вы жалостливая. Вон какую дрянь на себе тащили.

В руку сунули толстостенную чашку с парящим сбитнем. Сладким, аж зубы свело. Глоток горячего пойла огненным комком прокатился по горлу, внезапно прочистив и голову с мечущимися в ней мыслями.

— Это правда? Краденый топор?

— Этот топор я в бою взял, с врага поверженного. НЕ КРАЛ Я ЕГО!

Ингвар наконец-то расцепил сжатые губы и уставился Лизе глаза в глаза. Южане только набычиться успели, дернулись вязать вора, да остановились.

— Ладно. Хорошо. Топор раздора какой-то. Сон этот давно снится тебе?

— Каждую ночь я теряю драккар и команду.

Вражьим коварством воткнула нож в спину судьба.

Год уж, как скальды оплакали каждый

Выстрел из луков, где стрелы растут как трава.

Ингвар перешел на речитатив. Сидел в пыли, баюкая на коленях выщербленный топор и завывал эту белиберду скальдовскую.

— Слюшай, друг! Если ты не вор, зачэм он обидное тогда про тебя говорил? У нас такое слово только кровью смывать. Я нэ понял, да?

— Не вор я, говорю вам. Чем хотите поклянусь. Вырвал я топор из руки врага своего и смертью того наградил. Сполна оплачен, недаром его имя Кровь Ангрбоды. Первым среди других отковал его Велунд, Бог-кузнец. Без жалости разил он великанов, да попал в руки предателя. Теперь не разлучусь же, жизнью…

Оплеуха от Лизаветы не позволила недоделанному скальду произнести «клянусь». Не во сне такие высокопарные слова говорить. Думать надо.

— Извини, Ингвар, что перебила. Незачем громкими словами бросаться. Похоже, не за тобой воительница приходила, а за топором твоим, сплошь рунами увешанным, как собака блохами.

— Вот-вот. Мишка тоже как-то раз в игрушке эпический меч ухватил на первых уровнях. Близок был локоток, а прокачаться до нагибатора Мишаня так и не смог, вот и таскал в рюкзаке, слоты занимал. Не по Сеньке шапка, ферштейн, музччина?

— Вернуть надо, не принял тебя топор, — поддержал Елену Прекрасную подошедший Вазген. — Метку истинного хозяина даже домовой разглядел. А что не ты украл, кто разбираться будет.

— Не отдам, что в бою взято — то свято! — покачал головой с рассыпанными по плечам волосами окруженный толпой Ингвар. — Я за него драккар потерял, сам кровью истекал. Мое это.

— Ну, твое — значит твое. Обратно я тебя верну, спи дальше с топором в обнимку, а ворованное в доме моем держать не буду.

Лиза только увидела, как удовлетворенно кивнул домовой с крыльца. Ему она верила побольше пришлого воителя.

— И знаешь что. Уговор наш тоже к Ёрмунганду под хвост пойдет. Зажмешь свою реликвию, не видать тебе Милкиного козла. Слово даю. Лес мне свидетель, слово мое крепко.

Казалось, козырнула для красного словца именем змея Мидгарда. Мол знай наших, не все лекции по религиям мира прогуливали с Ленкой напару, а моргнуло на миг солнце, небо голубыми чешуйками пошло. Моргнула — и как не было.

Только Милка, грозно вздыбив шерсть, на крыльцо шагнула. Рога наклонила, хвостом по крыльцу хлещет, только щепа летит. Огляделась внимательно. На хозяйку, как на дуру глянула. Есть у коз такое специальное выражение морды, очень доходчивое. Мелкотня между лап материнских на улицу выползла. Шерсть дыбом, наэлектризованные, как белые помпоны на шапке.

По углам рыщут, землю нюхают. К забору сунулись и бочком, бочком к Ингвару пошли. Один голову так наклонил набок, сейчас как посажу на рога, будешь знать, как мамок пугать. А второй со спины нацелился, но не успел.

Мелочь бодучая с разбегу в топор и вписалась. Сам кубарем на колени влетел, а железяка пакостная из рук на землю выпала. Сидит Ингвар дурак-дураком. В спину еще один комок меха прилетел с рогами остренькими.

Так с детенышем на руках и подскочил, как ужаленный. Народ смеется, напряжение снимает, всех явление мирового змея зацепило. Оглянулся викинг, а кругом врагов нет, кругом друзья, что его из смертной тьмы вытащили, солнце светит, береза шумит. Нет кошмара, что терзал его каждую ночь, не давая продыху. Топор всю ярость с собой унес. Развеялось наваждение, сгинула кровавая пелена, что глаза закрывала, своих мыслей не оставляла.

— Да пусть подавятся они своей железкой, далась она мне, — и добавил такого загиба морского, что Лизавета только отвернулась, скрывая улыбку, а Вазген в ладоши от восхищения хлопнул.

Мелочь хвостатая слезать не спешил. Тепло, удобно и видно всех. Вот какой молодец. Врага железного победил, хозяина своего от морока освободил.

Фавн на радостях подхватил второго забияку, подкинул в небо, только крылья успел расправить, как приземлился к смеющемуся Дато на руки.

Вот и разобрались, кто чей, — удовлетворенно сказал Вазген, приобняв Лизавету за плечи. — Ты, тресветлая госпожа моя, больше так не шути. Слова твои большую силу тут имеют. Это твоя вселенная. Зачем тебе чужие пожиратели миров?

— Да, тут я маху дала. Но хорошо, что хорошо кончается. Ингвар, пошли топор вернем. Нет, я тебе его в руки больше не дам. Сама как нибудь отнесу, не надорвусь. Руку другую дай. Да выпусти ты свое сокровище рогатое, вцепился. Сказала, что слово мое крепко, значит крепко. Признал тебя двурогий — будешь хозяином значит.

В итоге на берег холодного моря поперлась шумная толпа сновидцев. Козел, которого Ингвар там же, не сходя с места, нарек Тангниостром, в честь козла, везущего колесницу Тора по небу с небесными молниями.

Предлагал второго наречь Тангрисниром в честь второго козла Тора, но щедрое предложение ребята из южных пределов вежливо отклонили. Без сопливых разберемся, как надежду Колхиды звать будут.

Ленка увязалась, просто прихватив Лизавету за край пижамы, а все остальные положили руки на плечи друг другу и шагнули на тропу. Так гуськом и ввалились.

Потом уже, вернувшись, сидели за столом все вместе в доме Лизаветиного сна, отправив хозяйку за Акимычем к бабке. Не дело это — старшого в неведении держать. Так и сидели за столом в обнимку с козлятами под неустанной заботой Прохора, что только радовался гостям. И самовар поставил, и плюшки-бараночки, вазочки с вареньем и прочие сладости. Где только взял?

Дед Василь ахал и охал, когда все вместе начали рассказывать — и про меч проклятый, и про то, как на холодном морском берегу Дато с первого же взгляда влюбился в прекрасную воительницу. Как на землю упал, увидев неземную красоту такую в доспехах. Из руки Лизы меч выхватил, на руках протянул, да одно колено встал перед разъярённой небожительницей. Ну как такого рубить красавца?

— Нет, главное, откуда только слова взялись у вилорогого. Тут звука лишнего не дождешься, а там прям стихами трещал, как заведенный. «Светлоокая, звездорожденная, глаз твоих сапфиры сияют в первозданном мраке». Да мне Мишка таких даже близко слов ни разу не говорил, а тут на трехтомник хватит, честное слово. Я такого бабс-укротителя первый раз видела. Нет, Лиз, ну ты видала, как у нее шлем на затылок полез от такой встречи? Она-то, поди, биться с нами собралась, а тут такой мачо. И снизу волосат и сверху огонь. Давай уже как-нибудь поможем этим влюбленным? Ну пожалуйста, придумай чего-нибудь! Может, украдем ее потихоньку? Пусть баранчиков своих разводят. Плодятся и размножаются. Там такие нагрудники — стадо можно выкормить.

— Лен, хорош трещать, как сорока. Голова уже от тебя пухнет. Вы с Прохором наварили сбитня, как просила? Народ умотался за ночь. Завтра глаз не продерут, а у нас дел невпроворот. Пошли уже в зал, заждались все. Ушли на минутку, а застряли тут, языками зацепились. Да не дергайся ты. Все у них хорошо будет. Видела ельник молодой на берегу? Вот это от нашей шишечки волшебной он и пророс. Если Дато не дурак будет, то и от второй такой шишки не откажется. Будет бегать к своей терминаторше через лесок, глядишь, копыта не сотрет. Все, тарелки взяла и пошла вперед, я за тобой сейчас приду. Мне на минутку надо. Прикрой, короче.

Лиза выскользнула из кухни на задний двор. Возвращаться в общий гвалт, что устроила ее команда в доме, не хотелось. Милка еще раньше сбежала. Как вернулись из мира северного бога, так детей на новых хозяев оставила и бочком, бочком в дальнюю калитку.

Лиза туда же намылилась. За калиткой шумел ельник в полный человеческий рост. Чуть подальше от дороги раскинулся молодой дубок. Трава вокруг него была вырвана или просто не росла, зато бежал маленький родник по камушкам, аккуратно выложенным вдоль русла. Привалившись к стволу, дремал Лексей Борович, сидя на заботливо подставленном из земли корне.

Лизавета тихонько присела рядом на корточки, решив не будить лешего. Найдется время и поговорить, и травок попросить. Перводрево вытянуло любопытный корешок, потрогало сновидицу за босую ногу, и вдруг из земли вылез новый отросток, покрытый чешуйчатой корой, и изогнулся скамеечкой, видно предлагая с комфортом скоротать ночь.

— Ты ж мой хороший, — погладила по стволу приятеля. — Рада, что у тебя все хорошо. Может, у Милки молочка попросить для тебя?

С кроны сорвался небольшой дубовый листик и, планируя, опустился на раскрытую ладонь.

— Дорогой тебе подарок достался. С таким билетом хоть на небеса, хоть за реку Смородину попасть можно и домой вернуться беспрепятственно. Береги, Лизавета, листок. От самой сердцевины дубок наш тебе отдал свою частичку, сил не пожалел. Давно сидишь, что ль, девонька? Чего ж не разбудила? Я тебе всегда рад — и во сне, и наяву. В лес-то никак не соберешься? Дел много? Я-то тебе подарочков бы приготовил. Сморчки, считай, закончились, но полянку приберег для гостьи дорогой.

— Мне, Лексей Борович, все некогда. Обещалась, да никак не дойду. Если только с гостями своими. Заодно сам посмотришь, кого Милкины дети в хозяева выбрали.

— Да, доложили уже белобокие. Хорошие мужики. Должны справиться. Характер-то у малых уж больно крут. Веди в лес, коли не забоятся. Посмотрим, чего стоят, хотя коли выбрали козлы, то и я перечить не стану.

— Я вот чего посоветоваться пришла. Шишка твоя, что в лес меня привела, тут нечаянно в другом совсем мире оказалась. На побережье северном, где хозяином Один, с Валькириями своими. Понимаешь, я растерялась тогда и запулила в эту железную бабу шишкой. А забрать не забрала. Она и проросла там. Ельник, как у нас. Правильно я понимаю, что теперь через лес можно в тот ельник попасть?

— Верно думаешь, Лизавета. Эти елочки твой да мой сны соединяют, а ежели в другом сне прорастут, то и новый на иголочки свои навяжут.

— Значит, угадала я. Тогда вопрос еще один. Если ты будешь не против, то я шишку одному хорошему человеку дам, пусть у себя посадит. Ну как человек, наяву вроде облик человеческий, а тут баран бараном. Любовь у них случилась там с первого взгляда и, похоже, на всю жизнь. Жалко ребятам сердца разбивать. Видел бы ты, как они прощались. Прям слезы на глазах, понимаешь?

— Отчего ж не понять. Это дар великий — любовь. Кто отравы той выпьет, тот от другого источника уже сыт не будет. Отчего ж не помочь, коли всех дел — шишку кинуть. Только гляди, Лиза, твоя рука должна новый лес посадить. Тогда они через тебя друг к другу ходить будут. Ельник-то в твоем сне растет. Вот и пусть прорастают друг в друга. Мир — он, Лизанька, крепче становится, ежели сны друг за друга держатся, про людей я и подавно молчу. Вы ж, получается, даже не в сон Ингвара попали, а в тот сон, где боги спят. Мало кому снятся-то жители Ирия. Ну так дурачок, видать, давненько поклонялся Северному деду, вот тот и обратил внимание на жреца своего из последних. Деву отправил. Только от такого внимания кому и польза во вред. Традиции-то разные, лет пять по сто назад была бы это честь великая для воина — муки тяжкие принять во славу бога своего. Берсерком бы стал, в яви удержу б не знал да ран не чуял. А тут, говоришь, в больничку чуть не загремел в помрачении рассудка. Божки-то старые силы свои в Яви растеряли вместе с паствой, вот и осталось по снам мыкаться. Времена тутошние, а привычки тамошние остались. Так-то. Но сторожись, Лизавета, это они наяву ничего не стоят, а во снах еще ого-го. Как говорится, не верь, не проси и не обещай, а все остальное ты в своем праве. Ты тут сама себе хозяйка.

— Вот и я так думаю. Просить точно не буду. Сама дам, если захочу, а не захочу — и обойдутся. Нам таких богов кровожадных не надо, а девчонка она вроде ничего оказалась, нормальная.

— Вот и верно мыслишь. Я бы вот тоже дал, да не берут. Чего за травками Прохора своего не присылаешь? Поди рецептов накопила ужо. Ему и делов — только до калитки дойти да сказать, чего надобно. Домовой — он и во дворе хозяин, так что до калитки сам дойти сможет. Нечего сновидицу гонять, аки челнок по станку ткацкому. Сам пусть свои кухонные дела ведет. У тебя, Лизавета, дела такие вертятся, что не до того скоро будет.

— Да и сама вижу, что надо немножко других нагружать, а то не успеваю ничего.

— Вот и умница. Ну иди, иди, внученька. Твои, поди, заждались. Скоро искать пойдут. А тут место заповедное, нечего пока иным наш дубок видеть. Мал он еще, себя защитить не сможет покась.

В доме было на удивление тихо. У печки двое новых козьих хозяев играли с малышней, тихонько переговариваясь друг с другом. Судя по сосредоточенному виду, Дато получал рекомендации, как себя вести со светлокудрой воительницей. Что можно, а что нельзя говорить. Прохор с Ленкой опять на кухне разбирали Елизаветин дневник. Ленка даже язык высунула от усердия, запоминая части, фунты и полфунты из многочисленных мерных стаканчиков домовенка. Лиза только похлопала маленького помощника по плечу, рассказала, как теперь материалы для их опытов можно от лешего получать, и пошла к деду Василию.

— Может, тебя в твой сон отвести? Отдохнешь от всего этого бедлама, выспишься хоть нормально.

— Да, Лизонька, жизнь такая пошла, что и спать некогда стало. Крутись белкою в колесе, пока глаза на лоб не вылезут. У тебя, глядишь, помощников вон прибавилось сколько, зачем теперь старый облезлый валенок нужон будет? Только щи хлебать да бока пролеживать. Был молодец, да весь в тираж вышел.

— Ты это чего придумал? Помощники — люди временные, а ты у меня правая рука, голова светлая и старший в семье. Да без тебя я бы тут пропала ни за грош давно, и сама, и Милка с козлятами сиротами бы остались. Ты давай не раскисай. Наслушался бабу Милу. Она тебе гадостей наговорила?

— Ну, было дело. Зачем, говорит, клещ вцепился? Только и проку — на печи лежишь и воздух портишь. Пора на покой, нечего за молодыми скакать.

— Вот и нечего слушать. Она свое дело сделала, подлечила тебя. А ты свое делай — живи и будь здоров. Во сне и наяву и подольше.

Лизавета обняла старика за плечи и прижалась щекой к колючей бороде. Сколько бы им ни осталось вместе, она будет благодарна судьбе за подаренного деда.

— Эх, внучка, нам ли быть в печали. Козлов вот спровадим да дом построим — заживем припеваючи. Зима придёт — буду на печи сидеть, а нынче забот полон рот, успевай сплевывать. Ты покамест меня туточки оставь, за гостями твоими пригляд нужен, а Прохорке дела нет, нашел себе занятие — ведьму охаживать.

— Ленка не ведьма, она только учится. Ты б помирился с ней уже.

— Да бог с ней, тьфу, бесовкой. Я с ней и не ссорился, это так, для задора подшучиваю. Чтоб, значить, не расслаблялась, а так баба-то справная, готовит вкусно. Ну ты иди, иди. Отдохни сама-то, поди, намаялась тудым-сюдым скакать. Утро вечера мудренее. А я пойду на крылечке посижу, больно там хорошо сидится, как в детство опять попал.