Глава 30

После стольких дней пути, кони неслись совсем не с той прытью, на которую были способны. До Пустого холма было не очень далеко, тем более, если кочевать с не разобранным юртом матери. Хан без вопросов выслушал мою просьбу, кивнув и позволительно махнув рукой, отвернулся.

Мои нойоны и люди Тамгира, волнуясь за своих близких, молча неслись позади, надеясь, что мать успела увести людей вовремя и болезнь не проникла под войлок юрт. Я же хотел только одного — чтобы зараза оказалась не настолько опасной, как это было лет восемьдесят назад. Тогда чума выкосила половину степей, на многие годы оставив юрты пустыми на половину.

По выжженной солнцем траве, что как первый признак наступающей осени стелилась к земле, тянулся четкий след широких колес и следы множества воловьих ног. Зная, в каком направлении откочевала семья, ошибиться было невозможно.

Стадо паслось в стороне, у самого берега реки. За излучиной, чуть дальше, поднимая пыль, резвились стада, добравшись до свежей зелени. Выше, на небольшом, лишенном растительности холме, покрытом светлым песком, стояли юрты. Центральный, материнский шатер с темным рисунком, и кругами, на довольно большом расстоянии друг от друга, они напоминали грибы, что растут после сильных теплых дождей.

Пришпорив коня, уже с этого расстояния видя свои семейные стяги, я никак не мог рассмотреть, есть ли под ними черная, предупреждающая путников лента. Только когда солнце окрасилось розовым, стремительно темнее на закате, мы достигли границ небольшого поселения. Юрт было не больше тридцати. Больших, средних. Чуть в стороне стояли совсем маленькие шатры, те, что использовались пастухами в непогоду. И вот перед каждым из них, как напоминание о быстротечности человеческой жизни, трепыхались черные ленты.

Краем глаза заметив, что Тамгир отделился от меня, направившись к шатру своей тетки, старшей женщины в семье, я пришпорил коня, проносясь между шатрами. Почти на ходу скатившись с седла, я резко распахнул занавеску, врываясь в юрт матери.

— Галуу?! — в полумраке было плохо видно. Рассмотреть, кто и где сидит, получилось не сразу. Только когда мать поднялась со своего места, быстро двигаясь в мою сторону и звеня браслетами, я выдохнул. Не знаю, готов ли когда-то я буду жить без присутствия этой женщины на земле, но сердце немного отпустило, стоило увидеть ее красивое, еще совсем не старое лицо, обрамленное струящимися вниз, как змеи, косами. — Ты жива и здорова.

— Сын мой, — поймав обе ладони, я прижался к ним на мгновение губами, втягивая такой характерный запах трав, что мать добавляла в лошадиный жир. Одна ладонь, выскользнула из моих рук, ласково опустившись на мою макушку в жесте благословения. — Ты вернулся не в самое лучшее время.

— Болезнь не тронет меня. Ты же знаешь, — посмотрев на мать, я позволил себе криво усмехнуться. Илбэчины не умирают от болезней. У них иная судьба.

— Эргет прав, Галуу. Тебе не за него стоит беспокоиться, — тихо проскрипел голос из глубины юрта.

— Вы же знаете, мама, я беспокоюсь о всех своих детях, — фыркнула мама, чуть повернув голову на голос бабули.

Пройдя дальше, я поприветствовал и эту сильную женщину, чьи лукавые глаза сверками в темноте. Бабуля потягивала длинную трубку, распространяя вокруг себя сладковатый запах трав.

— Тебя опять беспокоит кашель? — с тревогой уточнил я, узнав аромат.

— Ты же знаешь, что кашель приходит с дождями, — почти закатила глаза бабуля, улыбаясь. — Это бережет мое старое тело от заразы, что пришла в Чоно с ветром. Не бойся за меня. Пока твоя Лисица носит мне нужные травы с реки, болезнь и смерть будут обходить меня стороной.

Я только кивнул, принимая ее слова, и вновь повернулся к матери.

— Как у нас дела?

— Пока не плохо, — поманив мне жестом на улицу, кивнула мать. — Больных не много, и, кажется, в этот раз мы сможем справиться. Не черное поветрие, слава духам.

— Кто еще болен?

— Тетка Тамгира сегодня захворала, у Кайон двое больны.

— Мама, кто болен у нас? — тихо и твердо потребовал я, чувствуя, что мать не желает прямо отвечать.

— Джай придет скоро, все новости расскажет, — выдохнула женщина печально.

Я смотрел на становище, глядя, как молодые женщины и мужчины, расседлывают лошадей тех, кто только вернулся. Как разгораются костры под котлами. Все были мне знакомы, кроме двух женщин в возрасте, что сидели у огня, но судя по нарядам, это прибыла мать умершего жениха Ду Чимэ, что я позвал в семью. И еще одна какая-то женщина, молодая, дорого одетая, словно невеста из богатой семьи, шла мимо юрт, но я не видел той, что искал.

— Где же Менге Унэг, эта маленькая беглянка? — я осматривал стан, пытаясь найти тощую фигуру девицы, что спас три луны назад. Мать громко рассеялась, так, что из глаз брызнул и слезы.

— Не видишь? И это мой сын. Как ты врагов побеждаешь, если девку прямо перед собой найти не можешь. Вон она, кувшин несет, — женщина, звеня бусами и манистами, тряхнула головой. А к нам, покачивая крутыми бедрами, с кувшином чистой воду, гордо вздернув нос, как настоящая дочь степей, шла Лисица. Я ни за что не узнал бы в ней ту, что наткнулась на меня в лесу, спасаясь от бед. Та, кого я привез в шатер матери, была тонкой и слабой, пряча глаза и вздрагивая при любом звуке и опуская глаза. Даже в последние дни до того, как я ушел в поход, в ней все еще сидели страх и скованность.

— Шутишь, мать. Когда это лягушка вдруг принцессой стала? — и все же я видел, что это она. Не смотря на подведенные брови, на украшения на лбу и ткань, покрывающую голову, теперь я узнал ее. Ее шаги стали более плавными, мерными, словно она шла по воде, мягко двигаясь и не обращая внимания на тяжелую ношу.

Это была и она, и нет.

— Выздоровела, отдохнула. Перестала дрожать по ночам. Воздухом чистым надышалась. — Фыркнула мать. Глаза мудрой женщины стали лукавыми. — Смотри, сын, к ней теперь очередь из нойонов стоит, а она, как кобылица, только фыркает и копытом бьет. Уведут Лисицу твою. Как есть уведут, если клювом, словно ворона, щелкать будешь.

— Не моя она. Я ее не рабой в твой шатер привел, — возразил, а у самого взгляд к каждому шагу цепляется. Гладко идет, плавно, а в глазах — словно само небо пылает. И вроде бы как правду сказал, не моя девица, а руки сами в кулаки сжимаются, пальцы гудят. Не будь я илбэчин, может и позволил бы ей выбирать и артачиться. А так, все сделаю, чтоб глаза даже смотреть ни на кого больше не могли. А если посмотрят, то чтоб кроме меня, никого не видели.

— Она болела? — слова матери меня волновали. Время всегда идет быстрее, чем облака по небу плывут. Если Менге Унэг только выздоровела, не стоит торопить события. Но сколько я смогу ждать?

— Сейчас? Нет. Но привез ты ее не здоровой. Ни душей, ни телом. Теперь лучше, — глядя за тем, как медленно, словно намеренно не торопясь, к нам идет девушка, отозвалась мать.

– Хорошо. Ты не будешь против? — лукавить и кружить с Галуу не хотелось. Эта сильная женщина пережила много тяжелых дней, пока я не стал достаточно силен, чтобы сделать жизнь вокруг нее немного легче и приятнее.

— Куда уж мне теперь, когда ты все решил, — фыркнула женщина.

Я только кивнул. Это хорошо. Если мать не против видеть невесткой эту девушку, будет не так просто уговорить ее подпустить и Тамгира к Ду Чимэ.

— Тамгир придет скоро, — как бы между прочим, произнес я, наблюдая, как Менге Унэг, изогнувшись лозой, так плавно, что у меня скрутило кишки, поставила кувшин у большого котла, в котором будут варить мясо на ужин. Повернувшись к матери, не в силах спокойно больше смотреть на эту девицу, добавил со значением. — Принесет тебе шкуру барса.

— Скажи, пусть сегодня не приходит, — помрачнела мать, сложив руки под грудью, от чего ее украшения сердито звякнули и затихли.

— Все равно придет. Даже если ты его хлыстом встретишь. Сказал, что все равно придет и на колени станет, пока не выслушаешь. Он заслужил,–

— Не встречу. Ду Чимэ болеет, — нехотя, поджимая губы, призналась мать.

Я крепче сжал кулаки.

— Сильно?

— Джай придет — узнаем. Пока держится.

— Я скажу Тамгиру, чтобы не приходил к тебе. Но запретить ему сидеть у шатра Ду Чимэ я не могу, — зная, что друг, как только узнает, будет сидеть у самого юрта, предупредил я. Теперь, получив мое слово, он имел на это право.

— Пусть сидит, — кивнула мать. Видно страх, что сестра может не выжить вовсе, был сильнее, чем ожидание осуждения от соседей за слишком близкий брак. Повернув голову на бок, мать вдруг нахмурилась сильнее, а затем уперла руки в бока и зычно крикнула. — Менге Унэг, поди ко мне!

Девица, что болтала с женщинами у костра, вскинула голову, и, кажется, только теперь заметила меня. Свет от огня стал ярче с наступлением глубоких сумерек, перестав прятать нас с матерью в тени.

Медленно, едва не спотыкаясь, совсем не так изящно, как до того, Лисица направилась в нашу сторону. Меня опалило одним коротким взглядом из под ресниц, и голубые глаза вновь опустились. Волнуется?

— Звали, хатагтай? — тихо, словно мое присутствие давило на нее, спросила девица, глядя только на мать.

— Да. Все женщины заняты с больными или с едой, только ты свободна. Помоги моему сыну вымыться и смазать раны. Я вижу, что у него плечо не в порядке, а у меня уже зрение не то, чтобы в полумраке чужую шкуру зашивать, — от этих слов Менге Унэг вскинула голову, широко распахнутыми глазами глянув сперва на мать, затем на меня. Ее рот приоткрылся, словно девушка хотела возразить, но слова так и остались непроизнесенными. — Идите, воду уже должны были принести в юрт.

Не оставляя больше шанса на какие-то слова, Галуу вернулась к себе, оставив взволнованную и немного испуганную Менге Унэг со мной.

— Ну, здравствуй, Серебряная Лисица. Колючий Ветер степей вернулся к тебе, — не удержался я, чувствуя, как внутри все вспыхивает и трепещет от одного только присутствия этой девицы рядом.