Глава 3.13 · Хрустальное соглашение

Олег и Винона всё ещё смотрят на меня, но теперь их взгляды, лишённые ярости, кажутся пустыми, высушенными до самого дна.

Первым зашевеливается Олег. Он медленно, с глухим стоном усталости, проводит ладонью по лицу, будто стирая с него маску «мстителя».

— Починить… — произносит гость тихо, растягивая слово, пробуя его на вкус, как незнакомое и горькое лекарство. — Не сломать и не отгородиться, починить самую первую трещину. — Он поднимает глаза на Винону. Вместо вызова в них сложное, неохотное признание. — Для этого нужно знать не только куда бить, но и как сильно, чтобы не развалить всё к чёрту.

Винона отвечает не сразу. Девушка отрывает взгляд от меня и глядит в тёмное окно, за которым стоит самая обычная ночь.

— Предположение о флуктуации не аксиома, — наконец признаёт она так тихо, что мы все наклоняемся, чтобы расслышать. — Это экстраполяция катастрофических данных.

Каждое из твоих вмешательств, Олег, оставляет не просто след — оно оставляет шрам на восприятии реальности для тех, кто находится рядом. Ты меняешь не только события, но и сам способ, которым время «запоминало» этот день. Что будет, если коснуться точки, где запоминается всё, никто не знает, никто никогда не осмеливался на такое. Это сродни проверке прочности стекла ударом по нему тем, что тебе дороже всего.

— Но стекло уже в трещинах, — глухо, но без прежней ярости возражает Олег. Он говорит, глядя на свои руки, будто впервые рассматривает их не как орудие, а как возможную причину беды. — Мой мир — и есть та самая паутина трещин, через которую уже не видно света. Мы не проверяем прочность, мы пытаемся заменить разбитое стекло. И да, я не знаю, выдержит ли рама, но я знаю, что жить в темноте больше не могу.

Они снова замолкают, но теперь это молчание не противостояния, а мучительных раздумий.

Они смотрят в одну пропасть с разных краёв, и каждый начинает смутно различать очертания другого на противоположной стороне.

И тут в тишине, столь напряжённой, что, кажется, вот-вот лопнут перекрытия, раздаётся новый, абсолютно бытовой и оттого гротескный звук. Громкое, настойчивое, живое урчание в животе. Все как по команде поворачивают головы к источнику. Аркадий, всё ещё сидящий на табуретке, съёживается и краснеет так, что видно даже в полутьме. Он судорожно сжимает живот руками, пытаясь заглушить это предательское звучание.

— Извините… — бормочет парень дрожащим от страха голосом, страхом не перед концом света, а перед социальным унижением невероятного масштаба. — Это нервы. Или голод, ели-то когда? — Он захлёбывается, понимая, что оправдания только усугубляют ситуацию, и переходит в контратаку отчаяния. — Я, может, сбегаю, вареников куплю? С картошкой? Или с вишней? Чтобы подкрепиться перед… ну, перед всем. — Он голосит, пытаясь заполнить космическую неловкость самым земным, что знает: едой и суетой.

Уголки губ Виноны складываются в улыбку, нет, в лёгкую, едва уловимую судорогу усталой попытки улыбнуться, которую она тут же подавляет, прикусывая губу. Олег же коротко, сухо фыркает, но реакция лишена всякого презрения, это жест узнавания привычек.

— Вареники, — произносит гость, качая головой, будто наблюдая самое нелепое и необъяснимое чудо во вселенной. — Посреди разговора о спасении или уничтожении самой ткани времени — обсуждение начинки для вареников.

— А что? — вдруг смелеет Аркадий, подмечая, что его не испепелили на месте. Его страх перед титанами начинает медленно таять, уступая место профессиональной обиде кулинара-любителя. — Силы нужны! Мозги, между прочим, работают на глюкозе! У Феди там после всех прыжков сахар в крови, я уверен, ниже плинтуса!

А вы… — он робко, но с вызовом кивает на Олега и Винону, — вы и так, наверное, светом питаетесь или хрональными волнами, но нам, простым смертным, подкрепляться надо! Не на пустой же желудок историю переписывать!

Этот наивный, абсолютно искренний и до абсурда практичный порыв — накормить всех в преддверии метафизического апокалипсиса — становится той самой тонкой, но прочной нитью, которая стягивает края пропасти.

Винона опускает голову, и её плечи слегка дрожат. Сначала я думаю — от подавляемого гнева или отчаяния. Но нет, это сдержанный, тихий, почти неузнаваемый смех. Смех над вселенским абсурдом, над собой, над всей этой невероятной ситуацией, где вареники оказываются сильнее вековой вражды.

— Он не совсем неправ, — выдыхает ведьма, поднимая на Аркадия взгляд. В глазах любимой я замечаю не всеведение, не печаль, а простую человеческую усталость и проблеск чего-то поразительно похожего на теплоту. — Наблюдение, расчёт и удержание паттернов времени требуют огромной энергии. Не той, что измеряется в калориях, но принцип тот же.

Олег долго и шумно вздыхает, сбрасывая остатки напряжения. Он откидывается на спинку кресла, подкладывая руки под голову, и мебель снова жалобно пищит.

— Ладно, вареники так вареники, — он смотрит на Аркадия уже без тени былого высокомерия. Взгляд прямой, оценивающий, но теперь в этой оценке странное, неуклюжее уважение к неоспоримому факту: этот маленький, испуганный человек, боясь до обморока, не сбежал. Он остался, и сейчас, в пиковый момент, его мозг, перегруженный непостижимым, выдаёт единственную знакомую ему программу заботы: накормить друзей. Это своя, чисто человеческая и оттого невероятно стойкая форма мужества. — Только с вишней. Если, конечно, найдёшь в такое время. И купи настоящей сметаны, пожирнее, устал я от синтетики.

Аркадий сияет как начищенный медяк. Его лицо озаряется такой серьёзной, почти героической решимостью, что это одновременно трогательно и смешно.

Он вскакивает уже не по-старому суетливо, а с внезапно обретённой целеустремлённостью солдата, знающего свою миссию.

— С вишней! И сметаны! Настоящей! Будет выполнено! Я мигом! — И он, на ходу натягивая куртку, бросается к двери. Мы слышим, как он на лестничной клетке чуть не спотыкается, что-то бурчит себе под нос, и затем его быстрые шаги затихают внизу.

В квартире снова остаёмся мы трое. Но воздух больше не режет лезвиями взаимных обвинений. Между нами не дружба — для этого слишком поздно и слишком много крови (пусть и чужой, давней) лежит между нами, не доверие — его и близко нет, но товарищество поневоле. Трезвое, горькое, выстраданное осознание того, что мы, такие разные — солдат из будущего, хранительница времени и бесполезный человек, — заходим в тупик, из которого можно выбраться, только сломав стену вместе, или не выбраться вовсе, похоронив себя под обломками.

— Значит, — боясь отпугнуть перемирие, осторожно начинаю я, — мы пытаемся.

Олег, не отрывая взгляда от потолка, кивает.

— Мы пытаемся.

Винона закрывает глаза, её длинные ресницы отбрасывают тени на бледные щёки. И наконец, девушка смиряется с возможными последствиями.

— На свой страх и риск. И на риск всего, что когда-либо было, есть и может быть. Без гарантий, без возможности отступить.

— Без вариантов, — добавляю я.

— Без вариантов, — соглашается Олег.

Так, в ожидании вареников с вишней и сметаны рождается наш хрупкий, безумный и, возможно, последний союз.