Глава 26

Такого волнения я не чувствовала давно. Если не считать момента, когда бандит затолкал меня в машину и повёз чёрт знает куда. Тогда был страх, паника, окрашенная в багровые тона. А сейчас это чувство было приятным, сладким и трепетным, несмотря на внутренний испуг.

Сколько я уже не была на свидании? Год, наверное.

Когда девочки в моем возрасте начинали интересоваться и встречаться с мальчиками, я большую часть времени проводила дома. Старший брат, который стал моим опекуном после смерти родителей, немного слетел с катушек, когда увидел одноклассника с шоколадкой в руках на пороге нашего дома. Беднягу высмеяли и отправили куда подальше. Брат предпочитал держать меня в ежовых рукавицах, отшивая всех возможных кавалеров, демонстративно доказывая свою власть надо мной. Это он любил больше всего на свете. Потом пришёл возраст бунтарства. Я сбегала из дома, ускользала от его охраны, а потом меня находили где-нибудь ночью на трассе в тачке малознакомого парня. Хорошо, что мне хватало мозгов предохраняться. Я совсем не горжусь этим эпизодом своей биографии, но брат довёл меня до ручки.

Когда тебе что-то не позволяют больше всего, тебе этого и хочется. Запретный плод сладок, как говорится.

Может, и Демьян меня стал привлекать по этой же причине? Я знаю, что нам вместе быть нельзя. Но… вот я босыми ногами, в шикарном платье спускаюсь в гостиную на самое волнительное свидание в своей жизни. Свидание со своим похитителем.

Мягкий теплый свет от подсветки, огонь в камине, на фоне тихо играет музыка. А я чувствую мурашки на коже, когда делаю последний шаг с лестницы. Демьян стоит ко мне спиной около стола, накрытого на двоих, и, как-то почувствовав меня, оборачивается.

На нем черная рубашка, расстегнутая на несколько верхних пуговиц, в тон джинсы с массивной серебристой бляхой. В руке стакан с янтарной жидкостью, а на лице улыбка, от которой внутри начинает все радостно дрожать и екать.

— Здравствуй.

Он говорит это низко, слегка хрипло, пока его взгляд, будто приклеенный, обращен на меня и только на меня. Клянусь, я вижу даже в полумраке и с такого расстояния, как его зрачки расширились. От этого собственное сердце, уже и так отбивающее нервную чечетку, забилось еще быстрее.

— Здравствуй, — улыбаюсь, проводя от нервов ладонями по бедрам. — У нас и правда свидание, вау! — говорю это немного нервно, и это слышно.

Разглядываю накрытый стол за ним. Белоснежная скатерть, блюда в красивых тарелках, огромный букет красных роз в вазе. Немного пошло, но Демьян и не знает, какие цветы мне нравятся.

— А ты подготовился, — делаю два несмелых шага вперед, думая о том, стоит ли делать акцент на его волосах, которые он уложил гелем.

Это показалось мне милым, не хочется его смутить. И тем, что Демьян стоит. Ровно. Прямо, хотя подмечаю, что одна его рука сжата в кулак и опирается о стол. Ему еще трудно это дается. Но он старается. Пытается произвести впечатление. Хотя инвалидная коляска тоже присутствует. Стоит в самом дальнем углу.

И все это он сделал ради меня. Одна только эта мысль заставляет почувствовать себя настолько счастливой будто я сама снова начинаю ходить.

— Я, знаешь ли, тоже на месте не сидела, — пытаюсь разбавить эту паузу нашего общего смущения. — Знал бы ты, сколько стоит средств и времени, чтобы привести в порядок вот это, — провожу рукой по своей гриве и кружусь вокруг себя кокетливо, даю рассмотреть ему себя со всех сторон. А мне хочется, чтобы он смотрел.

Демьян коротко смеется.

— Ты прекрасно выглядишь.

Как только он это говорит, его взгляд вдруг падает куда-то ниже. Он и до этого смотрел на меня, на меня в целом, а сейчас его внимание будто привлекла только одна деталь.

— Это что, — он хмурится, сжимая бокал в руке крепче, — платье Кристины?

Я нервно давлюсь воздухом.

Бирка. Я не проверила. Все, что мне надо было сделать - это проверить наличие нетронутой бирки на платье, означающей, что вещь новая, что покойная супруга Демьяна ее не надевала.

Я не нахожу слов. Внутри все холодеет. Пытаюсь найти себе оправдание, но его нет. Я как безмозглая сорока увидела блестящую вещь и тут же накинулась на нее.

Жевательные мышцы на лице Демьяна угрожающе ходят. Он все понял по моему растерянному лицу.

— Не ожидал такого от тебя, Амалия.

— Прости… — комкаю в вспотевших ладонях ткань платья на бедрах, не зная, куда деть себя от этого уничтожающего взгляда напротив.

Слов не хватит описать, как мне жаль. Как мне стыдно перед ним. Страшно стыдно перед этим мужчиной, что потерял свою женщину, а теперь какая-то девочка, сияя от счастья как неоновая вывеска, нагло напялила на себя ее вещь.

Демьян залпом допивает алкоголь из своего бокала. Он горбится, больше опирается на кулак.

— Уходи, — цедит он.

— Демьян…

Бокал, что еще секунду назад был в его руке, разбивается недалеко от моих босых ног.

— Я сказал, пошла вон с моих глаз!

Демьян, конечно же, не целился в меня. Но его посыл был весьма ясен.

Слезы накатывают на глаза. Конечно, он имеет право злиться. И в случившемся виновата я сама.

Платье, что еще пять минут назад вызывало у меня дикий восторг и в котором я чувствовала себя мисс Вселенной, вдруг стало казаться тесным. Ткань сжимает ребра, мне трудно в нем дышать. Нужно поскорее снять его с себя.

Я несусь по коридору второго этажа с одним-единственным желанием -побыстрее избавиться от платья и, закрывшись в своей спальне, громко прорыдать полночи. Хватаюсь за дверную ручку, толкаю и застываю на месте, потому что попадаю не в гардеробную.

Я ошиблась дверью.

Слезы тут же перестают литься из глаз. Я позволяю себе еще раз всхлипнуть, прежде чем сделать несколько шагов вперед в детскую комнату.

Я не включаю свет. Свет от уличного фонаря достаточно освещает пространство, чтобы все рассмотреть. Здесь розовые или персикового цвета обои с белыми зайцами. Много мягких игрушек, пеленальный стол, детская кроватка с люлькой, на полу мягкий ковер. Подхожу к стене около кроватки, чтобы рассмотреть поближе. Там висит в рамке гипсовый отпечаток маленьких ножек, рядом фотографии новорожденного малыша с родителями. Демьян обнимает девушку, которая держит в руках розовый конверт. Он смотрит на нее так, словно она - его целый мир, его кислород, его вселенная.

От этого всего в горле встает колючий, горький ком.

— Что ты здесь делаешь?