Глава 10. Давид

Определенно больной, если вновь взваливаю Раду на плечо и несу в дом. Одной рукой удается открыть дверь, пока второй удерживаю брыкающуюся и кричащую девушку.

— Отпусти! Идиот! Отпусти! Что ты собрался делать? — кричала она, молотя кулачками меня по спине. У меня же в голове пульсировала только одна мысль. Смыть с нее запах вампира. Избавиться от него и заменить на свой. — Я напишу на тебя заяву! Ты оглох?!

Когда мы оказались в ванной, она дернулась, извернулась и едва не упала на пол.

— Хочешь покалечиться? — рыкнул я, чувствуя, как внутри все сжалось от перспективы, что Рада бы сейчас разбила колено, ударилось лицом или свезла локоть.

— Я хочу, чтобы ты меня отпустил! Зачем ты меня сюда притащил? — она затравленно осматривалась.

— Раздевайся, — прорычал, закрывая собой путь побега. — Раздевайся, Рада, или я тебя раздену.

— Да пошел ты! — огрызнулась она, сдергивая полотенце и прикрывая им грудь.

— Раздевайся, — я наступал, вынуждая ее пятиться к душевой кабине.

— Ты больной! — рявкнула она.

— Определенно больной, это ты меня таким сделала, Р-р-рада.

— Ну, конечно, — хмыкнула, плотнее прижимая полотенце к телу. — Отказ сломал господи Немирова? Что, так непривычно слышать “нет”?

Если она думала, что ее слова как-то могли успокоить или воззвать к разуму, то крупно ошибалась. С каждой секундой пока я вдыхал вампирскую вонь, мое желание только усиливалось.

— Я ведь просил тебя, — сказал я, с несколько шагов сокращая расстояние между нами и вырывая из ее рук полотенце.

— Ты не посмеешь! — выдохнула она, кажется, уговаривая себя.

— Я уже смею.

Я перехватил девушку за талию и свободной рукой включил воду.

— Ай, — взвизгнула она, — холодная, — прижимаясь ко мне.

— Ну если тебя волнует только это, — усмехнулся я, ставя Раду под струи и точными резкими движениями разрывал и сдергивал одежду, под возмущенные вскрики и шлепки по моим плечам, лицу, шее. — Не делай так, — рыкнул я, перехватывая ее за запястья. Безболезненно, но твердо.

— Ты издеваешься?! — она смотрела на меня с ненавистью. — Ты псих! Маньяк! Идиот! — последнее слово она произнесла с особым удовольствием.

— Р-р-рада…

— Давид, — она в точности скопировала мою интонацию, продолжая испытывать терпение.

— Стой тут! Стой тут! — повторил по слогам, медленно отпуская вначале одну ладонь, потом вторую. — И не смей бежать. Ты сделаешь себе только хуже, поверь.

— Я верю, — произнесла она, убирая влажные волосы со лба и не переставая наблюдать за мной. — Что ты делаешь? — спросила, когда я вышел из душевой кабины и принялся открывать один за другим ящики под раковиной.

— Ищу мыло с кайенским перцем, — громыхал содержимым.

— Зачем? — вряд ли это наступила стадия смирения, скорее Рада решила узнать, что ее ждет.

— Чтобы ты смыла с себя вонь.

Она нахмурила личико, склонила на бок голову, шумно втягивая воздух.

— Я нормально пахну. Духами и гелем для душа.

— Ты пахнешь тысячелетним козлом, — рыкнул я. Наконец я нашел припасенный для подобных случаев кусок мыла. Кайенский перец в составе отлично избавлял от запаха. Иногда приходилось прибегать в подобной хитрости, чтобы скрыть что-то от стаи. — Намыливайся.

— Я не буду мыться перед тобой, — возмутилась Рада, глядя на мыло.

— А я не оставлю тебя одну. Вон через то окно, — я указала в сторону, — можно без труда покинуть мой дом.

— Я не буду мыться перед тобой, — повторила она, глядя мне в глаза, словно не понимая, что провоцирует.

— А ты слышала, что с больными, такими, как я, не следует разговаривать грубо?

— Ты не больной. Ты просто обалдевший от вседозволенности козел, который думает, что ему можно все.

Я на долю секунду прикрыл глаза, чтобы окончательно не слететь с катушек и не сделать того, о чем потом буду жалеть, но вот зверь подталкивал к паре. Рычал, огрызался. Он бесновался от того, что чувствовал страх пары, а еще желание. И не едва уловимое, а такое, от которого пульсирует в затылке и начинают гореть яйца.

Я не стал больше уговаривать и тратить время. Вошел в кабинку, прижал Раду к стене и яростно намыливал кожу, глядя ей в глаза. Шею, ключицы, руки… Я боялся опустить взгляд. Белая ткань промокла насквозь, открывая мне охрененные темные соски и тонкую полосочку волос между ног.

— Отойди от меня! — рыкнула она, отталкивая меня. — Я сама! Я сказала, сама! — забрала из моих рук мыло.

Я отступил на шаг. Потяжелевшая одежда сковывала мои движения и откровенно бесила.

— Да ты извращенец, — не шептала, а говорила в полный голос. — Все же больной на всю голову извращенец. Ты всех вот так заставляешь мыться перед тем, как спать с ними?

— О нет, — отозвался я, наступая на задники ботинок и снимая их. — Обычно ко мне приходят чистенькими. Но мне нравятся твои мысли о сексе.

— Я не сомневалась, — она продемонстрировала мне средний палец, склонилась, намыливая бедра и плавно спускаясь к коленям. — Ты так и будешь пялиться? Я не собираюсь сбегать. Или тебе нравится на меня смотреть? — спросила, взглянув на меня с наглой ухмылкой.

— Ты не представляешь насколько.

— Ну так просторы интернета тебе в помощь. Там можно найти все что душе угодно.

— Я хочу смотреть на тебя, — произнес, сглатывая слюну.

— Боже, только не говори, что собираешься мастурбировать, — ужаснулась она, резко выпрямляясь.

— Точно нет, — ответил я, берясь за пряжку ремня.

Она не отводила взгляд и, кажется, не моргала, пока я снимал футболку и штаны.

— Немиров, — произнесла, когда я взялся за резинку боксеров и потянул вниз. — О господи, — простонала, запрокидывая голову, закрывая глаза и поворачиваясь ко мне спиной.

— Понравился? — поинтересовался, входя в душевую кабину, совершенно уверенный в ответе. Оборотни привыкли держать себя в тонусе, и у нас, как и у любых хищников, главным признавали сильнейшего. Физическая сила буквально приравнивалась к власти. Я к власти не стремился, но никогда не хотел быть слабаком.

Отойдя к стене, она протянула за спину мыло, отдавая его мне, со словами:

— На!

Я не стал отказываться, остервенело растирая кожа до покраснения. Мне хотелось снять ее, содрать, чтобы не чувствовать вампирский запах.

— Ты все же больной, — констатировала она, в попытке выйти из кабины, отвернув голову и стараясь не смотреть на меня.

— Больной-больной, — согласился я, выставив руку и преграждая путь.

— Я должна смотреть как ты моешься? — спросила она, подарив мне гневный взгляд и вскинув брови.

— Нет. Просто не хочу гоняться за тобой сверкая голым задом перед соседями. Люди этого не оценят.

Она закатила глаза.

— Я замерзла и хочу вытереться.

— Я могу сделать воду погорячее, — предложил я, увеличивая подачу горячей воды, обнимая Раду и делая шаг под струи. И тут меня Рада удивила, она не стала вырываться, кричать, пытаться ударить — действительно замерла?.. — Я тебя не понимаю, — произнес удивленно.

— Но ты же сам сказал, что не стоит спорить с больным.

— То-есть ты решила плыть по течению, надеясь, что мне быстро надоест, если ты не оказываешь сопротивления?

Да я был готов кончить только от одного прикосновения к коже. Член терся о ее живот, разжигая адово пламя.

— Я очень на это надеюсь.

— Ты просчиталась, девочка, — мой голос уже не мог звучать нормально. В нем прорывались рычания зверя. — Теперь я хочу тебя еще больше. Волк тебя не отпустит, я тебя не отпущу.

— Ты еще и говоришь о себе в третьем лице? — хмыкнула она.

— М-м-мр-р-р, — довольное мычание превратилась в урчание огромного кота. Вода послужила смазкой, когда Рада попыталась избавиться от меня, прокатываясь животом вдоль члена. — Продолжай, милая, мне нравится, как ты показываешь зубки. Укусишь? — я подставил ей плечо.

— У тебя определенно диагноз. Я не собираюсь тебя кусать!

— А я бы с удовольствием оставил на тебе отметины. Показал миру, что ты моя.

— Немиров, ты не забыл, что я отправила геолокацию? Меня будут искать.

— Помню. Хочешь уйти? — спросил, предполагая ее лживый ответ.

— Хочу! — сказала она с вызовом.

— Вр-р-решь, Р-р-рада. Доказать?

Она дернулась в моих руках, тяжело задышала.

— Отпусти, — процедила сквозь зубы.

— Нет, — перехватив девушку поудобней, я скользнул ладонью по спине, пояснице, подцепил резинку трусиков и потянул вниз, сминая упругую задницу.

— Немир-р-ров, — прорычала она не хуже волчицы.

— Не могу, Р-р-рада, и не проси, — я склонился к ней, прижавшись щекой к щеке, словно одержимый, вдыхая ее запах. Ее! Без примеси отдушек и чужих прикосновений. Свободной рукой в одно движение разорвал ткань по боковому шву.

— В чем я вернусь домой? — попыталась возмутиться, но не договорила, захлебываясь воздухом, хватая его губами, когда мои пальцы скользнули между ее складок.

— Зачем те…бе возвр-р-ращаться, — я практически потерял человеческую речь, из груди рвались хрипы и рычание. — Ты же течешь, моя девочка. И это не вода — твоя смазка.

— М-м-м, — застонала она, когда я проник в нее пальцем. — Давид, — а это уже была не угроза, не протест, а мольба.

— А-р-р-рх, инстинктам невозможно сопр-р-ротивляться, — я играл с ней, не позволял вынырнуть из дурмана, улавливая и впитывая эмоции. Это был настоящий кайф наблюдать за тем, как она теряет связь с реальностью, как ее взгляд фокусируется на мне, а в нем только желание. Животное желание, от которого болезненно подергивается член, прося разрядки. И мне одновременно хочется взять Раду сразу и растянуть удовольствие, насладиться ей по максимуму. Чтобы на ней не осталось места, которого я не коснулся и не поцеловал. Чтобы ее бедра болели и соски ныли от напряжения. Только она вновь внесла коррективы в планы.

— Давид, — потянулась к моим губам…, и я окончательно потерял себя. Это была настоящая ломка. Казалось, я умру без Рады. Мое сердце с хлопком взорвется, разворотив грудную клетку. Я просто подхватил ее на руки, прижал к стене и рывком вошел, наполняя собой.

— А-а-ах… — вскрикнула она, широко распахнув глаза.

— Моя! Моя па-р-ра! — зверь ликовал.

Ни о каком контроле не могло быть и речи, я с силой работал бедрами. Хотелось войти глубже. Выбить еще один стон и еще. Чтобы в голове Рады стерлись воспоминания о других, чтобы там был только я и только я.

Меня словно спустили с цепи, после нескольких десятилетий голода. Такое было со мной впервые - какие-то мгновения я уступал место зверю, совершенно теряя себя, клеймя Раду, забирая себе на века. Делая ее своей парой. Единственной к кому я прикоснусь с этого дня и до погребального костра. Оставляя в ней не только свое семя, но и отметку у основания шеи. Легкую царапину, от которой скатывалась струйка воды, подкрашенная каплей крови.