Глава 12
Глава 12
Пятая категория — доктринеры, конспираторы и революционеры в праздно-глаголющих кружках и на бумаге. Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, в практичные головоломныя заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих.[1]
Прокламация
Пятница.
Хороший день хотя бы потому, что впереди суббота. И Ворон ожил. Я видел, как накануне он допоздна метался по комнате, то подходил к двери, будто пытаясь решиться, распахнуть и сбежать. Ну или выйти, что глупо, потому что не так тут и высоко. Он даже руку вот как-то протянул, но убрал. Спрятал руки за спину, попятившись к двери. Потом рванул к окну, распахнул его и, высунувшись, лёг на подоконник. И дышал, сипло, натужно, будто мало ему было воздуха.
А к завтраку вышел бодр и свеж.
И с виду доволен жизнью.
Я, конечно, догадывался, что причиной тому – две капли, которые он дрожащей рукой вытряхнул на серебряную ложечку, и серебряной же булавкой смешал. А потом слизал и застыл так, с ложкой во рту, закрытыми глазами.
Посидел.
Разделся. Обтёр полотенчиком пот, который проступил по коже и так прилично выступил. Однозначно, зелье было не без побочки. Но помогло.
Ворон вон теперь улыбается, раскланивается. И Эразму Иннокентьевичу руку пожал, как будто и не было разговора накануне. Тот вот слегка нахмурился, явно не очень понимая, как перемену этакую расценивать. Но отказываться не стал.
А там и вовсе не до политесов стало.
Уроки никто не отменял. Пока.
- …и потому все, кто планирует принимать участие в выставке могут временно, с согласия классного руководителя, сиречь меня, - Ворон чуть наклонился, будто здесь были варианты. – Получить разрешение на учебу по индивидуальному плану.
Это я что сейчас пропустил?
- Безусловно, вы обязаны будете самостоятельно разобрать темы, хотя по просьбе Евгения Васильевича расписание было пересмотрено с тем, чтобы временно уменьшить нагрузку…
Это я едва важное не пропустил!
- …однако следует помнить, что наставник в праве потребовать ответа по любой пропущенной вами теме или же выдать индивидуальное задание.
То есть, нам можно не ходить? На учёбу?
- Егор Мстиславович! – Потоцкий вытянул руку. – А если раньше не собирался, а теперь собрался? Чего надо?
- Вы, как понимаю, про участие в выставке? У вас имеется идея?
- Ага.
- И какая же?
- Ну, - Потоцкий поднялся и огляделся. – Какая-нибудь…
- Что ж, похвально. В таком случае для начала вам необходимо оформить вашу какую-нибудь идею таким образом, чтобы я и Георгий Константинович могли составить о ней мнение. Не обязательно расписывать подробно, достаточно краткого вольного изложения. Тезисно. Но так, чтобы тезисы хотя бы приблизительно отражали вашу мысль.
- А… ага. А… ну… как бы… вот чего подумал… только не смейтесь, - Потоцкий нервно огляделся и вид у него был взъерошенный.
- Никто и не собирается.
Я точно не собирался. Я раздумывал, как бы воспользоваться лестным предложением.
- Я даже не уверен, что так оно вот надо, но… просто… так вот подумалось… такое…
Всё же Ворон терпелив. И Потоцкого не торопит. А тот всё мнётся.
- Чтоб бабские школы открыть… вот… нет, я знаю, что они есть! Знаю… но я не те, которые есть. Я про другие…
Кто-то всё-таки хихикнул.
- Не вижу ничего смешного, - сухо произнёс Ворон.
- Потоцкий будет баб учить!
- Не думаю, что он обладает для этого достаточной квалификацией, однако она и не требуется. Требуется умение увидеть проблему и предложить путь её решения. У вас есть конкретная идея, верно?
- Д-да…
Потоцкий густо покраснел.
- Понимаете… у нас так-то… в общем, имение… и люди… раньше наши были, а потом вольную… ну, как право отменили. Крепостное. Ну, мы-то сами служим. Вот… и… как бы… - он выдохнул. – В общем, мой дед – он предводитель губернского дворянства. Не тут, само собой, а… не важно.
Потоцкий махнул рукой.
- И он вот он занимается, что школами, что медициной. С медициной матушка ему и помогает. Он и добился, чтоб больницу построили, и врачей нанимали. Но с ними сложно. Получается, что мало их совсем. Раньше, правда, и вовсе не было так-то. Из целителей кто поедет свищи вскрывать?
Речь его изменилась, сделавшись уверенней.
- Нанимать дорого приходилось. У земства нет таких денег. Да и многие против-то были, чтоб те, которые есть, попусту тратить. А теперь лекари-то есть, присылают по государевому указу. Нет, так-то им платят, само собой. Тут строго. И жильё дают, и развоз земство держит.[2]
- Но их всё равно мало.
- Да… так вот, матушка говорит, что тяжелей всего, когда на роды зовут. Они и долгие, и тяжкие. А бабы порой и не хотят врача, мол, не мужское это дело. Иные сбегают и вовсе прячутся. По старому обычаю зовут повитух. А там всякие попадаются[3]. Есть те, которые грамотные, но…
- Такие предпочитают работать в городах.
- Точно. А те, что у нас… матушка очень ругается, что порой мрак и дикость. Что порой от них больше вреда. И что школы нужны. Но не городские, а так, чтоб можно было на месте учить, коротко…[4]
- Курсы, - вырвалось у меня.
- Чего? – Потоцкий повернулся и нахмурился.
- Прошу простить, что перебил, - я решил проявить вежливость. Пусть отношения у нас с Потоцким не самые лучшие, но идея толковая. Полезная. – Как я понял, вы предлагаете открыть короткие курсы. Прямо на месте. Скажем, чтобы приезжал приглашённый доктор из серьёзных, на месяц там или два, по приглашению от земства. Читал лекции о том, что правильно, что нет… практика, думаю, у них там у всех имеется. И чтобы принимал экзамен. И сертификат давал. Бумагу.
- Ну… вроде… не знаю. Наверное… матушка говорит, что надо как-то искоренять и среди баб. Что… ну… дичь там такая, что мрак просто. И мёдом мажут иные места…
Класс ответил слаженным гоготом, отчего Потоцкий густо покраснел.
- И соль на раны сыпют, и младенчиков над огнём носют, а то и в воду ледяную окунают, чтоб покрепче были. А про докторов говорят, что они из младенчиков кровь крадут, чтоб продать. Другие – что подменить могут, здорового забрать, а больного подсунуть. Или вовсе сказать, что помер. А младенчика продать барыне. А сами хлеб пихают, особенно, когда молока нет. Пожуют и в рот. И повитухи, и бабы. Порой в жир ещё макнут, чтоб вкусней. И что так тоже нельзя. А они давятся, и зараза всякая от того приключается[5]. Маются потом животами. Ну и так-то.
- Тут надо разделять по-хорошему, - сказал я. – Одно дело – для повитух школа, но при ней можно и для матерей. Чтоб объясняли, чего можно, а чего нельзя. Только… тут тогда надо плакаты рисовать. Ну там всякие. С рекламой, только не духов, а того, чем младенцев кормить можно и нельзя.
- Ага…
- Ясно, - Ворон прервал дискуссию. – Тема действительно сложная. И идея неплохая, думаю, вас стоит подумать и попытаться изложить сказанное. А там уже и решим, в какую сторону двигаться.
И руками хлопнул, давая понять, что дискуссия окончена.
- Пока же, коль уж мы разобрались с делами текущими, предлагаю вернуться к теме прошлого урока. Кто готов выйти к доске?
Сразу стало тихо и мертво.
Потоцкий перехватил меня у выхода из класса.
- Погоди, - он и за рукав взял, но тотчас поднял руки. – Я так… спасибо сказать.
- Пожалуйста.
- Думаешь, бред?
- Думаю, что ничего не потеряешь, если попробуешь.
- Ну да… отец так же говорит… мол, если пробовать, то кто-нибудь да заметит. А будешь молчать да бояться, то никто и не заметит. Только боюсь, что толком не успею.
- Выставка ж не последняя. А если уж начали конкурс, то и дальше повторят, - я отошёл в сторону, поглядев, как бодрым шагом удаляется Ворон. – Так что считай, этот год – пробный. Понять, что да как, какие требования, как спрашивать станут, что предъявлять надо… ну и вообще. Не побьют же тебя в конце концов.
- Пожалуй.
- Если же крамола какая, поверь, за пределы школы не выпустят. Так что риска по сути никакого.
- Да…
Метелька встал у другой стены, чуть в стороночке, не подслушивая, но давая понять, что без меня не уйдёт. И Серега с Елизаром задержались.
- Я это… по другому. В общем… тут о тебе спрашивали.
- У тебя?
- Нет. У Ефросиньи Путятичны.
А вот это уже интересно.
- Я не подслушивал. Случайно вышло. Ко мне маменька приехала, - Потоцкий порозовел и глянул исподлобья.
- Повезло. Пошли в класс, по дороге расскажешь.
- С чего повезло?
- Что есть кому приезжать. Моя вон давно уже… и Метелькина тоже. Так что завидую.
- Ну… да. Она в кондитерскую и повела. А нам же нельзя. Вот… она и говорит, чтоб я форму снял.
- А ты?
- Снял, конечно. Кто ж откажется в «Безе» сходить.
Видел я эту кондитерскую. Модное местечко.
- Она домашнюю одежду дала. И повела. Тишком. Это её подруги заведение. Вот. И провели нас чёрной лестницей. И там есть такие местечки, что со стороны не особо и видать. Перегородки, а по ним растения всякие. Не закрыто, как кабинет, но если вдруг кто посидеть хочет, внимания не привлекая, то самое оно.
Места для парочек?
В ресторацию здесь девиц не принято водить. А вот в кондитерскую – можно, это вполне себе прилично.
- Мы и сидели. Говорили. Она как раз и жаловалась, что хотела нормальных акушерок найти, но кому надо из Петербурга в нашу-то глухомань ехать. И всякое-такое… а потом её подруга позвала. Она и ушла. Я же дальше сидел. Шоколад пил. Там шоколад отличный.
Верю.
Надо будет с Татьяной сходить. Ну, когда разрешат гимназистам посещать столь ужасные аморальные места, как кондитерская.
- А там рядом, слышу, пришли. Сперва думал, что так просто. Кто-то. Ну, мало ли. Да?
- Да, - подтвердил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не поторопить Потоцкого.
- Вот… а он такой, мол, сколько лет прошло, Евдокиюшка, а ты только хорошеешь. И как-то так сказал. Ну, нехорошо совсем.
- А она?
- А ничего. Я ж не знал, кто она. Так… мало ли Евдокий?
Действительно.
- А он вроде как и дальше. Не скучаешь по старым друзьям? О тебе вон вспоминали. А ты взяла и забыла. Вроде как это… с глаз долой, из сердца вон. И что нехорошо это. Не как же он сказал… а! Не по-товарищески. А она тогда и сказала, что втягивать её в ту историю тоже было не по-товарищески. Что ей одно говорили, а сделали другое. Мне тогда ещё голос ну таким, знакомым показался…
Шёл Потоцкий, как и говорил, неспешно, будто издеваясь. Этак и перерыв закончится, а я ничего не узнаю.
- А он смеётся. И отвечает, что на войне – как на войне. И что иных колеблющихся не грех и подтолкнуть.
Ага. В спину. И хорошо, если рукой, а не клинком.
- Она тогда так сухо, мол, что ему надобно на самом деле, потому что дальше эти глупости она выслушивать не намерена и вовсе полицию кликнет. А он тогда ответил, что если она вздумает дурить, то ей же будет хуже. Что мало ли, чего он полиции может рассказать. Но потом засмеялся, а там и кашлять стал. Громко так. Как чахоточный. У них кашель особый такой. А она велела сидеть смирно. И наверное, сделала чего-то, раз он замолчал. Даже просипел, что, мол, спасибо. Вот. А она ему, что болезнь запущенная и надо было раньше показаться целителю. Ну а он ей, что там, где он был, целителей нет. А если и есть, то не для таких, как он. Ну и так спасибо, что живой. Остальные давно уже в земле. Вот… а потом сказал, чтоб не тряслась, что ничего-то ему от неё не надо, разве что малую малость.
Крошечную услугу в память о славном совместном прошлом. Верю.
- А она спросила, какую? А он сказал, что информацию и только. Про дарников. А она ответила, что ничего знать не знает и узнавать не станет, и детей в эти дела втягивать. И звякнуло, как кружка о блюдце. Зашелестело. Я сразу подумал, что похоже, как будто кто встаёт, уходит. А он тогда заговорил быстро так, небось, испугался, что взаправду уйдёт. Ну и типа, что ему не нужны прямо все, а только один. И даже не информация, а так… что когда она в детском доме директорствовала, то там нашла бастарда Громовых.
Вот и имя прозвучало. Это было неизбежно, однако неприятно.
- И что про него писала Громовым же. А потом и вовсе к ним отправила.
- Громовы погибли.
- Ага. Она точно так же сказала, - Потоцкий остановился у двери перед классом. До начала урока словесности оставалось всего ничего. Но словесник частенько опаздывал, да и коридор неплохо просматривался, так что вполне можно и договорить. – Только он сказал, что эта сказка для дураков. И что она вроде как прекрасно знает, о ком речь. И что не так много в гимназии охотников, а уж таких, которые одарены сверх меры, тем паче.
- А она?
- А она ничего не сказала. Он тогда добавил, что пусть она подумает. Что в любом случае до тебя доберутся, но с ними у тебя хотя бы шанс будет.
На каторге оказаться?
- Всё?
- Ну… так-то да. Матушка пришла. И они замолчали.
Понятно, такие разговоры в присутствии посторонних не ведутся.
- Матушка меня забрала, но там был выход рядом, другой. Чёрный, - уточнил Потоцкий, чтоб я уж точно всё понял. – Поэтому они меня, если и видели, то со спины и то навряд ли. А с кухни мы к матушкиной машине пошли. И тут я их увидел, типа этого и Евдокию Путятичну. Тогда и понял, что это она говорила. Вот…
- Спасибо, - сказал я вполне искренне. – Только ты больше никому не рассказывай, ладно. Как он выглядел?
- Ну… такой, - Потоцкий нерешительно повёл плечами и нос сморщил. – Такой… ну… не понятно, как его в приличное место пустили. Хотя, может, решили, что Евдокии Путятичны родич какой. Вот! Точно! На бедного родича и похож. Сам бледный, аж серый прямо. И нос торчит. Костюм поношенный и по старой моде, но тоже чистый. Только всё одно странный тип. Не связывайся с ними.
Сказано это было серьёзно.
- Не буду.
- Ты и вправду… ну, из Громовых?
- А оно тебе надо?
- Ну да, - хмыкнул Потоцкий. – Мой дед говорит, что от иных знаний только голова трещать будет, а больше никакой пользы.
- Правильно говорит.
- Ты… в общем, не важно, кто, но главное, что скоро купцы по твою душу явятся.
- Какие?
Что-то я подзавис. Вот только купцов мне для полного комплекта действующих лиц и не хватает.
- Обыкновенные. Если уже слух пошёл, что кто-то тут из крепко одарённых и свободный, то ждать недолго, - Потоцкий замолчал, соображая, как выразиться, чтоб до меня дошло. – Договорщики. Ну те, которые будут предлагать службу и что устроят в хороший род.
- А… - я аж выдохнул. – Вербовщики.
- Точно! Вот… так-то они кого постарше обычно смотрят, с детьми тяжко, тут и опекун согласие дать должен, а его потом и оспорить можно, что, мол, договор подписан малолетним, который не понимал последствий своего поступка, а потому и свободен от ответственности.
А теперь речь его стала чистой.
- У меня брат законник, - пояснил Потоцкий. – Он говорил, что случались прецеденты. Вот… но у тебя дар редкий. И сила немалая. Так что рискнут. И хорошо, если прямо договариваться станут, а то ж могут… по-всякому.
И это стоило отдельной благодарности.
- Спасибо…
Где-то далеко лязгнула дверь.
- Не за что. Я… - Потоцкий помялся. – Я не буду лезть к тебе.
- Если вдруг помощь нужна, - я протянул руку, - обращайся.
[1] Катехизис революционера, Нечаев.
[2] На земства в своё время были возложены функции местного самоуправления, в числе прочих – организация обучения и медицинской помощи. Каждый уезд делился на участки, к которым прикреплялись врачи, приглашённые земством. Оно же и оплачивало работу. При этом амбулаторный приём, как и лечение, должны были быть бесплатными. Однако в реальности найти земского врача было непросто, участки огромные, на одного доктора приходилось 10-15 тыс. человек. И наперекор стереотипам болели тогда чаще: хроническое недоедание, дефицит витаминов, тяжелые условия труда и т.д. Поэтому попасть к врачу было очень и очень непросто.
[3] В 1904 году доктор медицинских наук Дмитрий Оскарович Отт заявлял: «98% населения в России остается без всякой акушерской помощи».
[4] Первые акушерские школы были открыты в России в 18 в. в Москве и Петербурге., позже появились повивальные институты, повивальные школы и даже школы сельских повивальных бабок. Проблема была в том, что зачастую последних учили грамоте и закону Божьему, а в последнюю очередь – анатомии. Позже были приняты определенные нормативы, но и они соблюдались не везде.
[5] Хлебные соски и вправду были серьёзной проблемой. Часто матери не имели возможности кормить детей, поскольку вынуждены были работать. Младенцам давали кусок хлеба, сунутый в платок или холстину. Часто пережёвывали, чтоб легче было. Ребенок сосал. В итоге и давился, и заражался инфекциями, что передавались от взрослых. Так, из 11786 детей, умерших в 1907 году в Петрограде, 36% умерло от желудочно-кишечных расстройств, 21% — от «врожденной слабости», 18% — от катарального воспаления легких и дыхательных путей, на долю инфекционных болезней приходилось 11%. В свое время при СССР была развёрнута настоящая компания по борьбе с хлебными сосками.