Глава 22

Глава 22

А.Ф.Морозов, прославившийся выдачей многомиллионных векселей, отправлен опекунами в «ссылку» в дачную местность Пушкино. Но молодой купчик и здесь стал вводить нравы отдельных кабинетов. В местном буфете он заставлял буфетчика ползать по полу, мазал горчицей лицо и т.п. На днях находясь в местном театре он потребовал к себе в ложу вина и закусок. Администрация театра не разрешила; Морозов, не долго думая, ударил официанта по лицу, а затем нанес оскорбление действием двум билетерам. Официанты, возмутившись издевательством над ними по окончании спектакля подстерегли юного савраса и жестоко его избили.

Русское слово.

Пискнула и метнулась под ноги Тьма, но задело её лишь краем, хотя и это неприятно. Как кипяточку плеснули. Я зашипел и отступил.

Споткнулся о камень и, потеряв равновесие, начал заваливаться, но был подхвачен Демидовым.

- Сав?

- С-сейчас… с-сволочь!

Я затряс головой. перед глазами плясали огоньки, голова кружилась, а во рту пересохло.

- Сав, а там чего было?

- Свет Господень, - выдал я первое, что в голову пришло.

- А… смотрю, хорошо так стало, как в церкви на Рождество, - Демидов руки убрал.

Ну хоть кому-то хорошо. Мне вот наоборот. Стою, дышу сипло. Главное, я-то и прежде с этаким встречался, и думал, что привычный. И вот теперь гадай, то ли привычка ослабла со временем, то ли Михаил Иванович прибавил конкретно.

Чую, дело во втором.

Интересно, а у него крылья уже прорезаются или только наметились?

И чего нам с Демидовым делать? Стоять в подворотне так себе затея. Идти… и не помешаем ли мы беседе задушевной? Ладно, по ощущениям если, то божественное сияние вроде поутихло, значит, можно отправить разведку. Тьма, конечно, не обрадовалась, выбралась этакой чёрной каплей, а потом и вовсе выпустила из шкуры шипы.

Плевать.

- Близко не суйся, - проворчал я, хотя она и сама не особо стремилась.

- Иди, дочь моя, - голос Михаила Ивановича был громок и полон силы. – И не греши.

- Так я это… я ж… я с испугу! Вот! Он как стал тварюкой, так… я и с испугу-то!

Сиянием девицу, похоже, не проняло.

- А врать нехорошо. Ты первой ударила.

- Не докажешь! Вот те крест…

- А вот креститься не следует. Иди, дитя божье, пока я не передумал.

Главное, прозвучало это так, что я бы на месте девицы убрался. Да и она не стала медлить, развернулась и бросилась прочь. Только и осталось, что эхо шагов да вонь.

- Ну а ты, человече, что скажешь?

- Человече… это вы мне льстите… кто вы, к слову? Батюшка? Или сразу инквизитор?

- Дознаватель.

- Ну, не исповедник, всё хлеб… встать поможете?

- Коль дурить не будешь.

Тьма подобралась ещё ближе. Она пофыркивала и чихала, ворчала, выражая своё недовольство, но слушалась.

- Я своё, похоже, отдурил, - Ворон сидел на земле, криво как-то, опираясь руками, точно хотел встать, но не мог. – Вы следили за мной? В жизни не поверю, чтобы просто мимо проходили.

- В жизни чего только не бывает, - Михаил Иванович наклонился и, подхватив Ворона подмышки, поднял. – Вот так. Держись. Дурно?

- С одной стороны вроде бы как да… как с перепою, только во сто раз хуже… с другой, я её не чувствую. И значит, оно того стоит. Вы только не отпускайте, ладно? – он хватался за руки Михаила Ивановича так, будто боялся, что тот возьмёт и передумает.

Уйдёт, бросив Ворона в подворотне.

- Мальчишка вас позвал? Он, больше некому. Странный… очень странный ребенок. Или не ребенок? Случается, конечно, что дети взрослеют раньше. Я сам из таких, но всё одно это другое. На вас работает? Синод, поговаривают, усадьбу Громовых так обложил, что туда и мышь не проскочит…

- Ну, за мышей не поручусь, мышами Синод не занимается.

Подтверждать догадки, как и открещиваться от них, Михаил Иванович не стал. Он отряхнул костюмчик Ворона и произнёс, глядя сверху вниз:

- Как, человече, не желаешь исповедаться?

- Не желаю. Но других вариантов нет. Они надеются, что тварь меня сожрёт. Или на другое что? Не знаю, но… мне или к вам, или в петлю.

- Самоубийство – грех великий.

- Ай, гражданин дознаватель, одним больше, одним меньше… на моей душе и так клейма негде ставить. Я далеко не святой…

- Если бы кругом были лишь святые, жить было бы тяжко.

- Смеётесь?

- Все мы люди. И не мне судить чужие грехи.

- Надо же… а обычно судят. И с охотой так… но да… поговорить… пока она не вернулась. А если вдруг… а можете сделать, так, чтоб она издохла? Совсем выжечь? И… хотя, нет. Тогда и я. Крепко связаны. Не то, чтобы я боюсь. Смерти как раз не боюсь. Напротив, такие, как я, мы знаем, что долго не проживём… в этом своя прелесть. Коротко и ярко. Извините за болтливость, но молчать не могу. Страшно. Никогда не боялся… бомбы собирал. Этими вот руками. Запалы. С запалами тяжко. Там, даже если всё хорошо, просто рвануть может. Но ничего. Не думал даже. Гремучий студень делал, и не боялся. Шёл на экспроприации… под пулями лежал. Исполнял приговоры и не простым людям, когда каждый выход, как последний. Пару раз ранен был. Однажды и так, что думал, всё, не выкарабкаюсь… но всё одно не боялся. И на этом они меня и взяли. На бесстрашии. И ещё на том, что душа иного хотела.

- Кто?

- А вот об этом не тут. Давайте к людям. Люди, они ещё те твари, если подумать. Порою божии, но чаще просто. Так что я и вправду не лучше других, но и не сильно хуже.

Он шёл, с трудом переставляя ноги, левая и вовсе волочилась, будто Ворон потерял способность чувствовать её.

Тьма пристроилась рядом. Михаил Иванович скосил взгляд, явно заметивши, но гонять не стал. И правильно. Я ж знать должен, чего и как. Заодно и подстрахую. А то сейчас Ворон поплыл, и понятно – свет этот шибает так, что куда там кистеню – но ведь очухается. И тогда пойди пойми, в какую сторону мозги заработают.

- Тут неподалёку место есть одно хорошее. Почти на берегу. Берега загадили. Большой город.

Мысли у Ворона скакали.

- Мы с родителями жили там. Точнее, неподалёку. Правда, тогда эти места были чище. Приличней. И дом снимали. Хороший. В два этажа. И ещё двор большой. Своего выезда, конечно, не было, но и без него так-то неплохо. И маменька одевала нас, выводила гулять… в сквер, в парк. Но это долго. А потому чаще всего просто к реке спускались. Отец лавочку поставил. Матушка сидела, а мы с братцем вокруг. Помню, как она вяжет. Корзинку поставит рядышком, спицы мелькают, ниточку тянут. Нянюшка тут же, рассказывает чего-то там. А мы с Ясиком носимся, то в мяч, то в ножички играем, то ещё во что. Его повесили, знаете?

- Нет.

- Теперь знаете. Только началось всё раньше. Папеньку нашего выгнали. Он так-то был чиновником средней руки. Дослужился… не важно, главное, что чин позволял как-то вот жить и радоваться. А потом начальство сменилось, а с новым папенька не поладил. Я уже постарше был, не бегал вокруг лавочки. В гимназии учился. Школа, конечно, не чета нынешней. С нами не церемонились, как у Мая, не раз случалось под розгой лёживать, - это было сказано со смешком. – И Ясику тоже. Неспокойные мы были. Но маменька справлялась. Она была лучше всех учителей вместе взятых. Хотя и воспитание получила домашнее… её родня полагала, что иное девице ни к чему. Что достаточно, если она языки знает, хорошо играет на клавесине, рисует и способна проследить за кухаркой да экономкой. Дворяне…

- Вы из дворян?

- Если так можно сказать.

- А можно?

Они дошли до набережной. Здесь река отступала, оставляя пологий берег, почему-то не тронутый людьми. На нём нашлось место старым деревьям. Где-то там, за ними и кружевом оград, и вправду проглядывали дома, а в реке отражались многочисленные огни живого города.

- Можно, пожалуй… в принципе, тогда я не видел дурного.

- А теперь видите?

- А святые отцы всегда прерывают исповедь наводящими вопросами?

- Понятия не имею. Я лишь обыкновенный инквизитор.

- Ну-ну… - хохотнул Ворон. – Как же. Обыкновенный… случалось мне встречать обыкновенных инквизиторов.

- И где же?

- Дойдём… как вас именовать? Гражданин инквизитор, согласитесь, звучит как-то издевательски, что ли? Господин дознаватель? Вы мне не господин. Надо мною нет господ.

Да, да, я свободен.

Слышал я в том мире подобные песни.

Ладно, мы с Демидовым пристроились недалече. Лавочки не нашлось, зато старое бревно сгодилось. Было оно мокроватым, грязноватым, как и всё окрест, но тут не до перебору.

- Михаилом зовите, - разрешил Михаил Иванович.

- Михаил. Хорошее имя. Для церковника.

- А для революционера?

- Тоже неплохо. Достаточно невзрачное. Хотя именами давно уже не пользуются. Закурить не будет?

- Извините, бросил.

Говорю ж, избыток святости на пользу организму не идёт. Или, если с курением это связано, то наоборот, полезен?

- Жаль. Я вот тоже. Давно уже… но теперь потянуло. Если будут казнить, вы уж позаботьтесь, будьте любезны, чтоб сигаретку поднесли.

- Лично подам.

- Хорошо, - Ворон к обещанию отнёсся с полной серьёзностью. – Спасибо… так вот, о чём я. Жили мы и не тужили. Честно, я не особо задумывался о таких вещах, как справедливость, равенство перед законом и прочее, и прочее. У меня были свои детские войны и детские же враги, вроде Лёшки Пересветова, который дико досаждал своим всезнайством. И тем, что его к школе на экипаже подвозили. Мы пару раз дрались, оба были пороты. Не подружились, не подумайте. Он был редкостным занудой… убили в прошлом году.

- Вы?

- Нет. Мне уже было не до того. Итак, мой отец не нашёл общего языка с новым начальником. И непонимание это взаимное вылилось в некую бумагу, в которой отец подробно описывал всякого рода злоупотребления, этим начальником учиняемые. В том числе получение взяток от купцов за решение их проблем, участие в отнятии у горожан собственности и не только. Многое он знал. И всё, что знал, изложил на бумаге. А бумагу отправил ни много, ни мало, но в канцелярию министерства, требуя провести проверку и ревизию.

- И провели?

- Провели. Прислали комиссию. Только приказ у неё был конкретный, потому как этот начальник приходится товарищу министра зятем. И на должность не просто так поставлен был, как и всё прочее, полагаю. А потому нарушения проверка выявила. И факт получения взяток. И многое иное. Но совершённое, как это удивительно, батюшкой. Ему грозило увольнение с позором и суд. Но он решил иначе. Я хорошо помню тот день. И его возвращение. И бледное лицо. И то, как он обнял нас с Ясем. И как сказал, что этот мир прогнил от основания до вершины. И как ушёл к себе. Глухой звук выстрела тоже помню. И матушкин крик. А ещё чувство беспомощности. Оглушающее такое.

Он ненадолго замолчал, а потом продолжил.

- Следствие установило, что имел место несчастный случай. Неосторожное обращение с оружием. Чистил револьвер и вынес себе мозги… это чтобы в церкви отпеть согласились. И похоронили по-человечески. Только для того матушке пришлось пожертвовать нефритовыми серьгами.

- Люди грешны.

- А то я не знаю. Но тогда… тогда я не знал. Идеалистом был. И идиотом.

Ну по мне он не сильно изменился.

- После похорон матушка оказалась в неудобном положении. Батюшку уволили задним числом, в итоге никакой пенсии или иных выплат нам не полагалось. Накоплений у нас было немного, да и те ушли на похороны и прочее. И ей пришлось обращаться к родне. Мы переехали. В доме дяди нам не сказать, чтобы обрадовались. Напротив… жить и каждый день ощущать себя лишним сложно. Матушка ещё и заболела. Она любила отца. Искренне. И года не прошло, как мы с Яськой осиротели.

Слушаю, а всё равно не получается сочувствовать.

Савка тоже осиротел.

И рос-то без отца, а потом вся эта история. Но он не стал таким, как Ворон. Или просто времени не хватило? Хрен его знает.

- Дядя отправил нас в гимназию, на полный пансион. Забирали лишь летом и то, полагаю, чтобы не вызывать пересуды среди соседей. Он не был плохим человеком. Как и хорошим. Яське подыскал работу в лавке, у знакомого. Намекнул, что у того имеется дочь, которая со временем лавку унаследует. И это верней, чем какая-то там учёба. А что хочется другого? Увы, не каждый может выбирать жизнь по нраву.

Ну да.

Одоецкая вон пыталась. Ей тоже хотелось другого, людей лечить, помогать, а не раз за разом отдавать свою силу кому-то там.

- Но вы поступили, - может, Михаил Иванович и не был исповедником, но вопросы он задавал весьма своевременные.

- Сперва Ясь. Сбежал из дому. Дядя очень разозлился. Называл его неблагодарным. Он, оказывается, почти сговорился о свадьбе, и мне предлагал заменить брата.

- Согласились?

- Да. Выбора особо не было. Но просил отложить свадьбу до сдачи экзаменов. Мол, нехорошо, если дворянин и неуч. К тому времени я уже научился вести себя правильно.

Он выделил это слово тоном.

- Ясь вот был упрямым. Нетерпимым. Я – иное дело. Поэтому и отношения с дядей я сумел выстроить. Он и в гимназии похлопотал, чтобы ко мне не придирались. Но сдав экзамены и получив похвальный лист, я подался к брату. Дяде я письмо написал. Правда, не знаю, читал ли он его. Да и не важно. Это уже давно чужой человек.

- Имени не назовёте?

- К чему оно вам? К моим делам он отношения не имеет. К тому же это будет чёрной неблагодарностью с моей стороны. Ему и Яся хватило, когда тот под суд угодил. Выяснилось, и чей сын, и чей племянник. А там, в провинции, репутация дорогого стоит. Надеюсь, он нас простил.

Вот как в одном человеке может сочетаться всё это? О дяде он вполне искренне беспокоится. А вот Одоецкую спокойно на смерть обрёк. И сомневаюсь, что одну её.

- Мы поступили, - Ворон продолжил рассказ. - Это оказалось не так и сложно, когда у тебя есть дар. А он у нас имелся. В отличие от денег. Впрочем, работы мы не боялись, так что худо-бедно и этот вопрос решили. Сперва перебивались разными случайными делами, хватало, чтобы снять угол, худо-бедно питаться, но…

- Этого было мало?

- Не то, чтобы мало… нет, мы могли довольствоваться и малым. Но когда ты день за днём видишь других, которые смотрят на тебя сверху вниз, это задевает. И будь они умнее, талантливей, обладай более сильным даром, можно было бы понять. Но нет. Зачастую там ни ума, ни таланта, одна лишь спесь и насмешки.

- Над вами?

- Надо мной. И над другими такими же. Хотя… я был всё-таки дворянином. Оскудевшим, ничтожным с их точки зрения, но всё-таки стоявшим выше каких-то там мещан или, упаси Господь, крестьян, которые вздумали желать большего, чем должно. Вот над ними издевались в открытую. А преподаватели просто отворачивались. Делали вид, что ничего-то не происходит. Конечно. Кому хочется вступать в конфликт с родом Оболенских или Славутичей. Морозовы, Уваровы, Синяковские, Юсуповы и Витютины. Славные имена, славные предки. И выродившиеся ничтожные потомки.

- Так уж и выродившиеся?

- В большинстве своём, увы… да, я понимаю, о чём вы. Есть те, кто сохранил и силу, и истинную честь. Но их мало. Очень мало. Куда больше тех, кто думает лишь о собственном богатстве, жаждет власти и ещё власти. Больше и больше. И какой ценой? Народ? О, на отношение их к народу я насмотрелся. Знаете, я был на третьем курсе, когда один мальчишка, на год младше, повесился. Он был очень способным. Талантливым. Но слабым духом. А ещё – государевым.

- Это как?

- Он подписал договор с короной. Та оплачивала учёбу, он взамен отрабатывал. А такой договор делал его, как бы это сказать, бесперспективным. Не будь договора, его бы загнали под крыло какого-нибудь рода. Оказали бы милость. И другие отстали бы. Так же… просто игрались. Оттачивали мастерство издёвок. Он и не выдержал. Думаете, было следствие? Или хоть что-то? Нет, снова все притворились незрячими.

- Это на их совести останется.

- А есть ли она вовсе? Там я окончательно уверился, что этот мир нуждается в переменах. Что его должно встряхнуть, перевернуть, сделать так, чтобы эта плесень сгорела в очистительном пламени, - Ворон сжал кулак.