Глава 5

Сундучок оказался без замка. Простая латунная защёлка, позеленевшая от влаги, поддалась с третьей попытки.

На бархатной подложке, выцветшей до грязно-лилового, лежал мотылёк.

Механический. Размером с мою ладонь. Четыре прозрачных крыла с тонкими металлическими рёбрами жёсткости, расходившимися веером от основания к краям. Тельце, вытянутое и гранёное, было собрано из десятков крохотных пластин, пригнанных друг к другу так плотно, что швы едва угадывались. В брюшке, утопленная в гнездо из серебряной оплётки, сидела крупная жемчужина с матовым розоватым отливом. Накопитель маны.

Мотылька я взял осторожно, двумя пальцами, и поднёс к лампе.

Долгие годы я работал с часовыми механизмами, где точность измерялась сотыми долями миллиметра, а пружины бывали тоньше человеческого волоса. Отличать хорошую работу от мастерства за это время научился безошибочно.

Мотылёк был именно мастерством. Крылья крепились на микроскопических шарнирах, каждый из которых был меньше булавочной головки. Пластины тельца прилегали с зазором в десятую долю миллиметра, не больше: свет лампы едва проходил сквозь стыки. Даже в нерабочем состоянии конструкция выглядела завершённой, без лишних деталей и без компромиссных решений. Создатель этого мотылька заслуживал поклона. Мысленного, но искреннего.

На брюшке при ближайшем рассмотрении обнаружилась надпись и я в который раз поблагодарил молодое тело за то, что мне перестали быть нужны очки.

«Прохоров и партнеры».

Сема стоял рядом, вытирая руки о штаны. Земля из сада застряла у него под ногтями и в складках кожи на запястьях.

— Красивый, — сказал он.

— Очень, — согласился я. — Где именно нашёл?

— В дальнем углу, у самой изгороди. Лопата стукнула обо что-то. Думал, камень.

[Какая тонкая работа с маной. Контуры вплетены прямо в конструкцию, в рёбра крыльев и каркас тельца. Я давно не видела такого уровня. Но энергетическая структура сломана. Накопитель цел, жемчужина в порядке, однако внутренние маналинии нарушены серьёзно.]

Монокль лёг уже привычно, прижатый к глазнице.

Мотылёк на ладони преобразился. Сквозь металл и стекло крыльев проступила сеть маны: тонкие нити, переплетённые в сложный узор. Вернее, они должны были быть узором.

Вместо этого перед глазами был хаос. Контуры, которые по логике складывались в единую систему, шли вразнобой. Два были оборваны, и концы висели в пустоте, как перерезанные нити. Ещё несколько спутались и замкнулись друг на друга, образовав бесполезные петли. Жемчужина едва мерцала, отдавая энергию в сеть, которая не могла её принять. Профессионально обидное зрелище: тонкая работа, разрушенная изнутри.

Монокль вернулся в нагрудный карман.

Первым вопросом, пришедшим в голову, было: «Откуда мотылёк в саду?» Потом: «был ли он связан с дедом Белозёровых?».

Подумав, я решил, что вряд ли. Старик готовил наследство тщательно: арбитражный ларец, условия для каждого внука, ключ из трёх артефактов. Всё было выстроено с расчётом и педантичностью.

Зарывать сундучок со сломанным мотыльком в саду-тайнике, который и так открыли бы с минимальной вероятностью, было бы нелепо даже для человека с причудами. Скорее всего мотылёк лежал в этой земле задолго до того, как Белозёров-старший вообще узнал об этом месте.

Плюс эта подпись. В том, что мотылек не принадлежал Белозерову, у меня не было никаких сомнений. А раз это было так, то я мог со спокойной совестью использовать его как учебную тренировочную модель.

Сложная поломка, тонкая конструкция, необходимость работать одновременно с механикой и маной. За последние две недели я прочитал достаточно, чтобы начать понимать теорию, и теперь появился шанс перейти к практике.

Оставалась одна проблема. Книги были, знания накапливались, но для настоящего ремонта нужны были инструменты. Лавка многое умела делать через меня, плюс я за уже почти три месяца владения лавкой успел купить несколько инструментов вроде пинцета или отверток, однако этого было мало.

Артефакторика требовала ручной работы: точечной и аккуратной, с правильными материалами. К тому же я хотел научиться сам, а не оставаться навсегда проводником чужих умений. Руки помнили шестьдесят лет тонкой механики, пальцы просили привычного дела, и работать чужой волей, когда можно освоить собственную, было бы глупо.

В еще не открытой мастерской Лавки, по ее словам, стояло стационарное оборудование: насытитель маны для проверки накопителей, левитасфера для сборки тонких механизмов в невесомости и так далее. Но до мастерской было еще далеко, и ручного инструмента там не предполагалось.

До сих пор покупку набора таких инструментов я откладывал. Хороший комплект стоил серьёзных денег, а я копил на пополнение полок, которые пустели с каждой неделей. Но мотылёк на ладони с его потухшей жемчужиной и спутанными контурами менял расстановку. Похоже, судьба решила, что ждать хватит.

Мотылёк лёг обратно в сундучок. Крышка закрылась.

— Сема, спасибо. Отнеси его в кабинет, пожалуйста.

— Понял, — он забрал сундучок. На пороге обернулся: — Ценная вещь?

— Пока не знаю. Но очень любопытная.

Он кивнул и ушёл.

* * *

Внизу, в торговом зале, Ася сидела за прилавком с тетрадью. Лиза в раме наблюдала за пустым залом с задумчивым видом.

— Мне нужно в город, — сказал я. — Скоро вернусь.

— Куда? — спросила Ася, не отрываясь от записей.

— В магазин инструментов. Хочу посмотреть наборы для артефакторики.

На улице было тепло. Каштаны вдоль набережной зацвели, и белые свечи соцветий покачивались на ветру. Пахло зеленью и нагретым камнем. Воздух стоял густой и тёплый по-летнему, и вода в канале поблёскивала на солнце. Хороший день, чтобы потратить деньги.

Правда, пока что я ничего с собой не взял. Любой набор, какой бы я ни присмотрел, будет стоить очень немало, и я собирался просто прицениться, а потом уже вернуться с нужной суммой на конкретный комплект инструментов.

Через мост, на Ткацкую, дальше к центру. Торговцы расставляли лотки, кто-то тащил корзину с рыбой, двое мальчишек гнали обруч по мостовой. Из переулка выехала магическая повозка, негромко гудя и покачиваясь на брусчатке. Город жил обычной жизнью, и мне в ней было хорошо.

Вольский упоминал магазин Пироговых во время нашей последней встречи, когда речь зашла о профессиональном оборудовании. «Если понадобятся инструменты, лучше Пироговых в Грозове нет. Дорого, но качество стоит каждого рубля». Магазин располагался где-то в центре, за Парадной. Нашёл я его минут за двадцать, свернув в тихий переулок между двумя жилыми домами.

Фасад «Мастерской братьев Пироговых» не бросался в глаза. Тёмное дерево, матовое стекло. Латунная вывеска с негромкой гравировкой.

Внутри было тихо и даже уютно. Низкие потолки, тёплый свет. Деревянные витрины тянулись вдоль стен, и только двое покупателей у дальней полки негромко переговаривались.

Ближайшая витрина встретила набором гравировальных резцов в бархатном ложементе. Шесть штук: от широкого до игольчатого, каждый с кварцевой вставкой в рукоятке. Сталь отливала холодным голубоватым блеском, который бывает только у хирургических сплавов. Ценник: тридцать четыре тысячи. За шесть резцов.

Ко мне тут же подошёл консультант: молодой человек в чистой рубашке, с вежливой улыбкой и цепким взглядом.

— Добрый день. Могу помочь с выбором? — спросил он.

— Спасибо, пока осматриваюсь.

— Конечно. Если возникнут вопросы, я рядом.

Он отступил ровно на два шага. Достаточно далеко, чтобы не нависать, и достаточно близко, чтобы я чувствовал его присутствие. Золотая середина навязчивости.

[Резцы хорошие, но тебе они сейчас ни к чему. Ищи универсальный набор.]

Я двинулся вдоль витрин.

Пироговы торговали всем, что могло понадобиться практикующему мастеру артефактов. От латунных пинцетов за три сотни до стационарных анализаторов размером с письменный стол, ценники на которые я разглядывал с уважительной дистанции.

Некоторые даже единичные инструменты стоили по нескольку десятков тысяч. Наборы занимали отдельный ряд: деревянные ящики с откидными крышками, в которых инструменты лежали по пронумерованным гнёздам. Были и стеллажные комплекты, целые шкафы на несколько сотен наименований, похожие на арсеналы небольшого института.

Выглядело это внушительно, но я знал, чего хочу. Мастерской у меня не было, работать предстояло в кабинете на втором этаже, а значит, нужен был набор универсальных инструментов максимального качества. Соберу компактный ящик с тем, что действительно пригодится.

Другое дело, что ходить по магазину и разглядывать было приятно само по себе. Я знал, что хороший инструмент нужно взять в руку, чтобы понять, твой он или нет. Пироговы позволяли трогать, и я брал с полки, проверял вес и баланс, оценивал шлифовку. Клал обратно. Переходил дальше.

Не торопился, и торопиться не хотел. Катя говорила, что меня можно потерять в любой мастерской или лавке с инструментами на полдня, и была права.

Среди привычных приборов попадались вещи, которые я знал только по книгам. Манощупы занимали отдельную секцию: тонкие стержни длиной в палец, каждый с кварцевым наконечником, сужавшимся к точке тоньше швейной иглы. Прибор для точечного прощупывания потоков маны внутри артефакта без разборки корпуса.

Один из них я взял, повертел в руках. Кварц был отшлифован до безупречной гладкости, рукоятка ложилась в пальцы так, будто я держал её не впервые. Для мотылька с его спутанными контурами манощуп был бы первым инструментом, с которого стоило начать, если бы у меня не было Лавки и монокля.

— Прекрасный выбор, — сразу возник рядом консультант. — Манощупы серии «Полярная». Кварц бразильский, ручная шлифовка, сертификат подлинности…

— Спасибо, я знаю, что это.

— Разумеется. Если что-то понадобится…

— Позову, конечно.

Он отступил. Ненадолго, я был уверен.

В следующей витрине лежали десятки тонких игл с круглыми набалдашниками, чтобы было удобно держать в руке, от крошечных до похожих на спицы для вязания, разложенные на чёрном бархате. На каждой при свете лампы просматривалась гравировка, мелкая, почти невидимая глазу.

[Расшивочные иглы. Гравировка на них не для красоты: это микроконтур, который при контакте с маной аккуратно разъединяет спаянные маналинии.]

Кивнул, не отвечая вслух. В магазине было несколько человек, и разговаривать с карманными часами при посторонних было бы чудачеством, которого я предпочитал избегать.

Дальше шли стабилизирующие зажимы: парные, внешне похожие на хирургические. При разборке или пайке артефакта они фиксировали манапоток, не давая ему рассеяться. «Практическая артефакторика» Апостофина посвятила зажимам отдельную главу, и в теории я представлял, как они работают, но держал в руках впервые. Вес оказался больше, чем ожидал, а кварц на свету отливала бледно-голубым.

— Отличная линейка, — консультант снова оказался рядом. У него определённо было чутьё на клиентов, задерживавшихся у витрины дольше десяти секунд. — Зажимы «Корона», ручная сборка, калиброванное натяжение нити…

— Позову, — повторил я.

Он кивнул, ничуть не обидевшись, и отошёл. Профессионал: чувствовал границу, но не мог не подойти. Мне это даже нравилось в своём роде. Хороший продавец и раздражает, и вызывает уважение одновременно.

Снова витрина с тем, чего я не понимал. Стержни с медным жалом, по форме напоминавшие миниатюрные паяльники. Три калибра жал лежали рядом: от тонкого, с иголку, до широкого.

— Что это? — прошептал я.

[Это отжигатели. Они запаивают утечки в маналиниях. Кстати, у мотылька минимум две утечки, но скорее всего куда больше.]

Дальше окончательно началась территория, в которой мои две недели чтения помогали мало. Диагностическое оборудование, расходные материалы и приборы, назначение которых оставалось мне совершенно неясным. Лавка комментировала коротко, голосом эксперта, который ведёт ученика по выставке.

У одной из витрин я задержался, разглядывая массивный прибор на медной подставке с системой подвижных кварцевых линз.

[Лефтоскоп. Определяет остаточный магический след на предмете. Пока не он нам нужен.]

Двинулся дальше. Прибор в стеклянном колпаке, весь из тонких медных трубок и шестерёнок, похожий на механический цветок. При ближайшем рассмотрении стало видно, что лепестки трубок чуть подрагивают, хотя к прибору никто не прикасался.

[Калибратор потоков. Для настройки стационарного оборудования. У меня в мастерской есть свой, когда до неё дойдёт дело.]

Рядом, в отдельном застеклённом шкафу, стоял набор из двенадцати флаконов с жидкостями разных оттенков, от бледно-жёлтого до густо-синего. Ценник: 52 000. Под каждым флаконом была латунная табличка с названием, которое мне ничего не говорило.

[Эталонные растворы маны. Для калибровки чувствительности приборов. Тебе это ещё долго не понадобится.]

Было в этом что-то утешительное. Магия, при всей своей непостижимости, выстраивалась в систему. Были эталоны, калибровки, стандарты качества. Как в часовом деле, только вместо анкерных спусков и балансовых колёс здесь были потоки маны и кварцевые контуры. Другой язык, но та же логика.

Закончив свою мини-экскурсию, я, наконец, перешел к части магазина, где выставлялись наборы инструментов, и еще минут через пятнадцать нашел, что искал.

Набор из сорока восьми предметов лежал в плоском деревянном ящике с двумя откидными ярусами. Отвертки со сменными битами, пасатижи, молоточки, лезвия, пинцеты, расширители, монокуляры с разным увеличением в отдельным коробочках, штангенциркуль с поправкой на ману… это не считая специфичных для работы конкретно с артефактами штук. Хирургическая сталь и кварц по всей линейке.

[Кварц для короткой манапроводимости подходит лучше всего. Набор хороший. Бери.]

Ценник, однако, кусался. Семьдесят девять тысяч.

Сумма серьёзная. Но дешёвый инструмент обходится дороже хорошего, потому что портит работу, которую потом приходится переделывать. Этому правилу я следовал всю жизнь и менять привычку не собирался.

Оба яруса я осмотрел внимательно. Проверил каждое гнездо, подержал в руках пару манощупов. Баланс был точен, рукоятки удобны. Сталь не бликовала: матовое покрытие, антибликовое, для тонкой работы это было важно.

— Замечательный выбор! — консультант появился в третий раз. — Хирургическая сталь шведской ковки, кварц…

— Я знаю, — сказал я. — Вернусь позже.

Лёгкая тень пробежала по его лицу, но улыбка удержалась.

— Конечно. Мы работаем до семи.

Ящик я аккуратно закрыл и направился к выходу.

Но дойти до двери не успел.

Из подсобки за прилавком раздался грохот, потом звук опрокинутого стула. Дверь распахнулась, и в торговый зал ввалился человек.

Среднего роста, русоволосый, в расстёгнутой рубашке навыпуск. Лицо багровое, глаза плывут, ноги заплетаются. Пока он перелезал через прилавок, задев локтем стойку с расходниками, стало ясно, что это не вчерашний хмель, а сегодняшний, активно продолжающийся.

Консультант у стены замер. Чуть отступил к двери, руки сложил за спиной. Мужчина перевалился через прилавок, выпрямился, покачнувшись, и двинулся ко мне.

— Ты, — сказал он, ткнув пальцем. — Час уже ходишь. Трогаешь, разглядываешь. Достали вы ходить и ничего не покупать! Что это, по-вашему, музей⁈

Перегар от него шёл тяжёлый. Глаза мутные, налитые, но злости в них было меньше, чем обиды. Он не лез в драку. Жаловался. На клиентов, на жизнь в целом.

Чувствовал я себя скорее неловко, чем напугано. Пьяный человек с претензиями к миру не был для меня новостью.

— Понимаю, — сказал я ровно. — Я собирался купить набор. Вернусь с деньгами сегодня.

— Все так говорят! — он взмахнул рукой и покачнулся. — «Вернусь!» А потом не возвращаются. А я сижу и делаю… делаю… для кого⁈

Голос у него сорвался на последнем слове, и на секунду за пьяным раздражением проступило что-то больное.

Из подсобки выбежал второй мужчина. Похожий на первого: те же черты, тот же разворот плеч, но постарше, повыше и трезвый.

— Олег! — он откинул часть прилавка, чтобы пройти, подскочил, схватил брата за плечо. — Хватит.

— Да отпусти ты, Ром! — попытался отмахнуться первый.

— Пошли. Не здесь.

Олег дёрнулся, но брат держал крепко. Перехватил второй рукой за пояс, развернул и повёл к подсобке. Олег упирался, но без убеждённости, и через минуту дверь за ними закрылась. Щёлкнул замок. Из-за двери донеслось приглушённое бормотание, потом стихло.

Роман вернулся в зал. Одёрнул рубашку. Выпрямился.

— Прошу прощения, — сказал он. Голос был ровный, но он заметно нервничал и это было видно. — У брата сейчас… творческий кризис. Вы не должны были этого видеть, мне жаль.

— Ничего страшного, — ответил я.

— Олег создаёт все приборы, которые вы видите в магазине. Он мастер. Но в последнее время… — Роман замолчал, подбирая формулировку. — Не знаю, что с ним происходит.

Ему было важно, чтобы я понял: магазин не притон, а брат не дебошир. Мне объяснять не требовалось. У меня тоже была лавка.

— Меня зовут Пётр Воронов, — сказал я. — У меня лавка артефактов на Тихом канале. Я прекрасно понимаю, как бесят клиенты, которые час разглядывают товар и уходят без покупки.

— Вы тоже торгуете? — Роман чуть поднял брови.

— Тоже. Так что по существу ваш брат прав, хоть и выбрал способ донести мысль, который не каждому понравится.

Плечи его чуть опустились.

— Что вы присмотрели?

— Набор «Мастер», сорок восемь предметов. Кварц и хирургическая сталь. Пришёл без денег, хотел выбрать. Я правда вернусь сегодня. Придержите?

— Конечно, — сказал Роман. — И я сделаю скидку. После того, что произошло.

— Не стоит.

— Стоит, — сказал он, и по тону было понятно, что спорить бессмысленно. — Пожалуйста.

Спорить я не стал. Пожал ему руку и вышел.

На улице было тепло. Пахло каштанами и нагретым камнем. Я сделал десяток шагов от входа, завернул в тихий проулок между домами, где не было прохожих.

— Лада, — сказал я. — Ты заметила?

[Да, в его дыхании. Отчётливые следы грязной маны.]

— Я тоже заметил.

Пока Олег стоял передо мной, размахивал руками и жаловался на мир, за перегаром я чувствовал ещё кое-что. Не сразу разобрал, приглушённое, на самой границе восприятия, перебитое запахом спиртного и пота. Мана.

Только не нейтрально-человеческая и не рабочая, какая бывает рядом с артефактами или инструментами. Другая. Тёмная. С привкусом чего-то прогорклого, испорченного, от чего хотелось поморщиться. Ощущение было неприятным, вязким, и я запомнил его точно.

— Грязная, злая, — задумчиво протянул я. — Такой я ещё не видел.

Часы молчали секунду. Потом Лавка заговорила, и голос был другим, без обычной деловитости:

[Его с большой вероятностью прокляли. Но это не моя сфера знаний, к сожалению.]

— Значит идем к Асе.