Глава 24

Граф прислал не бумаги, а полноценный труд. Три дела в отдельных обложках, каждое со своими закладками, и в каждом первым листом шел портрет, писанный с натуры сухим пером: видно было, что художник получил задание передать сходство, а не польстить.

Я вынул все три портрета и разложил перед собой в ряд.

— Ну что, Лад, — сказал я. — Знакомься. Столичные Старейшины Грани Изумруда, собственными персонами.

[Смотрю. Который из них тебе уже не нравится?]

— Пока все трое. Но давай по порядку.

С первого листа глядел тяжелый старик с широким лбом и глубокой складкой поперек переносицы. Федор Кузьмич. Единственный колдун среди старейшин всех шести Граней, и по выпискам выходило, что поднялся он тяжелым путем: полжизни в казенной службе, потом четверть века в Ложе.

И на каждой странице его дела сквозило одно и то же слово. Сила. Свой вес он набрал сам, и набрал так, что с ним считались люди, у которых кровь куда гуще, несмотря даже на колдовское естество.

[Такие лбы дверь открывают тараном.]

Второй портрет был полной противоположностью первому: сухонький господин с мягким, ухоженным лицом и внимательными глазами. Лицо это в жизни явно запоминалось плохо, и я подозревал, что это тоже тяжелая работа.

Иван Архипович. Маг сильный, судя по перечню должностей при столичной ячейке: четверть страницы мелким писарским почерком. Связи с двором через третьи руки, множество союзов с другими старейшинами Ложи. Ни одного громкого дела за ним не числилось, зато к трем чужим громким делам он, если верить пометкам графа на полях, приложил руку так, что следов не осталось.

— Кузьмич будет говорить все напрямик. А этот прямо не скажет ничего.

Третьей легла на стол дама. Немолодая, с высокой прической по старой моде и с совершенно неискренней улыбкой: углы губ вверх, глаза пусты. Любовь Ильинична. Тоже маг.

Про нее пометки были самыми обильными: семейные тяжбы и примирения, займы между домами, и всюду она стояла где-то сбоку от события, никогда в середине.

[Имя-то какое домашнее. Пирогами должна пахнуть.]

— Пирогов, чую, мы от нее и дождемся.

Дальше шли листы, ради которых граф, надо думать, и собирал папки годами. Положение троих в столичной ячейке, кто кому чем обязан, кто с кем не кланяется.

Отдельная закладка, тонкая, но заботливо выделенная, касалась рода бриллианта: с кем из троих двор здоровается теплее. Я прочел ее дважды и отложил, ничего пока не решая: до двора мне было как до луны. Но запомнить стоило, граф не стал бы подшивать пустое.

К полудню, я вообще не заметил, как прошла ночь, а за ней завтрак, слишком углубившись в изучение бумаг, от которых могла зависеть моя, Аси, Семы и еще мало ли чья жизнь. Картина сложилась, и я откинулся в кресле, глядя на три лица разом.

— Знаешь, что тут самое интересное? Я ведь ждал увидеть буквально троицу. Как у Гудимова: один говорит, двое кивают. А тут никакой троицы нет. Есть три отдельных дела, и все три говорят об одном. Место верховного старейшины Грани. Формального наместника в отсутствие наследника, лидера из лидеров. Оно одно, а их трое, и по всем этим займам и назначениям выходит, что грызутся они за него не первый год. Влияние примерно поровну: у Федора Кузьмича сила и служба, у Ивана Архиповича деловые связи. У Марфы Ильиничны родня. Перевесить друг друга нечем. Сдвинь любую гирю на золотник, и весы бы уже упали, но они висят годами.

[И к чему ты клонишь, милый?]

Я собрал портреты, выровнял стопку и убрал в папку, в ящик стола.

— К тому, что это нужно использовать.

[Тогда читай дальше. А я пока подумаю, каким чаем таких поят.]

* * *

Они объявились через неделю с небольшим.

Я работал в мастерской, когда внизу звякнул колокольчик, и почти сразу поднялся голос Аси:

— Петр! Спустись, пожалуйста. К тебе.

По этому «к тебе» все было ясно заранее. Не «у нас гости» и не «клиент спрашивает». К тебе.

Я вытер руки, снял фартук, одернул жилет и вышел.

За окном, у самых ступенек, стояли сани, каких на нашей набережной не видели: лаковые, огромные, и кучер в форменной поддевке сидел на облучке так прямо, будто вез не седоков, а знамя.

А посреди торгового зала стояли трое, и я узнал их раньше, чем они раскрыли рты: сухое перо графского художника оказалось очень точным.

Впереди, уже расстегнув шубу, стоял сухонький господин с мягким лицом и глядел на меня с готовым, заранее разогретым радушием. За его плечом высилась дама в собольей шубе. А чуть в стороне, не снимая перчаток, стоял тяжелый старик с глубокой складкой поперек переносицы.

Сема возился у прилавка, раскладывал по коробам вчерашний мелкий привоз от Карпова. Ася встала за кассу и сделала вид, что занята книгой записей.

— Петр Алексеевич, я полагаю. — Сухонький господин шагнул навстречу и наклонил голову ровно настолько, насколько положено. — Иван Архипович. Счастлив познакомиться лично. Позвольте представить: Любовь Ильинична. Федор Кузьмич.

Дама присела в намеке на поклон, улыбнувшись ровно как на портрете. Старик коротко кивнул, глядя при этом не на меня, а на полку с часами за моей спиной.

— Петр Алексеевич Воронов, — сказал я. — Добро пожаловать. Дорога из столицы была неблизкая. Хорошо добрались?

Пока я это говорил, все трое, не сговариваясь, посмотрели на мою правую руку. Перстень я надел специально в открытую, прятать его от этих гостей было бы смешно, и пятигранный изумруд поймал свет из окна. Три пары глаз задержались на нем на долю секунды дольше, чем позволяли приличия.

— Три недели ехали, — сказал Федор Кузьмич так, будто предъявил мне счет за эту поездку.

— Три чудесные недели, — пропела Марфа Ильинична. — Федор Кузьмич считал версты, а я смотрела в окно. У вас тут, оказывается, настоящая зима. В столице снег нынче стаивает, не долетев. Заводы, трубы, гарь. Ужас, одним словом.

— Вы, вероятно, теряетесь в догадках, чему обязаны, — мягко заговорил Иван Архипович. — Все просто, Петр Алексеевич. Устав велит: нового наследника Грани приветствуют все старейшины рода, лично и в полном составе.

— Это честь для моего дома, — сказал я. — Прошу на второй этаж, господа. С дороги полагается чай.

Лавка, не дожидаясь просьбы, прибавила в кухне тепла, и от половиц потянуло печной сухостью. Гости двинулись к столу, и по дороге Марфа Ильинична обвела зал долгим ласковым взглядом.

— Как у вас… уютно, — сказала она, отыскав слово после паузы и подав его двумя пальцами, брезгливо и бережно разом. — По-домашнему. И все это, представьте, работает! Наш род, Иван Архипович, чего только не видел за тысячу лет, а вот лавочника, кажется, еще не было.

[Я хочу ее ударить.]

— Лавочник — дело честное, — отозвался я, отодвигая ей стул. — За прилавком сразу видно, что почем.

— И то верно, — согласилась она с удовольствием, будто я подтвердил ее мысль, а не свою.

Ася пришла, вежливо и молча расставила чашки и вазочки с вареньем. Любовь Ильинична проводила ее взглядом, коротким и цепким. Федор Кузьмич сел тяжело, стул под ним крякнул, и перчатки он снял только теперь, за столом.

На правой руке у него сидел перстень с зеленым камнем, темным и глубоким; у Ивана Архиповича такой же камень был в булавке галстука, у Марфы Ильиничны зеленела брошь на груди.

— Стало быть, вот здесь наследие Смарагдовых и нашлось, — сказал Федор Кузьмич, оглядывая полки. — В лавке. Среди чайников.

— Среди артефактов, — поправил я. — Чайники — это чуть выше по улице.

— Среди артефактов, — повторил он без улыбки. — Триста лет род искал свою Грань. Искал людей с именами, со средствами, с породой. А находит ее лавочник. Занятно у судьбы устроено чувство юмора.

В коридоре коротко кашлянули. Сема прошел мимо кухни с большим ящиком, кажется, чернозема для сада, весившим явно под полцентнера. Трое обернулись.

Сема невозмутимо кивнул им вообще без следа пиетета и двинулся дальше. Я поймал Семин взгляд и отрицательно качнул головой. Сема выдохнул и потащил ящик дальше.

[Мальчик мой золотой. Еще одно слово про лавочника, и он бы этот короб поставил кому-нибудь на голову.]

— Прошу простить, у нас день привоза, — сказал я. — Так что же чувство юмора у судьбы, Федор Кузьмич? По мне, она распорядилась практично. Грань триста лет искали в золоте и серебре и, к сожалению, никому не пришло в голову поискать ее в железе и меди. Мне — пришло. Так что судьба на моей стороне вполне честно.

— Да, вам пришло, — сказал Иван Архипович прежде, чем старик успел открыть рот. — Именно так, Петр Алексеевич. Мы ведь и приехали отдать должное вам. В одиночку, без архивов рода и без наставника. Это, воля ваша, талант. — Он отпил чаю и поставил чашку бесшумно обратно на блюдце. — Редкий талант. В таком неожиданном… сосуде.

— Иван Архипович хочет сказать, что вы молодец, — перевела Любовь Ильинична. — Он всегда говорит так, что хочется переспросить. Столичная привычка, не обращайте внимания. А скажите, голубчик, родители ваши чем занимались? Тоже торговали?

М-да. Гудимов и его спутницы тоже пришли ко мне не с открытым сердцем, но те хотя бы старались: держали лицо, взвешивали слова, работали над собой. Эти трое даже не пытались.

Вежливость сидела в них, потому что они не умели по-другому. Но из-под нее с первой минуты, не таясь, глядело одно и то же: «Ты нам не ровня». Им было лень притворяться перед лавочником, и сама эта лень говорила о раскладе больше любых слов.

— Отец был музыкантом, — сказал я. — Мать — поэтессой.

— Как… славно. Я обязательно изучу, через кого из них к вам пришла наша кровь.

— Марфа Ильинична у нас знаток родословных, — сказал Федор Кузьмич. — По части чужих предков ей нет равных. Но про своих она рассказывает реже.

— Про своих мне рассказывать скучно, Федор Кузьмич, там все записано. Зато вот у вас по материнской линии такие просторы для беседы… закачаешься.

Старик медленно повернул к ней голову. Иван Архипович поднял ладонь на вершок от скатерти.

— Мы утомили хозяина дорожными разговорами, — сказал он. — А между тем у нас ведь к нему дело, и дело радостное.

Я разлил чай по второму кругу и приготовился слушать «радостное».

— Видите ли, Петр Алексеевич, в обычном порядке все происходит иначе, — начал Иван Архипович. — Сперва человека вводят в род. Обряд, о котором я скажу позже. И лишь потом, уже своего, его представляют Ложе, зовут на собрания и все прочее. С вами вышло наоборот: вас пришлось представить прежде обряда. Но наследник с живой, привязанной Гранью не может ходить незаписанным, это непорядок. О вас доложено в столицу, вы внесены в книги рода. Осталось привести форму в согласие с содержанием.

— То есть? — уточнил я.

— То есть вам надлежит пройти обряд посвящения, — сказал он так ласково, будто дарил мне что-то. — Внутренний обряд рода Смарагдовых. Каждый из нас прошел его в свое время. Теперь ваш черед.

— И в чем он состоит?

— На месте узнаете, — сказал Федор Кузьмич.

— Проводить будем мы, — сказала Марфа Ильинична. — Все трое, по чину. Сочтите за честь.

— От вас потребуется немногое, — продолжил Иван Архипович. — Прибыть в назначенное место в назначенный час. И иметь при себе перстень. Все остальное будет приготовлено.

— Перстень, — повторил я. — Хорошо. Что-то еще мне следует знать?

Трое переглянулись, и на этот раз я не успел поймать, что прошло между ними.

— Следует, — сказал Федор Кузьмич и поставил чашку. — Не думайте, что это поклоны и свечки. Обряд настоящий. Старый. Тело его переносит тяжело, а держаться придется до конца, за вас его не пройдет никто. Так что выспитесь. Ослабевших там не ждут.

— Федор Кузьмич суров, но прав, — вздохнула Марфа Ильинична. — Впрочем, вы молоды, голубчик. Раз уж вы стали наследником, значит, выдержите без проблем.

Она улыбнулась мне так участливо, что захотелось проверить карманы.

Спрашивать «а если я откажусь» было незачем: ответ я знал и без них. Меня уже нашли и записали в книги. Обратно эту запись не сотрешь.

Наследник, который отказался от обряда, для рода не человек, а неудобство, и неудобство это разрешается просто: тихий визит глухой ночью и перстень, который, как мне уже любезно объясняли, снимается с руки одним-единственным способом, покинет мой палец.

Никто из этих троих не сказал мне ни слова угрозы. Но им и не нужно было: угроза приехала вместе с ними в санях и сидела сейчас за моим столом, прихлебывая мой чай.

— Я приду, — сказал я. — Когда и куда?

— Дадут знать, — ответил Иван Архипович. — Нам потребуется два-три дня на приготовления, место надобно подготовить. Не покидайте города, Петр Алексеевич. Впрочем, вы ведь и так не собирались?

— У меня заказы в лавке, — сказал я. — Куда мне из города?

— Заказы, — повторил Федор Кузьмич, и в устах его это слово прозвучало как приговор всему моему роду занятий.

Они поднялись.

— А варенье у вас, голубчик, дивное, — ворковала Любовь Ильинична, пока Федор Кузьмич любезно укутывал ее в соболя. — Неужто свое? В столице такого уже не сыщешь, все покупное, все с рынка. Непременно передайте похвалу тому, кто варил.

У дверей Иван Архипович обернулся:

— Рад был познакомиться, Петр Алексеевич. Поверьте, для рода ваш случай праздник. Первый наследник за триста лет. О таком будут писать в книгах.

— Смотря что писать, — сказал Федор Кузьмич, надевая перчатки.

— Федор Кузьмич хотел сказать «до скорой встречи», — пропела Любовь Ильинична.

Колокольчик проводил их, дверь затворилась, и в окно было видно, как они рассаживаются по саням: старик вперед, не подав даме руки, Иван Архипович последним, оглянувшись на вывеску.

[Ну что, милый, слушай про твоих гостей. Все трое — жадные лицемеры.]

— Скажи что-то, чего я не знаю.

* * *

Вечером, закончив с заказами, я поднялся в кабинет, достал из ящика папку и снова выложил три портрета в ряд.

За окном шел снег, редкий и отвесный. В кухне Сема гремел заслонкой печи, Ася что-то говорила ему вполголоса, и от этих звуков думалось лучше, чем в тишине.

— Давай разберем, Лад, — сказал я.

[Разбирай. Я слежу за руками.]

— Начнем с простого. Что сегодня приезжало к нам в гости?

[Три шубы и одна большая неприятность.]

— Почти. К нам приезжала задача.

Я повернул руку к лампе, и пятигранник на пальце тускло зазеленел.

— Вот чего они хотят. Самый прямой путь перебороть остальных, какой только можно придумать. Убить меня и забрать кольцо. При этом любой из троих сильнее меня настолько, что и обсуждать нечего. И, к сожалению, ни ты, ни Ася, ни Сема не способны им что-либо сделать тоже. А если бы я исчез, у них достало бы власти, чтобы заткнуть рты кому угодно из наших знакомых.

[Милый.]

— Это пока не задача. Это лишь условие. А задача такая: почему они этого не сделали? Пили мой чай и пытались поддеть меня моей профессией, а потом встали и уехали. Почему?

Я встал и прошелся от стола к окну. Снег за стеклом валил все так же отвесно, без ветра.

— Первое, что приходит в голову: не решились. Но это ерунда. Такие люди уже давно ничего не боятся. Значит, они не могут. И вот тут спасибо Ивану Архиповичу, он мне сегодня сам все сказал, только упаковал в любезность. «Вы представлены прежде обряда. О вас доложено в столицу. Вы внесены в книги рода». Он думал, что объясняет мне протокол, а объяснил, почему я жив. Сорок человек на собрании и доклад в столицу. Запись в книгах рода. Я больше не находка, которую можно потерять на глухой дороге. Я факт, о котором известно уже даже двум другим наследникам. А факт не сотрешь так просто, его можно только объяснять, и объяснять придется всем: и роду, и остальным Граням. Наследник, найденный впервые за триста лет, погиб через месяц после того, как его вписали в книги? Кому достанется кольцо, на того и покажет всякий, кто умеет складывать два и два. Репутации конец. И не только его репутации.

[Всей их Ложе. Кто к ним пойдет из найденных, если найденные у них мрут как мухи?]

— Именно. Ложа живет тем, что свои ей верят. Убей меня открыто, и вся их вековая ловля кончится: следующий найденный потомок побежит от их приглашения, как от чумы. Это цена, которую не окупит и Грань. Так что убийство должно быть тихим, безупречно чужим, и вот именно тут судьба на моей стороне, а не в поиске перстня.

Я вернулся к столу и положил палец на средний портрет, на мягкое, плохо запоминающееся лицо.

— Их трое, Лад. В этом все дело. Допустим, Иван Архипович нашел бы способ: тихий и чистый, не подкопаешься. Убрал меня, взял кольцо. Что произойдет с балансом их сил?

[Упал. Он перевесил.]

— Разом и навсегда. Грань в руках, слава при нем. Место верховного, считай, тоже. А теперь скажи мне, позволят ли ему это те двое, которые тридцать лет стерегут каждый его шаг? Да они будут охранять меня лучше всякой стражи. Каждый из троих смотрит не на меня, а на двух других: не потянулся ли кто первым. И пока они грызутся за верховенство, ни один не даст другому решить вопрос. Я для них не добыча, я приз.

Я сел и какое-то время просто смотрел на три лица в ряд. Складка поперек переносицы. Мягкие глаза. Улыбка отдельно от глаз.

[Вопрос только в том, надолго ли этого хватит.]

— Честно? Не знаю. Хватит, пока им выгоднее терпеть меня, чем рисковать. Пока весы висят. Стоит одному из троих набрать перевес где-то в другом месте, при дворе, в роду, неважно где, и вся моя охрана кончится в один день: тому, кто уже победил, свидетели не страшны. Так что запомним, Лад: наше дело, чтобы весы висели подольше. И чтобы никакие добрые люди не втянули меня в игру, где меня можно будет убрать законно, с общего одобрения.

[Думаешь, есть и такая игра?]

— У людей, которые тысячу лет пишут свои книги рода? Найдется. Не удивлюсь, если мне ее еще и предложат. Вежливо. С улыбкой.

В коридоре раздался голос Аси:

— Петр! Стол накрыт, остынет ведь!

Я собрал портреты, убрал папку в ящик и повернул ключ.

[Иди ешь, комбинатор.]

* * *

Весть пришла через два дня, под вечер. Посыльный сунул Асе конверт без подписи и исчез раньше, чем она успела спросить, от кого. Внутри лежал один лист, и на листе значилось четыре строки, писанные ровным писарским почерком: «Сегодня. Полночь. Старая ратуша за Мельничной заставой. Перстень при вас. За вами приедут к одиннадцати».

— Ратуша? — Ася заглянула мне через плечо. — Знаю это место. Там же лет сто никого нет. Она заколоченная стоит.

— Значит, сегодня расколотят.

Я сжег лист в печи, поднялся к себе и стал собираться. Часы выложил. Не стоило брать с собой в стан врага второй артефакт наследия.

Ужинали молча. Сема наложил мне каши с верхом, подвинул хлеб и сало. Весь ужин смотрел так, что кусок поперек горла вставал у меня, а не у него.

— Петр Алексеевич, — не выдержал он наконец. — Ну хоть до дверей я вас провожу. Постою в стороне, у меня и дело найдется: снег, скажем, у ратуши почистить.

— В полночь-то, Сема.

— А я запасливый. Фонарь возьму.

— Нельзя, Сема. Это не шутки. Я вернусь, не переживай.

Ася ничего не просила. Просто молча вынесла мне из своей комнаты маленький полотняный мешочек на шнурке, теплый от ее рук, и затянула его мне на запястье, под рукав.

— Полынь. Это не что-то колдовское, просто примета. На удачу.

— Спасибо, Ася, — чуть улыбнулся я ей.

— Вернешься, расскажешь все, — сказала она строго, будто это тоже был оберег.

Сани пришли ровно к одиннадцати: черные, глухие, без гербов, с поднятым верхом. Возница за всю дорогу не сказал ни слова и ни разу не обернулся.

Город кончился быстро, фонари поредели, потом пропали совсем, и с четверть часа мы ехали вдоль темных заборов Мельничной заставы, где снег лежал нетронутый, синий от луны.

Ратуша выросла из этой синевы разом, всей своей громадой. Старая кладка, темная и грубая. Узкие окна под самой крышей, а над ними башенка с давно остановившимися часами.

Я по привычке отметил, что стрелки стоят на без четверти четыре, и неизвестно какого года. Внизу, у высоких дверей, горели два факела, живым смоляным огнем, и снег перед крыльцом был вытоптан множеством ног.

Дверь отворилась прежде, чем я поднялся по ступеням.

За ней стояли двое в зеленых балахонах до пола и в зеленых же масках, гладких, без лиц, с одними прорезями. Ни слова не говоря, они посторонились, пропуская меня внутрь.

И я вошел, ещё не зная, как круто изменится моя жизнь после этого момента.

От авторов:

Дорогие друзья! Благодарим Вас за поддержку серии, надеемся что она Вам нравится. Делитесь своими впечатлениями в комментариях.