Глава 14

Монокль висел на крючке и блестел в свете магической лампы. Спокойно, равнодушно. Серебряная оправа, тонкая цепочка, линза без единого изъяна. На ободке гравировка: мелкие символы, уходящие по кругу.

Часы в кармане жилета гудели так, что я чувствовал вибрацию даже рёбрами.

— Объясни, — сказал я одними губами.

[Это его монокль. Моего первого хозяина. Он всегда носил его на цепочке, в нагрудном кармане. Когда он умер… монокль исчез. Я не знала, куда он делся. Думала, что потерян навсегда.]

Голос Лавки был спокойным, почти деловым. Но я слышал за этим ровным тоном то, что слышал тысячу раз в голосах клиентов, когда они приносили мне дедовские часы: «Мне нужно, чтобы они шли. Мне всё равно сколько это стоит. Просто чтобы шли».

— Что он делает? — спросил я. — Чем полезен с практической стороны?

[Сам по себе показывает потоки маны. Любой сильный маг видит их и без монокля, так что большой ценности он не имеет. Для тебя, пока ты не научился видеть сам, он станет магическими глазами. Но если он связан со мной… Пётр, через него я могу показывать тебе то, что воспринимаю сама. Внутреннюю структуру артефактов. Контуры заклинаний. Дефекты. И ещё — проецировать изображения. Наложить чертёж прямо на реальность. Нарисовать ритуальный круг на полу, который ты увидишь через линзу. Это инструмент, милый. Настоящий рабочий инструмент.]

Она говорила про «инструмент», а наверняка думала про «часть семьи». Я знал эту разницу. Сам всю жизнь говорил про свои часы «это рабочий прибор», а Катя знала, что для меня это было гораздо больше.

— Я его достану, — ответил я, и выслушал поток благодарностей от Лавки.

Но до начала торгов оставалось больше часа, так что я продолжил обход.

Аукцион Дивалина был разбит на более чем тысячу с лишним лотов. Большинство составляла мелочь: статуэтки, посуда, гравюры, мебельная фурнитура. Но среди барахла попадались вещи, при виде которых часы оживали.

[Лот сорок один. Набор линз в кожаном чехле. Четыре штуки, латунные оправы. Написано, что это просто линзы, но на них просто выцвело зачарование. Стартовая цена двести, но если я их заряжу, то реальная стоимость будет около восьмисот.]

Я себе отметил.

[Лот семьдесят восемь — шкатулка с резьбой. Видишь завитки на крышке? Это не узор. Это контурная сетка. Внутри — остаточный накопитель, примерно такой же, как в той шкатулке с жемчужиной, хотя и совсем слабый. Двести пятьдесят стартовая, реальная — тысяча, не меньше.]

Запомнил.

Мы шли от витрины к витрине. Лавка читала каждый предмет с уверенностью библиотекаря, листающего знакомый каталог. Иногда ошибалась («нет, ближе, я не понимаю… ага, нет, это просто латунь, ничего интересного»), но чаще в ее голосе четко ощущалось знание дела.

В соседней комнате обнаружились полки с расходниками: видимо, Дивалин не только коллекционировал, но и немного работал с магическими предметами сам. Не удивительно при таком хобби. Зачарованный мел, медная проволока, флаконы с разными магическими экстрактами, подписанные мелким почерком.

[Вот это — настоящее сокровище. Расходники по аукционным ценам обычно идут за треть розницы. Бери всё, что сможешь унести.]

Я шёл дальше. Толстый мужчина с лорнетом задержался у подзорной трубы, что-то записывая. Один из антикваров разглядывал комод, простукивая стенки костяшками пальцев. Женщина в шляпе листала каталог, делая пометки карандашом. Все они занимались своим делом и на меня внимания не обращали. Тем лучше.

За полчаса я составил мысленный список из множества позиций. В них входило далеко не только то, что Лавка настоятельно рекомендовала купить. Аукцион в любом случае был шансом приобрести товары за цену ниже рыночной, так что не обязательно было гнаться только за тем, что могло вырасти в цене в несколько раз.

Торги начались ровно в полдень.

Аукционист, сухой мужчина в пенсне и чёрном костюме, встал за кафедру в главном зале. Участники расселись на стульях, расставленных полукругом. Я занял место с краю, ближе к выходу. Хотел видеть зал, не привлекая внимания.

Торги шли быстро. Аукционист вызывал лот, называл стартовую цену, поднимались руки. Большинство позиций уходили за две-три ставки: перекупщики работали чётко, без азарта, как на конвейере.

Я тоже поднимал руку спокойно, не дёргаясь, и в большинстве случаев конкуренция также была минимальной. Расходники никого не интересовали, их я забрал практически по стартовой. Флаконы с экстрактами ушли за двойную цену. Кто-то из перекупщиков поднял ставку на два лота, но отступил, когда я не дрогнул.

Линзы пришлось отбивать: один из антикваров, тощий, с лысиной и нервными пальцами, потянулся к ним с определённым интересом. Я перебил его на третьей ставке, решив не связываться.

Шкатулку-накопитель я взял за четыреста. Грифона за пятьсот пятьдесят: никто не опознал в нём артефакт, а бронзовая статуэтка без истории стоила именно столько. Набор резцов за семьсот.

[Резцы стоят минимум три тысячи. Ты сейчас украл их на глазах у всего зала.]

— Не украл. Купил по рыночной цене невежества, — беззвучно ответил я.

К четырехсотому лоту я потратил чуть больше шестидесяти тысяч и набрал девяносто три наименования. Самые ценные лоты, как всегда, оставляли напоследок, но мне с моим бюджетом на них было плевать, так что я без стеснения забрал почти четверть «швали». Монокль шёл под номером четыреста сорок семь. Я ждал.

— Лот номер четыреста сорок семь, — объявил аукционист. — Монокль в серебряной оправе. Происхождение не установлено. Стартовая цена — две тысячи рублей.

Я не поднял руку сразу, подождал три секунды. Тишина. Никто не торопился. Я уверенно сделал ставку.

— Две тысячи, — зафиксировал аукционист. — Кто больше?

Тишина. Аукционист оглядел зал.

— Две тысячи — раз…

— Две пятьсот.

Голос раздался слева. Я повернулся.

Мужчина. Лет пятидесяти пяти, может шестидесяти. Плотный, с круглым лицом, аккуратно подстриженными бакенбардами и маленькими глазами, утопленными в складках. Сюртук дорогой, тёмно-коричневый, с бархатным воротником. На голове котелок, который он не снял, войдя в зал. На мизинце перстень с камнем.

— Три тысячи, — сказал я.

Мужчина в котелке даже не повернул головы.

— Три пятьсот.

Методичный. Не торопится, не нервничает. По крайней мере пока.

— Четыре тысячи, — сказал я.

— Четыре пятьсот.

[Пётр…]

— Пять тысяч.

— Пять пятьсот.

Зал притих. Те, кто оставался, повернулись к нам. Аукционист переводил взгляд справа налево.

Я посмотрел на мужчину в котелке. Он сидел прямо, руки на коленях, лицо спокойное. У таких бюджет обычно определён заранее, и они не выходят за него. Вопрос: где его потолок.

— Шесть тысяч, — сказал я.

— Семь, — ответил мужчина.

Впервые он перескочил через шаг. Значит, нервничает. Или хочет показать, что не нервничает. И то и другое полезная информация.

— Восемь.

— Девять.

— Десять тысяч.

Круглое число. Психологический барьер. Мужчина в котелке помедлил, впервые за весь торг. Полсекунды, не больше, но я заметил.

— Одиннадцать, — сказал он.

Чёрт. Не сломался.

[Пётр, мы можем обойтись…]

— Тихо, — ответил ей шепотом, а затем громко сказал на весь зал. — Двенадцать тысяч!

— Тринадцать.

— Пятнадцать, — продолжал я.

Мужчина в котелке повернул голову, впервые за весь торг, и посмотрел на меня. Пытался понять, блефую ли.

Я смотрел на него спокойно.

— Шестнадцать, — сказал мужчина.

— Восемнадцать.

— Девятнадцать.

— Двадцать тысяч, — перебил я ставку.

Зал молчал. Аукционист тоже молчал: видимо, такие торги за монокль неустановленного происхождения были в его практике нечастым событием.

Мужчина в котелке побарабанил пальцами по колену. Перстень мягко стукнул по ткани. Потом:

— Двадцать и пять сотен.

Двадцать тысяч пятьсот. Он перешёл на мелкие шаги. Верный признак потолка: человек, у которого ещё есть запас, не мельчит.

Мне нужно было его сломать. Прямо сейчас.

— Двадцать пять тысяч, — сказал я.

Голос у меня был скучающий, словно я называл цену на хлеб. Но двадцать пять тысяч от тридцати четырёх, это девять тысяч остатка. Если он ответит…

Мужчина в котелке сжал губы. Потом:

— Двадцать пять… пятьсот.

Живучий, зараза.

— Тридцать тысяч, — сказал я.

Безрассудный, нерациональный, и именно поэтому эффективный рывок. Когда соперник видит, что ты скачешь через ступени, он не знает, где у тебя кончается лестница.

Мужчина в котелке не ответил.

Секунда. Две. Три.

— Тридцать тысяч — раз, — сказал аукционист.

Мужчина смотрел на свои руки.

— Тридцать тысяч — два.

Мужчина поднял голову, посмотрел на меня с выражением злобы и обиды, но ставку так и не поднял.

— Тридцать тысяч — три. Продано!

Молоток стукнул о кафедру. Я выдохнул коротко, через нос, так, чтобы никто не заметил.

Мужчина в котелке поднялся, одёрнул сюртук и вышел из зала, не оглянувшись.

[Ты его получил!]

— Получил, — тихо ответил я. Так, чтобы моих разговоров с Лавкой никто не слышал.

[Пётр… Тридцать тысяч. Это почти всё, что у тебя было.]

Голос Лавки звучал иначе. Не радостно, а виновато.

Я пожал плечами, поднимаясь с места. Больше мне здесь было нечего делать.

— Мы закупились на шестьдесят тысяч товаром, который можно перепродать втрое и монокль, который стоит больше, чем всё это вместе. Четыре тысячи в кармане, на первое время хватит. Деньги это бумажки, они возвращаются.

Лавка молчала несколько секунд. Потом, тихо, почти шёпотом ответила:

[Спасибо, милый.]

Я забрал монокль у регистрационного стола. Серебро было прохладным, линза идеально чистой. Цепочку я продел в петлю жилета. Монокль лёг в нагрудный карман.

А вот перевезти девяносто три наименования из дома покойного коллекционера на Набережную Тихого канала оказалось задачей нетривиальной.

Извозчик, широкоплечий мужик с усами и крытой повозкой, посмотрел на ящики, посмотрел на меня, назвал цену в три раза выше обычной и был совершенно прав. Мы загрузили коробки, свёртки и мешки, я сел рядом с ним на козлы (в повозке места не осталось), и мы тронулись.

По дороге я мысленно считал. Тридцать тысяч за монокль. Шестьдесят за остальной товар. Четыре в кармане минус извозчик. Итого чуть больше трёх тысяч свободных денег. Не густо, но и не пусто.

Быстро мы, конечно, не отобьемся, но то, что я закупил, не портилось и не тухло, так что рано или поздно все вложенное вернется к нам с огромными процентами.

Повозка тряслась по мостовой. Ящики позвякивали. Солнце стояло ещё высоко, но уже начинало клониться к крышам.

Ася встретила нас у двери.

— Это всё — наше? — спросила она, удивленно глядя на ящики.

— Да, наше, — спокойно кивнул я.

— Сколько тут всего?

— Около сотни наименований. Давай заносить, потом разглядывать будешь.

Следующие четыре часа мы таскали, распаковывали, раскладывали и каталогизировали. Ася работала быстро и молча, изредка задавала вопросы, но в основном справлялась сама. Она уже знала лавку достаточно, чтобы понимать, что куда ставить: расходники на нижние полки, мелкие артефакты на средние, ценные на верхние, под присмотр.

Я диктовал, сверяясь с выданной накладной. Ася записывала в тетрадь аккуратным почерком, с номерами, ценами и краткими описаниями.

— Лупа тройная, латунь. Набор линз, четыре штуки. Шкатулка-накопитель, резная крышка, рабочая. Компас с двойной стрелкой — одна на север, вторая на ближайший источник маны…

[Очень хорошо. Я чувствую каждый предмет. Нулевой класс дает совсем немного, но их тут несколько десятков, да и артефактов мы несколько закупили. Знаешь, на что это похоже? Как будто меня кормят после долгого голода. Я невероятно рада!]

— Лавка довольна, — передал я Асе.

— Я тоже довольна, — сказала Ася, оглядывая полки. — Впервые мы выглядим как настоящая лавка, а не как склад на ликвидации.

К вечеру все девяносто три наименования стояли по местам. Полки были заполнены где-то на половину.

Ася ушла наверх переодеться и привести себя в порядок после четырёх часов работы с ящиками. Я остался внизу. Достал монокль из нагрудного кармана. Повертел в пальцах. Ничего необычного на вид.

Поднёс к глазу без подготовки, просто так, как поднимают лупу.

Мир вдруг изменился.

Полки остались полками, стены стенами, прилавок прилавком. Но поверх привычной картинки легла другая: тонкие нити, как золотистый дым, тянулись от каждого артефакта на полках. Они колебались медленно, лениво, как водоросли в стоячей воде. Там, где нитей было больше, свечение усиливалось: шкатулка-накопитель пульсировала мягким жёлтым, компас с двойной стрелкой мерцал зеленоватым.

Потоки маны. Я видел магию. Непередаваемое ощущение, что и говорить.

Опустил монокль. Мир вернулся к обычному. Поднял снова: нити, свечение, пульсация. Красиво.

— Лавка, — позвал я. — Попробуем вместе?

[Готова. Подними монокль и дай мне секунду.]

Я поднёс монокль к глазу, привычным жестом зажал, как раньше зажимал монокуляры. Секунду ничего не менялось: те же нити, те же потоки. Потом по линзе прошла рябь, как по воде от брошенного камня, и картинка сменилась.

Нити исчезли, но на их месте появилось нечто куда более удивительное.

Шкатулка-накопитель на полке вдруг стала прозрачной, и внутри проявился контур: тонкая спиральная сетка, свёрнутая в три слоя, с узлами на пересечениях. Я видел, как энергия движется по спирали, от краёв к центру, медленно, с лёгкой пульсацией. Один из узлов светился тускло, ослабленный.

Я перевёл взгляд на компас. Двойная стрелка снаружи выглядела просто двумя иглами на одной оси. Через монокль я видел, что одна стрелка была обычной, без капли маны, просто намагниченной, а вот вторая направлялась к полкам и к артефактам.

Я повернулся. Стена лавки через монокль выглядела иначе: под слоем штукатурки и кирпича проступала сеть, разветвлённая и живая. Сама Лавка. Её внутренняя структура, нервная система, кровеносные сосуды. Нити шли от пола к потолку, переплетаясь в узлы, сгущаясь у окон и дверей, истончаясь в углах.

[Ты видишь меня.]

Это был не вопрос.

— Вижу, — сказал я. — Ты красивая.

[Я знаю. Но очень приятно слышать.]

Я убрал монокль от глаза. Сел на стул за прилавком, положил приобретение перед собой.

— Это, — начал я, — меняет всё.

[Именно для этого он и был создан. Мой первый хозяин видел через него так же, как сейчас видишь ты. Только лучше — он умел управлять фокусом, приближать, удалять. Со временем и ты научишься.]

Тридцать тысяч за такую невероятную красоту? До смешного дёшево.

Ася спустилась через пару минут, увидела монокль на прилавке и подняла бровь.

— Это та штука, за которую ты отдал половину бюджета? — нахмурилась она.

— Не половину. Треть. И да, это та штука.

— Можно?

Я протянул. Ася поднесла монокль к глазу, повертела головой.

— Ничего такого, — сказала она. — Обычное стекло.

— Ты колдунья. Ты и без стекла видишь потоки.

— Ну… да.

— А я через него вижу структуры. Когда Лавка помогает, — объяснил я.

Ася опустила монокль. Посмотрела на него, потом на меня.

— Ты видишь внутреннее устройство артефактов?

— Контуры, узлы, дефекты. Всё, — пожал я плечами.

Она помолчала.

— Ну, тогда, возможно, это допустимая трата… — сказала она с явным скепсисом.

— Рад, что ты одобряешь, — усмехнулся я.

[Милый?]

— Да?

[Привезённого хватает на одну новую комнату. Например маленькую библиотеку.]

Я посмотрел на Асю и передал:

— Лавка говорит, что может открыть ещё одну комнату. Предлагает библиотеку.

— Библиотека — это хорошо! — мгновенно ответила колдунья.

Я хотел того же. Книжки Воронова были, конечно, интересными, но, насколько я успел понять, не особо актуальными. А мне уже не терпелось почитать про магию и артефакторику, и сдерживался я только потому, что знал, что в лавке есть библиотека и покупать новые книги бессмысленно.

Но…

— Кухню можно? — спросил я.

[Можно.]

— Кухню? — Ася посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который заказал суп в кондитерской.

— Если у нас будет кухня, мы сможем жить в лавке постоянно. Не ходить на квартиру Воронова. А если мы не ходим на квартиру, значит её можно продать.

Ася открыла рот. Закрыла.

— Квартира на Весенней стоит… — начала она.

— Несколько сотен, не меньше, — кивнул я.

— Сотен тысяч.

— Да, конечно. Трёхкомнатная, второй этаж, Заречье. Тихий район, каштаны. Покупатель легко найдётся, — ответил я, поскольку уже думал над этим вариантом и смотрел похожие объявления в газетах.

Ася посмотрела на потолок, на Лавку.

— Кухню так кухню, — театрально вздохнула она.

[Кухню начинаю. Второй этаж будет закрыт до утра, перестройка займёт ночь. Вам придётся либо ночевать внизу, либо на квартире.]

Я услышал, как наверху что-то мягко сдвинулось: стены, перекрытия, сама ткань здания. Лавка начала перестраиваться.

[Как и в прошлый раз, я буду… немного не в форме до утра. Перестройка забирает почти всё внимание. Если что — я рядом, но реагировать буду медленно. Будьте осторожны.]

* * *

Мы заперли лавку и вышли на набережную.

Вечер был тёплый и тихий. Канал блестел в закатном свете, от пекарни Матвеевых тянуло сдобой. Ася шла рядом, закинув руки за голову.

— Хороший день, — сказала она.

— Хороший, — согласился я.

— Знаешь, я начинаю думать, что из тебя выйдет неплохой лавочник.

— «Неплохой» или «странный»?

— Ты по-прежнему странный. Но странный и неплохой это не взаимоисключающие вещи.

Я усмехнулся.

Мы дошли до горбатого моста. Фонари уже зажглись: магические огоньки мерцали внутри стеклянных колпаков, мягко и неровно. Канал под мостом тёк чёрной лентой. Где-то впереди играла музыка, духовая, приглушённая. Перешли мост и свернули на набережную.

Часы в кармане дрогнули. Слабо, едва ощутимо.

[Пётр…]

Голос был сонный. Лавка говорила сквозь перестройку, через силу.

— Слышу, — сказал я тихо. — Что?

[Кто-то у двери… пытается…]

Голос оборвался. Часы замерли.

— Пётр? — Ася заметила, что я остановился. — Что такое?

Я развернулся в сторону лавки.

— Кто-то пытается к нам забраться.

Мы побежали.

Двести метров до горбатого моста, потом направо вдоль канала, потом ещё триста до Набережной Тихого канала. Молодое тело несло меня легко, почти без усилий, но мысли обгоняли ноги.

Часы молчали. Лавка не отвечала, и это молчание было хуже любого сигнала.

— Быстрее, — бросил я.

— Бегу! — отозвалась Ася сквозь зубы. — Быстрее некуда!

На повороте к набережной я увидел лавку. Снаружи всё выглядело обычно: тёмная витрина, вывеска, закрытая дверь. Ни света, ни движения. Но дверь была открыта.

— Уже взломали, — тихо сказал я.

Ася сжала кулак, провела свободной рукой по воздуху. Между пальцами вспыхнул огонь, тусклый, синеватый, и повис над её ладонью ровным шаром.

— Я первая, — сказала она.

— Нет, лучше прикрывай.

Я толкнул дверь. Она подалась с тихим скрипом.

Внутри было темно. Пахло деревом, нагретой медью и чем-то ещё, незнакомым, кислым. Магические светильники не горели, все силы Лавки уходили на перестройку наверху. Только лунный свет сочился через витрину и ложился на пол бледной полосой.

В этой полосе лежал человек.

Он лежал ничком, раскинув руки, и дёргался, скрёб пальцами по половицам, пытаясь оттолкнуться, уползти. Горло у него было сжато, это я видел по тому, как неестественно была задрана голова, по выпученным глазам, по жилам на шее. Он хрипел тонко и сипло.

Я поднял взгляд на стену. Это делала Лиза.