23

Хартинг останавливается посередине бедра и убирает руку. Он чуть отстраняется и повторяет вопрос.

— Что было до замужества?

Я скрещиваю руки на груди. Что ему рассказать? Ничего особенного в моей жизни не случалось. Ни забавных историй, ни веселых приключений.

— Тебе правда интересно? Потому что если ты решил развлечься так, то…

Хартинг вскидывает руку, прерывая меня.

— Интересно, — вкрадчиво произносит он.

Я прищуриваю взгляд.

— Интересно, чтобы убедительно притворяться?

Он качает головой.

— И это тоже. Но мне интересно в принципе узнать о тебе побольше.

Хартинг говорит так спокойно, что я невольно расслабляюсь. В конце концов, я не обязана откровенничать, и сама могу выставить границы.

Проблема в том, что обид и переживаний накопилось так много, что я боюсь не выдержать. Боюсь, что не смогу вовремя остановиться, что не хватит сил одернуть себя, сказать: «Карен, хватит. Замолчи!» Боюсь, что меня начнет нести и словесный поток не закончится, пока я не разревусь и не начну вопить о том, как несправедлив этот мир.

— Да что мне рассказать-то… Родилась, наверно, в счастливой семье. Во всяком случае мне так говорили, потому что свою маму я не помню. Она умерла, когда мне не было еще и года. Отец женился на другой. Мачеха не приняла меня и не любила. Между нами всегда была тихая неприязнь, но, когда отец умер, стало тяжко. Единственным моим шансом вырваться стала академия. Но и ее у меня отняли.

Повисает тишина. Мои слова как будто бы тихим эхом все еще звучат в библиотеке. Отражаются от книжных полок и давят, давят на меня.

— Это все печально, но я не услышал ничего нового, — с легкой задумчивостью произносит Хартинг. — Я хотел узнать какие-нибудь маленькие факты.

— Я тебе только что о своей жизни поведала. Считай, исповедалась! — злюсь аж зубы скрепят.

— Исповедаются о грехах, а ты не грешница, а мученица, — парирует он в своей манере.

— Ты и в религиозном праве разбираешься?

— Не существует религиозного права. Есть каноническое. Оно о законах, на которых базируется религия. А еще есть церковное право. Оно о том, как церковь взаимодействует с людьми. В Средние века оно приравнивалось к королевским законам, — с видом знатока произносит он.

Боги, его вообще можно переспорить?

— У тебя на все ответ найдется?

Хартинг тычет пальцем в потолок.

— Да, еще и с уточнениями.

— Нахал.

— Буду считать это комплиментом.

Какое-то время мы смотрим друг на друга. Напряжение спадает. Я расслабляю плечи и прислоняюсь к спинке софы. Дрожь тоже проходит.

— Что ты любишь есть? Какое у тебя любимое блюдо?

Я хмыкаю, пытаясь вспомнить, что я люблю есть.

— Не знаю, есть вкусная и невкусная еда.

— То есть тебе все равно что, лишь бы было вкусно? — он вскидывает одну бровь.

Ох, любая, даже самая безобидная фраза в его исполнении, можно понять превратно.

— Как-то так.

— А, не знаю, цветы, время года? Погода?

Я издаю смешок, пытаясь сдержать, но получается плохо. Я начинаю смеяться.

— Это прорыв, мне удалось тебя развеселить, — улыбается он.

— Да просто мы же взрослые, а ведем себя как дети в школе. Заполняем анкету. Вот мне и стало весело.

Хартинг выпрямляется, прочищает горло и проводит рукой по волосам.

— Ну знаешь ли. Я взрослый, но люблю осень и дождь.

— О, а я люблю весну и солнце.

Мой ответ звучит как полная противоположность, но на самом деле мне и правда нравится весна. Весной все расцветает. И солнце всегда приносит радость, даже в зной.

— Это определенно прогресс. Я знаю о тебе чуть больше.

— Да, — я едва киваю. — А теперь расскажи о себе. О своей жизни?

Внезапно Хартинг меняется в лице. Он убирает руку со спинки софы позади меня, отчего становится прохладно и немного тоскливо.

— О моей жизни, ха, — с легким раздражением говорит Хартинг, подаваясь вперед и упираю локти в колени. Сейчас он явно размышляет о том, какую часть своей истории доверить мне.