32

Карен

Карета подкатывает к зданию суда. Высокое старинное здание с колоннами внушает страх. Это место пропитано отчаянием и болью тех, чья судьба неминуемо разрушилась в этих красивых стенах. И моя судьба тоже решится здесь.

Хартинг выходит первым. Гордая осанка, расстегнутое пальто, расслабленное лицо. Для него это еще одна поездка в суд. Сколько раз он бывал здесь? Сотни? Тысячи? Для него это обыденное место работы.

— Карен, — он подает мне руку, чтобы помочь сойти.

Я киваю. Кажется, выполнить его просьбу и молчать будет проще, чем я думала. От одного вида здания мое горло пересохло, а мысли в голове превратились в кашу.

— Дыши глубже, — шепчет он, когда я равняюсь с ним.

Вновь кивок.

«Беги. Беги отсюда», — настойчиво кричит подсознание. Наверное, это единственное, что может сформулировать мой паникующий разум.

Но рука небрежно легла на предплечье Хартинга, а ноги послушно зашагали по ступенькам. Его уверенность, его сила дарили мне ту крупицу спокойствия, которая удерживала меня от идиотских поступков.

Через какое‑то время приходит облегчение. Хартинг ведет меня сквозь гудящий поток людей: адвокатов в дорогих костюмах с их клиентами, работников газет, охотящихся за сенсациями, суровых жандармов в темных плащах и совершенно простых людей.

Как ни странно, это успокаивает. Недели жизни в особняке Хартинга изолировали меня от мира, и мне казалось, что проблема только у меня. Но здесь столько людей! Это же сколько проблем? Я не одинока.

Среди посетителей много знакомых Хартинга. Он то и дело приветствует кого‑то дежурной фразой или кивком, но не останавливается. Вообще никто не останавливается. Внутри здания в коридорах — сплошной непрекращающийся поток.

На меня особо не обращают внимания, пока дело не доходит до одного адвоката.

— Роберт, не ожидал, что возьмешься за такое деликатное дело, — раздается голос слева.

К нам подходит мужчина лет пятидесяти с умными, хищными глазами и плотно набитым портфелем. Он окидывает меня таким презрительным взглядом, будто я насекомое.

— Артур, — отзывается Хартинг, не замедляя шага. — Деликатность — мой второй конек. После цинизма.

Тот усмехается, но в его смехе нет никакого веселья. И я вспоминаю, что мы с ним уже знакомы. Это был один из первых адвокатов, к которому я обратилась за помощью.

— Твоя клиентка, — он кивает в мою сторону, — вызвала немалый ажиотаж. Муженек ее, Дирк Рид, не промах. Ходят слухи, что он не только выкупил половину счетов своего нового стряпчего, но и неплохо «подсластил» нашего уважаемого судью Рендольфа. Старина Рендольф обожает сладкое. И золото.

Сердце падает в пятки. Так я и знала…

Я так и знала!

Все предрешено.

Хартинг лишь поднимает бровь и улыбается своей фирменной бесячей улыбкой.

— Сладкое, как и золото: будешь много кусать — зубы испортишь, — он подмигивает Артуру.

Остроумно. И я невольно улыбаюсь шутке Хартинга.

— Да, Роберт, — Артур посмеивается, но качает головой. — Но ты же с Рендольфом в ссоре, разве нет? После той дамы с письмами он заявил, что больше ни одного твоего ходатайства даже рассматривать не станет.

Дама с письмами… Ох, неужели это та девушка, которая в гневе выбежала из кабинета, уронив мой чемодан на ступеньки?

Я перевожу взгляд на Хартинга, ожидая увидеть напряжение или хотя бы тень беспокойства. Но он остается невозмутим.

— Эту проблему можно легко решить, — произносит он с легкой, почти беспечной интонацией.

— Как? — вырывается у меня вопрос, потому что я не представляю, каким образом Хартинг решит проблему предвзятости судьи.

Хартинг дарит мне красноречивый взгляд, в котором четко читается: «Я же просил ничего не говорить!»

Я поджимаю губы, но сказанного не воротишь.

— Увидите, миссис Рид.

Артур хмыкает.

— Удачи тебе, Роберт, — он хлопает Хартинга по плечу. — Удачи!

— И тебе удачи в твоих делах, — Хартинг разворачивается и уводит меня прочь.

Мы снова идем по коридору сквозь снующих людей. Мои мысли мечутся от «сейчас я увижу Дирка» до «дамы с письмами». Что это была за история, из‑за которой судья стал так категоричен к Хартингу?

Мне хочется задать пару вопросов, но я понимаю, что сейчас не время. До заседания осталось минут пять, может, десять. К тому же рядом посторонние, и вряд ли Хартинг станет откровенничать.

Коридор сужается. Мы приближаемся к тяжелым дубовым дверям, и я вижу Дирка. Он плачет.