Глава 45

Я почувствовала, как изменилось настроение наследника императора. Мне показалось, что даже бумага, которую он держал в руке, задрожала. Но, возможно, что мне только показалось. Не может же быть такого, чтобы у наследника дрожали руки.

Напряжение сгустилось, став практически осязаемым.

Я почувствовала, как тётка, снова готовится хлопнуться в обморок. Видимо, она тоже это ощутила, ненависть, которая вдруг удушливой волной покатилась от наследника.

Но, похоже, что воспитание не позволило наследнику проявить всё то, что он чувствовал, в той форме, которую могли видеть остальные.

— Имя, — не слишком вежливо бросил он, глядя в сторону тётки.

Я не знаю, как у тётки хватило сил его произнести, но она каким-то чудом выговорила, запнувшись только на фамилии:

— Анастасия Филипповна П-пожарская.

Черкнув что-то на бумаге, он мне её практически бросил обратно:

— Прошу. Теперь вы сможете беспрепятственно покинуть дворец.

Я сделала вид, что не заметила изменившегося настроения наследника, и склонилась со словами:

— Благодарю, ваше высочество.

Но окончание слов уже практически улетело в спину резко развернувшемуся и уходившему вглубь дворца наследнику.

Дворцовые охранники недовольно сопели, но сделать что-то против высочайшего разрешения уже не могли.

Стоявший неподалёку слуга, чей день явно разнообразился возможностью посмотреть представление под названием «Оформление пропуска для оставшихся от рода Пожарских», с почтением подошёл к нам и сказал:

— Следуйте за мной.

А я подумала, что даже у слуг в императорском дворце гонору больше, чем у нас с тёткой вместе взятых.

И на всякий случай выпрямилась ещё больше, расправив плечи. Я не позволю собой распоряжаться!

«В конце концов, магического совершеннолетия я достигла», — подумала я.

А значит...

И тут мне ударила в голову мысль, как будто кто-то ехидным голосом произнёс её в моей голове:

«А значит, можешь отвечать за свои поступки».

И я вдруг осознала, что Алабины вполне могут этим воспользоваться. И если я буду настаивать на том, что я совершеннолетняя, то меня вполне могут обвинить в причинении ущерба. Если они докажут, что пламя выходит, преследуя последнюю из рода Пожарских, или по её вине, то меня могут заставить выплачивать компенсации. Или ещё того хуже, засунут куда-нибудь в психиатрическую лечебницу, чтобы изолировать общество от нестабильного огнедержца.

«Какую же линию поведения выбрать?» — размышляла я, пока нас вели коридорами дворца, со стен которых на меня смотрели поколения царственных предков.

За одно лицо я зацепилась. Женщина. Мне показалось, что я, вернее, Даша Пожарская чем-то похожа на неё.

Я даже притормозила, чтобы подробнее разглядеть. Заметив, что я остановилась, слуга удивлённо оглянулся.

А я спросила:

— Вы не подскажете, кто это?

Он с не меньшим удивлением посмотрел на портрет.

И вдруг из-за спины у меня раздался голос:

— Это Ираида Пожарская. Пятьсот лет назад она была супругой императора, тогда ещё царя, и могла бы стать матерью следующего царя.

Я оглянулась. За мной стоял пожилой, по крайней мере, судя по тому, что у него были седые волосы, высокий, даже какой-то мощный мужчина.

В ответ на мой недоуменный взгляд он назвал себя:

— Граф Апраксин, Степан Фёдорович, камергер его императорского величества. И да, Ираида Пожарская погибла при невыясненных обстоятельствах, так и не подарив царю наследника.

Он помолчал, потом добавил:

— С тех пор русские цари и императоры никогда не женились на княжнах рода Пожарских. А потом и вовсе как-то род утратил принадлежность к княжеским привилегиям. И, вероятно, стал бы одним из тех захудалых родов, коими до сих пор полнится земля русская, если бы в один прекрасный или ужасный момент, тут уж как посмотреть, не появилось Оно.

Я, завороженно глядя на графа, вдруг поняла, что мне прямо вот жизненно необходимо с ним поговорить. Это как раз то, чего мне не хватало — информации.

И я проговорила:

— И появилось пламя.

— Да, сударыня, вы правы.

Слуга начал довольно шумно дышать и перетаптываться

— Но вам, наверное, пора, — сказал граф Апраксин.

Я сглотнула, но всё же произнесла:

— Степан Фёдорович, мне так интересно вас послушать. А мы можем с вами пообщаться, когда вам будет удобно?

Он улыбнулся:

— Дарья Николаевна Пожарская?

Я кивнула.

— Приходите в любое время. Я вам расскажу про то, что есть по вашему роду.

И он весьма многозначительно улыбнулся.

И я подумала, что, вероятно, не всё так просто. Если граф Апраксин сможет мне рассказать, то, возможно, я узнаю, почему кто-то принялся уничтожать род Пожарских.

Последние коридоры мы практически пробежали, потому что слуга с надрывом в голосе сказал, что мы опаздываем и будем заставлять государя ждать.

Заставлять государя императора ждать было не в моих интересах. Поэтому пришлось ускориться. Но перед тем, как войти в высокие двери малого зала приёмов, где, я так поняла, должна была быть проведена встреча, мы остановились, чтобы отдышаться.

И вдруг двери отворились.

Из дверей вышли оба брата Алабина, старший и младший.

Я физически почувствовала испуг тётки, когда Алабин-старший уставился на неё насмешливо и, даже не поздоровавшись со мной, с ехидством в голосе произнёс:

— Анастасия Филипповна Пожарская! Вы наконец-то выбрались из своей норы?

А меня такая злость взяла!

«Что, этот «снеговик» будет позволять себе мою тётушку оскорблять?!»

— Алексей Иванович, я, конечно, понимаю, что вы не можете сдержать своей радости при виде Анастасии Филипповны, но хотелось бы отметить, что сила мужчины в умении противостоять сильным, а не топтаться на слабых.

— А вы себя к кому относите? — даже не смутившись, спросил Алабин. — К сильным или к слабым?

— Я отношу себя к тем, кто считает ниже своего достоинства сравнивать себя и с теми, и с другими.

Лицо Алабина изменилось, стало жёстким.

— Но скоро мы узнаем, что вы представляете собой на самом деле.

И он вдруг, словно фокусник, вытащил бумагу, гербовую, примерно такую же, на которой мне приходило приглашение от императора.

— Согласно этому документу, Дарья Николаевна, вы переходите под мой личный присмотр. Я обязался перед императором присмотреть за нестабильным огнедержцем, чтобы впредь исключить возникновение опасных для жителей Империи ситуаций. Так что возвращайтесь в свою нору, собирайте вещи и переезжайте в мой дом.

Он снова перевёл глаза на тётку:

— Родственницу свою можете взять с собой.

У меня внутри вдруг всё вспыхнуло. Я разозлилась, но попыталась сдержаться.

— Освободите проход, — сказала я, и голос у меня срывался. — Я иду на приём к императору.

— Его императорское величество, — сказал Алабин, — закончил свой приём. Он не может ждать, когда вы соизволите завершить все свои дела и явиться к нему. У императора всё расписано по минутам.

И Алабин покосился на часы, которые висели на противоположной стене.

Я тоже взглянула на часы, и обнаружила, что мы действительно, со всеми этими проволочками, с разбирательством на охране, с моей задержкой в коридоре возле портрета, опоздали на семь минут.

— Пропустите меня, — сказала я. — Прошу.

Алабин улыбнулся и отодвинулся от двери.

Я сама распахнула дверь и зашла в зал, но там никого не было, кроме двух слуг, что-то протирающих.

Я в растерянности оглянулась, и спросила у них:

— Где император?

— Его величество закончил приём и уехал по делам, прозвучало мне в ответ.

Когда я вышла из двери обратно, я снова натолкнулась на усмешку Алабина.

— Ну что, Дарья Николаевна, убедились? — спросил он.

— Дайте мне бумагу, — сказала я.

Я взяла бумагу. Буквы прыгали перед глазами, но мне всё же удалось прочитать.

Это был приказ, подписанный императором, о том, что до выяснения ситуации с нестабильностью магии главы рода Пожарских, ввиду её физического несовершеннолетия и неспособности нести ответственность за совершённые магические действия, она переходит под контроль лично Алабина Алексея Ивановича.

А ещё в нём было написано:

«Приказ действует либо до физического совершеннолетия Дарьи Николаевны Пожарской, либо до получения заключения магического контроля.

Дарья Пожарская вправе самостоятельно запросить вызов комиссии из магического контроля для проверки и выдачи заключения о состоянии её магии».

Я подумала, что Алабины всё-таки добились своего, но у меня остаётся большой такой козырь: они же не знают, кто я на самом деле.