Глава 70

Через некоторое время меня пропустили.

Когда я наконец зашла в Кремль и за мной закрылась дверь, то, я, наконец-то, смогла выдохнуть. На самом деле было неприятно каждый раз вздрагивать и бояться, что кто-то идёт следом, и может тебя схватить и с неизвестными целями куда-то увезти.

Я не понимала, зачем им я прямо сейчас. Для артефакта им нужен маг, рождённый с нарушением закона, — это понятно. Но что они собирались со мной сделать сейчас? И вот это непонимание и рождало во мне страх, от которого начинал болеть живот, и сбиваться дыхание. А сейчас, за надёжными — как мне казалось — стенами Кремля, мне было спокойнее.

Молодой и улыбчивый солдат охраны провёл меня внутрь знакомыми коридорами. Поражала пустынность резиденции, как будто бы не должно быть здесь никаких придворных, хотя в этой части возможно и нет.

Я снова прошла мимо портретов, в том числе и предков Дарьи Пожарской, снова притормозила возле портрета Ираиды Пожарской. Почему-то сейчас мне показалось, что лицо у неё было какое-то напряжённое, она смотрела на меня так, как будто хотела о чём-то предупредить.

И я вдруг подумала о том, как мне уже надоели все эти приключения. Но мои упаднические размышления прервал голос графа Апраксина, и появилось странное чувство дежавю.

— Здравствуйте, Дарья Николаевна.

Я облегчённо выдохнула и повернулась, совершенно искренне улыбнувшись:

— Здравствуйте, Степан Фёдорович. Вы не представляете себе, как я рада вас видеть.

— Ну что ж, это радостно, когда такие юные барышни радуются моему появлению, — широко улыбнулся мне в ответ камергер его императорского величества. — Я, на самом деле, тоже очень рад вас видеть, Дарья Николаевна. Что на сей раз вас привело к старику, в такое непростое для страны время?

Ну, насчёт «старика» — это он, конечно, прибеднялся. Всё же не настолько был стар: маги старели по-другому. А то, что он маг — это было совершенно точно. Вот только природа его магии мне была непонятна.

— Ой, Степан Фёдорович, столько всего произошло. Оказывается, и покушение на Его императорское Величество, и обвинения цесаревича... А мне пришлось сбежать от Алабиных, потому что их цели мне были непонятны. Меня заперли, ограничили мои перемещения, даже к вам не отпускали.

— Ох, Дарья Николаевна, чувствую, что намучились вы, пойдёмте в мой кабинет, чайку попьём и вы мне всё расскажете.

Степан Фёдорович проводил меня в кабинет, сам накрыл чаю, и внимательно выслушал. Я ему всё рассказала.

— Да, натворили делов, — вздохнул Апраксин.

— Степан Фёдорович, а правда, что под Кремлём находится этот страшный артефакт?

— Не знаю, — сказал Апраксин. — Не видел. Но к источнику можем сходить, если хотите, посмотреть.

— Правда? — удивилась я.

— Правда. Доступ у меня есть.

Кто бы отказался, уж точно не я. И мы пошли. Я удивилась разветвлённой сети подземных ходов под Кремлём.

— Как же вам удаётся здесь не заблудиться?

— О, сколько лет хожу. Сначала-то, когда ещё только первый раз сюда попал — заблудился, и вышел не туда, а потом научился.

— А император, — спросила я. — он здесь бывает?

—Конечно, но у потомков Владимира, когда они императорскую корону принимают, сразу знания появляются — где что и куда. Поэтому император уж точно не заблудится. Это я вот по старинке пути ищу.

Вдруг мы остановились перед деревянной дверью, простой, без всяких украшений, рун и прочей атрибутики. Апраксин сделал какой-то хитрый жест и послал жёлтый магический импульс в замочную скважину. Мелькнула мысль, что Апраксин может быть магом земли, геосом, вот только неужели настолько слаб, что цвет магии такой прозрачный?

Дверь с лёгким щелчком открылась.

— Заходите, Дарья Николаевна, — сказал Апраксин.

И мне показалось, что голос его звучит как-то странно. Я даже пригляделась к его лицу — потому что в какой-то момент мне пришла в голову мысль, что это не он. Но нет, передо мной стоял всё тот же граф Апраксин. Вот только глаза... взгляд у него был совсем не такой, какой я запомнила при наших встречах.

— Это точно источник, Степан Фёдорович? — спросила я, ощутив странную, но очень уверенную мысль, что мне туда заходить не надо. Ни в коем случае.

— Вот и узнаете, Дарья Николаевна, — сказал Апраксин, и, видимо решившись, сильным ударом втолкнул меня в дверь, после чего зашёл сам.

Я едва не упала, но пробежала три больших шага, прежде чем остановилась.

Это было помещение, пахло чем-то медицинским Я огляделась, и вдруг поняла, что попала туда, куда не хотела бы попасть никогда. И сейчас я увижу то, чего не хочу видеть.

— Ну что же вы застыли, Дарья Николаевна? — совсем другим, уже не как добрый дядюшка, а жёстким и холодным тоном сказал граф Апраксин. — Вы же с таким упоением мне рассказывали про этот артефакт. Вот он — перед вами.

Я вдруг поняла, что ноги у меня ослабли, а сердце вдруг остановилось, всего на долю мгновения, а потом как будто огнём плеснуло, сначала в голову, потом в сердце, и оно застучало, застучало, разнося этот огонь по всему телу.

И страх ушёл, и даже стал как-то весело, и я смотрела на этот страшный артефакт, который напоминал большое кольцо, похожее на эллипсоидный бублик. Внутри него проносились потоки светлого и чёрного цвета, а посередине стоял … саркофаг. И в нём кто-то лежал.

— Так это вы сделали этот артефакт? — спросила я, чувствуя, что у меня пересохло в горле, и звук голоса получился какой-то скрипящий.

Апраксин хрипло расхохотался.

— Нет, конечно. Тот, кто его сделал, был гением. Я же просто тот, кто понял, на чём держится власть в Империи и, как не допустить, чтобы магия окончательно исчезла — растворившись в черни или в тех, кто недостоин обладать Божьей искрой.

Чем больше граф Апраксин говорил, тем больше я понимала, что он безумен. Это была какая-то странная теория исключительности — превосходство одних над другими. Только безумец может считать, что в этой жизни существует превосходство расы или способностей; только безумец может решать, кому жить, а кому медленно умирать.

— Почему вы решили, что имеете право определять, кто достоин, а кто нет? И решать кому жить, а кому нет?

— Не преувеличивайте, Дарья Николаевна, — сказал Апраксин. — Гибель одного огнедержца раз в десять-пятнадцать лет — лишь малая плата за то, что вся Империя обладает магией. Посмотрите на Европу — скоро у них вообще не останется магов, одни шарлатаны. И если наши маги живут по двести пятьдесят лет, и даже люди, не обладающие магией, доживают до ста-ста двадцати, то в Европе такого нет, там умирают, едва добравшись до восьмидесяти. Поэтому всё, что я делаю, — это ради сохранения магии для Отчизны.

— А Императора вы тоже ради величия Отчизны взорвали?

— Я был вынужден. Он узнал про артефакт и хотел от него избавиться, а виной всему вы, Дарья Николаевна.

Я удивлённо взглянула на Апраксина, уже и виноватую нашёл.

Но ему мои взгляды были не нужны, он продолжал упоённо рассказывать о правоте своего «святого дела»:

—Вы виноваты, потому что, пока не было надежды на возрождение рода Пожарских, этот артефакт был нужен, и у меня была договорённость с Его императорским Величеством, что он его не трогает. Но как только вы появились — сразу пошли разговоры, что род наберёт силу. Поэтому Его Величество решил, что артефакт должен быть уничтожен.

И вдруг губы у Апраксина затряслись, и почти что выкрикнул:

—А это моё детище! Я не позволю!

Я поняла, что дела мои плохи. Пока я жива — я всегда буду угрозой для затеи графа Апраксина.

— И что теперь будет со мной? — спросила я, чувствуя, как сила разливается. Готовая в любую секунду нанести удар.

— Я, Дарья Николаевна, с детьми не воюю, но лучше бы вам было оставаться у Алабиных. И даже сейчас я вам предлагаю такой вариант: подрастёте, выйдете замуж...

Я усмехнулась:

— И за кого? Уже и жениха мне подобрали?

— В вашей ситуации, Дарья Николаевна, возможно только одно: вы должны родить ребёнка от ледовея, причём в законном браке. Только так работает эта схема.

«Ах ты ж старый пень,» — подумала я — и вдруг почувствовала, что не могу удержать магию, которая всё быстрее и быстрее струилась по каналам. Похоже, Апраксин не ожидал, что она здесь будет работать. Но мне как будто кто-то помог, неужели? И я бросила взгляд на саркофаг.

Возможно ли такое, что человек, который там находится, — не просто тело? Что он чувствует, понимает? В голове у меня родился образ, будто кто-то передал, что того, кто лежит в саркофаге, уже не вытащить. Но подарить ему последнюю милость — раствориться в родной стихии — я могла.

Но сначала я ударила по Апраксину. Выбора у меня не было, будь в руках хоть полено, я бы, конечно, сохранила ему жизнь, чтобы допросить, чтобы отдать цесаревичу. Но у меня были только голые руки и моя магия. А пламя огнедержца не признаёт полумер, поэтому Апраксин осыпался пеплом у моих ног.

А потом я отошла к двери, вызвала пламя и дала ему приказ уничтожить здесь всё. Было очень жарко. Мне казалось, что у меня горят волосы и плавится одежда. Но я стояла и смотрела, как пламя справляется с редкостной гадостью, изобретённой людьми. И когда ничего не осталось, я забрала огонь обратно и вышла, прикрыв дверь.

Осмотрела себя с удивлением увидев, что цела, и я. и одежда. Постаралась сосредоточиться, чтобы вспомнить, как пройти обратно, крови Владимира во мне не было, и знание расположения этих лабиринтов мне было недоступно. И поэтому я всё же свернула не туда. Но, поплутав немного, я вернулась во дворец, и зашла в кабинет Апраксина, решив обыскать его стол.

Видимо во мне бурлил адреналин, густо замешанный на магии пламени, потому что, я отдавала себе отчёт в том, что только что уничтожила самое гадкое в этом мире зло, но в то же время пламя забрало и людей.

Был ли это подростковый максимализм, который неожиданно во мне проявился в силу возраста, или наоборот взрослое понимание необходимых жертв, а только спокойствие, граничащее с хладнокровием, с которым я вернулась в кабинет Апраксина, удивляло меня.

Мозг фиксировал написанное в документах, и я откладывала то, что мне казалось важным. А потом в закрытом на замок ящике, который мне удалось вскрыть при помощи ножа для бумаги, я нашла дневник.

И только я решила, что нашла что-то стоящее, как дверь распахнулась и вошёл граф Алексей Иванович Алабин.