Глава 37

Данте

Его мир потемнел в тот день, когда в теле пятнадцатилетнего парня не осталось ни единой целой косточки. Тогда пришли Тени — и заслонили собой даже тусклое солнце их мира.

Отец, Тёмный Царь проклятых земель, всегда обожал ставить опыты на своих детях. Но Данте он выделял особенно. Тени любили мальчика. У него был дар — они слушались его куда охотнее, чем самого повелителя. Этот дар и стал его проклятием. Данте оказался не просто сыном царя, а его главным оружием.

С того дня, как чёрная копоть затянула часть деревянных домов и просочилась в царский терем, унося за собой свет и людей, Данте перестал видеть мир, каким он был прежде. Всё слилось в тёмную массу грязных мыслей и страха.

Солнечный свет больше не имел для юноши значения. Теперь вместо лучей светились лишь человеческие души. Но мир медленно умирал, и души чернели вместе с ним, унося с собой последние осколки радости. Тогда Царь поднял армию и порвал полотно миров, точнее, заставил Данте это сделать. Тени всегда просочатся куда захотят, даже в другой мир, где солнце ярче и смех громче.

С тех пор прошли годы. Казалось, это было так давно, что можно было бы и забыть. Если бы не одно «но».

Новый мир, куда его перебросила воля царя, подарил чуть больше света, но так и не осветил душу молодого мужчины. В мире стихий теней стало даже больше, чем прежде в его. Простой радости хватало, чтобы держать черноту и грусть под половицей, но она всегда держалась Данте. Вечные спутники, которые издевались ночами и дарили неведомое могущество.

В новом мире, где оставил его царь, Данте всё так же видел души людей — их свет и тьму. С годами он научился не вмешиваться. Не спасать и не уводить темноту подальше, спасая чужое счастье. Не сразу, но мужчина внутри обледенел, и даже детский плачь не пробирался сквозь этот лёд.

Родной мир для него давно стал чёрной пустыней, безнадёжно утерянной. Новый же оказался серым, вязким, словно болотная топь. Он не давал ни утонуть, ни выбраться, удерживая внутри. Так он бы и жил, блуждая во тьму и следя, чтобы сородичи или другие иные не трогали полотно миров. Всем хватило одной войны, чтобы навсегда уяснить: любое вмешательство оборачивается болью. Хорошо, что у людей крепкая память. Они не забывают. Данте хранил мир, пока сам умирал изнутри, но всё изменила Она! Как непослушный вихрь чуть его не снесла и не растворила в себе!

— Брат! Мне нужно с тобой поговорить! — Голос сестры вырвал мужчину из тягучих мыслей.

Тисара была сестрой-близнецом, но упрямо пряталась за мороком, не желая адаптироваться в новом мире.

Вот и сейчас без спроса плюхнулась на широкую кровать, превратившись в худенькую девчонку лет четырнадцати. Словно весь мир вертелся вокруг неё одной.

Данте поморщился от её театральной выходки. Не отвечая, развернулся к резному шкафу, тянувшемуся вдоль всей стены, и вытащил чёрную рубашку свободного покроя с грубым шнурком вместо воротника.

На бёдрах всё ещё болталось широкое полотенце. Мужчина неторопливо достал удобные штаны и ушёл в ванную переодеваться.

Вернулся быстро.

— Говори уже, раз уж вломилась без спроса, — бросил, пятернёй расчёсывая мокрые волосы.

В голосе ни тени участия, только раздражение.

Тисара была для него единственной по-настоящему близким человеком. Брат и сестра. Близнецы. Но оба слишком хорошо понимали — эта связь давно изжила себя. Они устали друг от друга за двести лет.

Слишком много боли, слишком много подавленных эмоций. И чем дольше пытались держаться рядом, тем сильнее раздражались.

— Мне не нравится, что ты, как щенок, бегаешь за этой пустышкой! — С вызовом бросила Тисара, указывая острым подбородком на распахнутое окно. — У нас была нормальная, размеренная жизнь. Пока тебя не переклинило! — Она постучала пальцем по виску, но Данте и без того понял намёк.

С улицы в комнату затянуло густой аромат тёплого сезона. Зрелый, манящий, он будто нарочно царапал старые воспоминания.

Запах напоминал спелые персики из его мира — того, что существовал до того, как почернел и утратил всё живое.

— Тисара, ты не обязана следовать за мной… — Тихо сказал Данте, подходя к окну. — Можешь, наконец, начать жить для себя. Может, даже попробуешь снять морок и показаться миру… Не думала влюбиться?

Он пожал плечами, словно это не имело особого значения, и облокотился на подоконник. Вдохнул глубже, позволяя аромату спелых персиков заполнить лёгкие. Этот запах всегда напоминал о доме. О том доме, которого больше нет.

На зелёной лужайке, сидя спиной к дому, скрестив ноги, находилась Наташа. Иномирянка. Его свет. Данте следил за ней, не отводя очень внимательно, будто боялся моргнуть и потерять эту хрупкую девушку. Он даже не заметил, как с ним поравнялась Тисара. Она подошла вплотную и тоже взглянула в окно.

— Скажи на милость, зачем мне кому-то показывать своё настоящее лицо? Что это мне даст? Счастье? Или, может быть, я стану такой же слепой, как ты сейчас? А любовь сам помнишь, чем заканчивается… — Её голос был холодным, но в нём дрожала старая обида.

Она точно знала, куда ударить, чтобы по-настоящему болело.

В отличие от Данте, Тисара любила свой мир. Любила его больную, изломанную красоту. И теперь, оказавшись здесь, в чужом мире, она чувствовала себя выброшенной за борт.

Отец отправил её следом за братом, как ненужный чемодан, и привычные игры потеряли смысл. Здесь не было армии поклонников, не было интриг, и местные жители не велись на её внушение так, как она привыкла.

— Мне кажется, я наконец-то прозрел, Тисара, — Усмехнулся Данте. Воспоминание скользнуло под кожей — тот самый первый день, когда он увидел Наташу в холле Академии. Полуголую, испуганную, сияющую ярче солнца.

Тогда он даже поморщился от её сияния. Голова закружилась, мысли спутались, а где-то глубоко внутри, там, где он уже давно ничего не чувствовал, что-то дрогнуло. Будто снова стал подростком.

Ему понадобилось несколько дней наблюдений, чтобы убедиться: в теле Каталины поселилась новая душа — чистая и яркая. Настолько яркая, что хотелось сгореть в этом свете дотла.

Она согревала всё вокруг — её тепло разливалось мягкой волной, ощущаясь даже на сотни метров.

Данте нисколько не удивился, увидев рядом с ней лысого громилу. Это казалось вполне закономерным. Он и сам был бы готов пасть перед ней на колени, если бы знал, что это вызовет на её лице ту самую нежную улыбку. Улыбку, которой она так щедро одаривала своего помощника… но никогда — его.

Каталина, завершив свои дела, собрала старые артефакты, прижала их к груди и легко, летящей походкой направилась к водоему. На ней было полупрозрачное платье до пят, разрезы по бокам доходили до самой талии — смелее наряда он ещё не видел. Данте прищурился, сдерживая кривую ухмылку. Что она задумала в таком виде? Очередная причуда?

— Прозрел? Из-за вот этой?.. — Ядовито прошипела Тисара, снова некрасиво ткнув пальцем в сторону девушки.

Глаза её метали искры, но Данте не повернул к ней головы. Его взгляд был прикован к Каталине.

Луна не до конца освещала землю, и воображение само дорисовывало самые соблазнительные образы девушки в мокром платье. Когда Каталина аккуратно сложила артефакты на берегу и вошла в воду, казалось, что своим светом поглотит даже луну.

Для Данте она стала солнцем и луной одновременно. Запахом дома, которого больше не существовало, но который всё ещё жил в его памяти. Она пахла спелым персиком.

Каждый его шаг к иномирянке казался непривычно неловким. Возможно, всё дело в том, что раньше он не знал, что такое — влюбляться? Само это слово казалось ему чем-то чуждым, слишком сложным и ненужным.

Женщины… Да, они бывали в его жизни. Редко. И после каждой внутри становилось только холоднее. Ласка для него была роскошью, без которой он научился выживать. Давным-давно.

А сейчас? Сейчас он жадно ловил каждый изгиб её гибкого тела, каждую улыбку мягких губ. Жаль только, что всё это — не для него.

— Данте! Очнись уже! — Тисара зло ткнула его локтем под рёбра. — Тебя, похоже, одурманили, или ты окончательно спятил на старости лет?! Тебе самому не надоело на этот цирк глазеть? О, посмотри! Эти опять вьются вокруг воды… Фу, мерзость!

— Кто? Кикиморы? — Не сразу сообразил Данте.

Он даже задержал дыхание, наблюдая за тем, что происходило у воды.

Зелёная нечисть снова промышляла кражей. Две кикиморы ползли в воде следом за Каталиной, в то время как ещё две пытались стащить оставленные на берегу артефакты. В спешке они запнулись о корягу и с грохотом рухнули.

Каталина, разумеется, всё увидела. В тот же миг кикиморы попали под прицельный удар — прозрачный водяной жгут метнулся к ним, обвивая тонкие ножки и намертво пригвождая их к земле.

Девушка что-то резко выкрикнула, вернула свои вещи, а напоследок выдернула ракушку из спутанных волос одной из воровок и с гордым видом водрузила её себе на голову.

После этого она ещё долго крутилась на месте, что-то объясняя своей строптивой компании, энергично размахивая руками.

Данте не выдержал и расхохотался. Уже не первый день он наблюдает, как иномирянка пытается наставить нечисть на путь истинный. Сердится, бурчит что-то неразборчивое себе под нос, а потом с обречённым вздохом откладывает уроки до следующего раза.

— Знаешь, что значит «клептоманки»? — Неожиданно спросил он у сестры.

Ему уже не хотелось спорить, выслушивать упрёки или доказывать что-то Тисаре. Сейчас он хотел только одного — смеяться и смотреть, как его маленькое солнце, пахнущее персиками, опять затевает свою безнадёжную битву с кикиморами.

— Кажется, это что-то вроде вора, только без выбора, — Задумчиво протянула Тисара, и уголок её губ всё-таки дрогнул. Похоже, его солнце начинало нравиться и сестре. Может, они действительно когда-нибудь подружатся? — Но это всё равно не отменяет того факта, что ты дурак! И я хочу в столицу!

Тисара развернулась и ушла, не прощаясь.

— А я хочу впервые узнать, как это — когда тебя любят... — Тихо бросил ей в спину Данте.

У близнецов никогда не было материнской ласки. Да и детства, по сути, тоже. Как только наследники Тёмного Царя появились на свет, матери дали выбор: либо она уходит в тот же день, куда глаза глядят, либо остаётся… чтобы рожать ещё.

Женщина не раздумывала. В тот же вечер исчезла из терема. Первая беременность вытянула из неё всё, и думать о новых детях было невозможно.