Глава 27. Лодочка и платочек

Стрижак тряс бестолкового парня за ворот драной рубахи, тот мотал руками, как ярмарочный скоморох.

– Ну, что передать велено? Давай вспоминай!

Парень морщился, кусал обветренные губы.

– Ну, тогось… Этот, здоровый, ушёл по реке. Вот, – выдал он наконец.

– Горыня? Звали так его?

Парень пожал плечами, потом неуверенно кивнул.

– Это… мне б денежку… награду. Здоровый обещался.

– За что ж тебе награду, если ты не помнишь, что передать велено?

Лицо у парня сморщилось, вот-вот заплачет.

– Ну… уплыл он. По реке…

– С купцом? – подсказал Стрижак.

Лицо парня озарилось, он радостно закивал.

– Куда они пошли? Вверх по течению, вниз?

Вопрос ввёл парня в ступор. Он моргал глазами, и по оттопыренной губе потекла густая струйка слюны.

Стрижак в досаде стукнул себя по бедру кулаком, хотелось вдарить по глупой башке дурня, но что с убогого взять? Он справился с раздражением и тихо и даже ласково спросил:

– Вспоминай, что тот здоровый парень тебе сказал? Купец пошёл по реке куда?..

– До белого камня… – пробормотал дурачок.

Стрижак вынул из кошеля на поясе медный резанчик и кинул парню. Итак, купец до волока отправился. Понятно, с товарами на юг пойдёт или по дороге всё хазареям скопом продаст.

– Сколько лодок у него? – спросил он.

Но парень и двух слов-то запомнить не мог, а уж считать и подавно не умел. Ещё через какое-то время он неуверенно показал три пальца.

Стрижак отпустил бедолагу и задумался. Три лодки – маловато для дальнего похода. В такой путь дружину берут для защиты от разбойников. Значит, не пойдёт на юг или пойдёт, но не сразу, где-то ещё лодьи у него стоят или сам к другому каравану пристроится. А значит, догонять его сейчас надо. Не доходя до Белых камней, река Додола на три русла делится и каждое в свою сторону течёт. Ищи его потом.

Он оглянулся на островерхие кровли детинца. Не спешит Турила. А может, ещё не дошло до него послание. Разговор с дурачком на пристани явно показал, что не все люди в Семидоле обладают острым умом. Он прошёл немного, углядел лодку, не слишком большую, вполне одному управиться можно. Сунул руку в карман, вытащил, не глядя, горсть монет, пихнул в руки двум холопам, что на пристане тюки с товаром складывали.

– Лодку беру, вот плата. Не спрашиваю чья, сами хозяину скажете, что боярин Стрижак на время взял. Если урон причиню, пусть в детинец придет за возмещением убытка. Ясно?

Холопы закивали. Стрижак размотал верёвку, прыгнул в лодку, посмотрел на лежащую на дне мачту и свёрнутый парус, взял весло, оттолкнулся от пристани.

Холопы смотрели, как он прилаживает вёсла в уключины, переглянулись.

– Сказать, что там мачта треснута? – спросил один.

Второй посмотрел на горсть монет в руке и покачал головой.

– Сам разберётся, а то щас вернём его и денежки тю-тю. Заберёт же. Пущай плывёт. – Он широко улыбнулся щербатым ртом.

Второй захихикал и тут же схватил приятеля за руку с монетами. Они посмотрели друг на друга и быстро пошли подальше от пристани, так и не расцепляя рук, опасаясь, как бы кто не вздумал себе лишку за пазуху пихнуть.

***

Будивой держал кобылу обеими руками за морду и рассматривал. Глаза не обманывали, но ум не вёрил. Вот же небольшое пятнышко на лбу в виде птички с распахнутыми крыльями. И рыжие пятна на крупе, точь-в-точь, как на той лошадке, с которой Умила в его семью вошла. Любила жена покойная её, Чубарку свою, и Будивой любил. Ласковая была лошадка, но резвая.

– Э-эй! – к ним быстро шёл плечистый муж в распахнутой свите, от которого за версту разило убоиной. – Тебе чего, дядька?

– У меня таких братанычей нет, – сухо ответил Будивой. – Откуда лошадь у тебя моя?

– Так-то и твоя? – усмехнулся забойщик скотины.

– Моя, – Будивоя размеры и угрожающий вид мужика не испугали, он чувствовал в себе необычайную силу и лихость схватиться со всем миром, если придётся. – Краденую лошадь тебе привели. А может, ты и соучастник?

В глазах забойщика мелькнуло сомнение. Если лошадь краденая, можно и под судилище угодить. Хотя с него какой спрос – ему привели, заплатили, и все дела.

– А чем докажешь? – хмуро спросил он. – На ней что написано? Видок у тебя есть?

– Вот дочь моя со мной, она подтвердит.

Елеся с готовностью кивнула.

– Хе! Девка! Да ещё и дочь! Она скажет, что и конь твой, и всё что тут тоже, – забойщик обвёл руками вокруг.

– Да как ты смеешь? – Елеся топнула ногой. – Я сроду лжи не говорила!

Она нервно сдернула платок, яркие блики от шёлковой вышивки ударили по глазам и Будивою, и забойщику.

Будивой ахнул:

– Платочек-то знакомый какой!

Елеся глянула и поняла, что в темноте схватила не свой, а материн платок. Вернее, то Милавин платок, который мать у неё забрала и носила не снимая, и чтобы падчерицу уязвить, и чтоб скорее он протёрся да в негодность пришёл. Правда, как ни старалась, платок всё как новенький был.

Чубарка зафыркала, потянулась к платку, чуткие ноздри заходили, копыта зацокали. Она тоже его признала!

У Будивоя аж слеза на глаза навернулась.

Забойщик нетерпеливо рыкнул:

– Так, кончай базар разводить. Вон солнце встало, и дело стоит. Мне за эту клячу заплатили. Мне её шкуру заказчице отдать нужно вскорости на выделку кожемякам. Так что… – он потянулся к лошади.

Чубарка скосила лиловый глаз, тряхнула гривой и почти нежно ткнулась мордой в руку забойщика.

– Хруп!

Тот отдернул руку и мгновение смотрел на ладонь, где явно не хватало пальцев. Из обрубков хлынула кровь, и раздался истошный вопль.

Чубарка брезгливо шлёпнула губами, и на землю, щедро устланную навозом, упали кровавые куски плоти. Будивой замер. За увечье виру платить придётся. Как же так-то, Чубарушка!

Забойщик сунул искалеченную руку подмышку, а второй рукой потянул из-за голенища огромный тесак. Будивой раскинул руки, загораживая собой дочь. Но детину с красным от боли и ярости лицом интересовала только лошадь. Убить подлую тварь!

– Чубарушка, – прошептала Елеся, – беги, родная, убьёт ведь.

Кобылка тонко заржала, и в этом ржании всем послышался едкий смех. Она вытянула шею, потянулась к Елесе, выхватила зубами из её рук платок и помчалась по двору, раскидывая землю копытами. Золотисто-рыжая грива и платок летели за ней знаменем.

– Держите! Хватайте! – вопил забойщик.

Чубарка сделала по двору круга три, раскидав и потоптав тех, кто по дурости кинулся ей наперерез.

– Ворота, ворота закройте! – не унимался забойщик.

Но ворота Чубарку не заинтересовали, она остановилась на миг, ударила правым копытом по земле, тряхнула головой и ринулась прямо на забор.

Елеся прижала руки ко рту, Будивой рот, наоборот, раскрыл. Все во дворе застыли, когда лошадь взмыла в воздух и легко перемахнула через преграду в полтора человеческих роста, даже не подгибая ног.

Будивой опомнился первым, схватил Елесю за руку, потащил на улицу, и вскоре гнал повозку вслед убегающей Чубарке.

– Батюшка! – Елеся держалась за него и то и дело вскрикивала, опасаясь вывалиться. – Вон она, вон!

Действительно, вскоре они почти догнали Чубарку. Та остановилась у берега, который в этом месте был крут, и подошла к самому краю.

– Чубарка! Стой! – Будивой остановился и слез на землю. – Стой, родная. Это же я. Помнишь меня?

Кобыла мотала головой, возмущённо фыркала.

– Нет? Не помнишь? А Умилу? – Будивой посмотрел на платок, что так и свисал изо рта лошади. – Но уж Милаву-то должна. Милава, – повторил он.

– Ой, батюшка, – Елеся всплеснула руками. – Милаву-то искать надо, её ж купец увез.

Будивой взялся за лоб руками. Огляделся. Как пелена спала с глаз. Последние годы как во сне жил. Будто мороком схваченный.

– Найдём Милаву, – сказал он сурово. – Найдём, дочка. Не бывать такому, чтоб Будивой такое кому-то с рук спустил. Я хоть роду не знатного, но пращуры мои испокон веков на этой земле жили и заветы богов блюли. Найду и правду, и управу.

– Да где ж её искать теперь? И как? – Елеся вздохнула. – Хорошо хоть Чубарку спасти успели, а то бы совсем горе-горькое.

Кобылка прядала ушами, словно прислушиваясь к их речам, а потом вскинула голову, ударила по земле копытами, оттолкнулась и спрыгнула с обрыва.

Будивой с Елеся даже ахнуть не успели. Через мгновение раздался громкий плеск. Они подбежали к краю и увидели, что лошадь резво плывёт к другому берегу.

– Вот же шальная, – пробормотал Будивой изумлённо.

Елеся же стояла и махала ей рукой. Она поняла, куда отправилась Чубарка.