Глава 31

Утром после завтрака первым делом заглянула к нашему больному. Больной спокойно спал и выглядел во сне совершенно безмятежным.

Эмма Готлибовна пояснила, что в гостиную поставила артефакт “Здоровый сон” — самое то для больных и истощённых. В полдень отключат, накормят, напоят и снова включат. Здоровому человеку с такого артефакта просто хорошие сны, а тем, кому требуется восстановление — как раз оно и будет. И без лишних нервов. Всё равно ему сейчас нервничать нельзя, мало того, что бесполезно, ещё и вредно.

Убедившись, что князем всё в порядке — насколько это возможно — стали собираться по деревням.

Поверенный уверял, что нужно будет просто объехать деревенских старост, внимательно их выслушать, заверить, что сделаем всё возможное — и в обмен на обещания собрать с них подписи, что претензий к управлению графством они не имеют и всем довольны. Ехать предполагалось с Аристархом Львовичем, Яковом Иммануиловичем и Катти.

Аристарх Львович — потому что управляющего все знают.

Яков Иммануилович — потому что поверенный и сможет сразу всё оформить.

Катти — чтобы соблюсти приличия.

Ехать опять предстояло двуколкой и бронемедведем. Предполагалось, что на обратной дороге управляющий отвезёт поверенного в город, где они договорятся о моих завтрашних визитах. А я с Катти вернусь домой на Потапыче — и прилично, и безопасно.

По плану первой была Отрадная, второй Свислочь и на финал — Малые Буки. От них что до Пжыслова, что до особняка было по прямой, просто в разные стороны.

Отрадная встретила нас настороженной тишиной. Иногда на окнах задёргивались занавески, иногда наоборот, отдёргивались, пропуская чьи-то любопытные взгляды.

На улицах же людей не было. Не было и собак, их зачем-то загнали во дворы, а то и вовсе в будки.

Аристарх Львович уверенно правил двуколку к дому деревенского старосты, Потапыч неспешно шёл следом. Дом старосты опознавался сразу — видный, красивый, в два этажа, и даже с балкончиком — смотрелся дом ну чисто как картинка из рекламы. “До чего хороша загородная жизнь!”, можно было бы подписать кадр с домом старосты.

Перед открытыми воротами стоял сам староста — в белых льняных штанах, белой рубашке, подпоясанный красным кушаком и в суконном красном полупиджаке-полупальто. Староста был в годах, но всё ещё могуч и крепок. И не лишён смекалки — вышел встречать больших людей сам лично, во всём красивом.

Откуда сбоку из-за ворот вышмыгнула неприметная старушка, прижимая к себе чёрную курицу. Я бы и внимания не обратила, но на фоне всеобщего безлюдья бабка привлекала внимание. Курица, опять же, голосила и норовила вырваться, но её цепко держала старушка.

Аристарх Львович затормозил и остановил двуколку. Потапыч сделал ещё пару шагов вперёд и уже почти остановился, как произошло неожиданное никем событие.

Старушка что-то пробормотала, и вдруг с силой метнула в меня курицу!

Курица этого тоже не ожидала, так что даже крылья толком раскинуть не успела, так летела чёрным пернатым шаром мне в лицо.

Потапыча покойная графиня Анна делала на совесть. Аристарх Львович говорил, что и охранные программы, и артефакты — всё встроено уже. Но это я вспомнила позже.

А прямо сейчас я вцепилась в своё кресло-седло обеими руками, потому что Потапыч приподнялся на задних лапах и передней отбил летящую в меня курицу в сторону, после чего снова опустился на четыре лапы и настороженно замер, кося глазами на бабку.

Курица, внезапно сменившая траекторию полёта, сначала шмякнулась на колени к Якову Иммануиловичу, а после, нагадив тому на брюки, и рассыпав горсть чёрных перьев, с громким кудахтаньем соскочила на дорогу. Там с независимым видом, как будто для того всё и делалось, начала степенно рыться в пыли, периодически потряхивая головой.

Первым отмер староста.

— Ну Семёновна, ну итить твою налево, а! Ну просили ж тебя по-хорошему, ну что ты будешь делать!, — зычно заголосил он.

Бабка, до этой внезапной речи вперившаяся в курицу, отмерла, всплеснула руками и неожиданно громким низким голосом ответила:

— Ишь ты какой! Да ты спасибо мне должен сказать, и всей-то Отрадной мне в ножки кланяться! Так бы и сидели, и боялись, и не знали бы! А так — нет средства вернее, чем чёрная курица! Я ж не твою, я ж свою не пожалела!

— Да уж разобрались бы и без этого твоего…выступления!, — начал было заводиться староста, но бабка его перебила.

— От, видишь, не жруть! Не жруть оне её!

Я, конечно, всё ещё не прочитала справочник по этикету, и даже пересланные нашей с Лизонькой маменькой “Правила хорошей жены” не открывала, но! Что-то сильно я сомневаюсь, чтобы по этикету при первой встрече графини с жителями деревни было бы положено кинуть курицей в графиню, а та бы непременно её прям сырой сожрала.

Представила себе на минутку, как слезаю с Потапыча, и, встав на карачки, напрыгиваю на курицу, чтобы впиться ей в шею зубами прямо сквозь перья.

Аж головой помотала, отгоняя непрошеное видение.

— И собака не воеть!, — продолжила бабка.

— Так заперли ж их всех, чтоб если что, конфузу б не вышло!, — удивился староста.

— А вот и не всех!, — бабка скрутила фигу и показала её старосте, — выкуся, моя-то Детка со мной!

На этих словах старуха нырнула второй рукой куда-то себе за пазуху и вытащила оттуда нечто. Нечто было мелким, лупоглазым, отчаянно трясущимся, зато с огромными ушами. На ушах торчали клочья шерсти. В моей прошлой жизни подобную насмешку над собакой называли чихуахуа. Собачонка тут же разразилась мелким тявканьем, но старуха была права — выть собака не выла.

— Так, — отмер Аристарх Львович, — уважаемый Богдан Акимович, подскажите, что здесь происходит?