Хозяйка старого поместья

Оглавление

Ольга ИконниковаХозяйка старого поместья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Эпилог (спустя шесть лет)

Конец

Глава 1

– Вы предлагаете мне свою дочь, господин барон? – граф де Валенсо рассмеялся.

Он смеялся надо мной. Над нами с отцом. И от этого хрипловатого смеха мне стало не по себе. Зачем мы вообще приехали сюда? Зачем папенька пошел на такое унижение?

Мои щеки запылали от стыда. Но я хотя бы сидела в карете, и граф не мог видеть моего покрасневшего лица. А отец стоял там, перед ним!

Они разговаривали в нескольких шагах от нашего старенького экипажа, и мне было слышно каждое слово. А в щель меж оконными занавесками было видно лицо его сиятельства – холодное, мрачное – его выражение не менялось, даже когда граф смеялся. И этому человеку отец хотел отдать меня в жены? При одной только этой мысли я почувствовала себя нехорошо.

– Именно так, ваше сиятельство, – подтвердил отец.

– Правильно ли я понял, – решил уточнить де Валенсо, – что речь идет о вашей старшей дочери Альмире?

– Да, – снова кивнул отец. – Моя младшая дочь еще слишком юна, чтобы выходить замуж.

– О той самой мадемуазель Альмире, имя которой сейчас на устах у всех сплетников нашего графства? – продолжил свой допрос хозяин, не обратив никакого внимания на слова о моей сестре. – Простите, ваша милость, но мне кажется, что вы пытаетесь подсунуть мне порченый товар.

Мне захотелось подбежать к ним, схватить отца за руку, усадить его в карету и уехать прочь, чтобы не слышать более оскорблений этого человека. Как он смел говорить обо мне подобным образом? И даже если от моей репутации за этот месяц не осталось почти ничего, разве мог настоящий дворянин отзываться столь пренебрежительно о девушке, с которой он даже не был знаком.

– Это не так, ваше сиятельство, – возразил отец. – Альмира – хорошая девушка, а всё, что говорят о ней, неправда.

Отец был уже немолод, и мне даже представить было трудно, каково ему было выслушивать всё это в столь почтенном возрасте?

– Вот как? – граф хмыкнул. – И почему я должен вам верить? И даже если я на мгновение допущу, что злые языки лгут, с какой стати среди всех девиц нашей провинции я должен выбрать на роль своей жены именно вашу дочь?

– Я дам за ней хорошее приданое, ваше сиятельство. Вам хватит его, чтобы восстановить вашу усадьбу, дабы славное имя де Валенсо обрело прежний блеск.

Я сжала кулаки так, что у меня побелели костяшки пальцев. Слышать это было ужасно. Я чувствовала себя лошадью или охотничьей собакой, которую пытались продать на любых условиях – потому что ярмарка закончилась, а покупателей на нее не нашлось.

– К тому же, – добавил отец, – моя дочь красива и добра, и вы никогда не пожалеете, что взяли ее себе в жены.

– Красива? – снова не поверил граф. – Так что же вы держите ее внутри экипажа? Пусть она выйдет, дабы я сам мог оценить товар.

Он уже второй раз назвал меня товаром! Неужели отец стерпит и это?

– Альмира, доченька, подойди к нам!

Значит, стерпел, не возмутился. А теперь и меня призывает сделать то же самое. Но я не собираюсь молчать!

Я выскочила из кареты, намереваясь сказать его сиятельству всё, что думаю о его благородстве! Но стоило мне увидеть взгляд отца, и его трясущиеся руки, который он прятал от собеседника за спиной, чтобы не показать свою немощь, как мой воинственный настрой пропал без следа.

Что меня ждет, если я не стану графиней де Валенсо? Позорное одиночество и осуждение общества? А если я попытаюсь ответить на клевету и скажу правду – то и обвинение в колдовстве! Этого отец не переживет! Он потому и поступился своей гордостью – чтобы меня защитить, пусть даже и такой ценой.

И потому, когда я встала рядом с отцом, то не произнесла ни слова, малодушно позволяя графу разглядывать меня.

– Она и в самом деле недурна, – наконец, признал он. – Вот только всё портит рыжий цвет волос. Быть может, она у вас еще и ведьма?

Я вздрогнула и тяжело задышала, из последних сил пытаясь сдержать так и рвавшиеся наружу слова, которые этому наглецу уж точно бы не понравились.

– Все ведьмы давно истреблены инквизицией, – напомнил отец.

– Не стану с вами спорить, сударь, – пожал плечами граф. – А теперь, простите, но у меня есть другие дела. Мне искренне жаль, что вы зря проделали такой путь.

Он побрезговал мной! Не согласился взять даже с такой доплатой!

Плечи отца опустились, а кровь отлила от лица, сделав щеки почти белыми. Я подхватила его под руку и повела к карете. Без моей помощи идти он уже не мог.

Я помогала отцу сесть в экипаж, когда услышала пронзительный детский голос:

– Мама! Мама! Мамочка!

Я обернулась – с высокого крыльца сбегала к нам девочка лет пяти-шести. Я не разглядела ее лица, не заметила, во что она была одета. Потому что мой взгляд был прикован к ее волосам. Она была такой же ярко-рыжей, как и я!

А во взгляде графа впервые появилось нечто похожее на смятение. Он попытался подхватить ребенка на руки, но она вырвалась и подбежала ко мне. Она какое-то время смотрела мне прямо в глаза, а потом обхватила меня, зарылась лицом в мою пышную юбку и заплакала.

Мне показалось, или темные глаза графа странно блеснули? Впрочем, он быстро пришел в себя и коротко бросил моему отцу:

– Поздравляю вас, сударь! Вы всё-таки купили для вашей дочери титул графини!

Глава 2

– Я не знала, что у него есть дочь, – сказала я, когда молчание стало просто невыносимым.

Мы уже ехали домой, но оба так стыдились недавней сцены, что боялись посмотреть друг другу в глаза. Отец сидел, отвернувшись, буравя взглядом давно знакомый пейзаж за окном.

– Я тоже этого не знал. Прежде он никогда не привозил ее сюда.

– А что случилось с его первой женой? – спросила я.

– Она умерла, когда пыталась разрешиться от бремени, – отец чуть покраснел. – Должно быть, это случилось уже при вторых родах – ребенок, мальчик, тоже умер. Говорят, граф тогда сильно печалился. Он долго ждал появления наследника.

Некоторое время мы снова молчали, но потом я вернулась к обсуждению темы, которая так сильно меня волновала. Я еще надеялась, что отец прислушается к голосу разума и не станет настаивать, чтобы я стала женой де Валенсо.

– Папенька, мы не должны были к нему ездить! Разве вы не видите, какой он? Он презирает нас и никогда не сможет меня уважать. И разве подобный брак может быть счастливым?

Но отец покачал головой и, наконец, позволил себе улыбнуться:

– Он непременно будет тебя уважать – когда узнает тебя получше. Пока он сам еще не понимает, какое сокровище ему досталось.

Я хотела улыбнуться ему в ответ, но вышло это у меня плохо. Папенька слишком любил меня, чтобы быть объективным.

– Он никогда не сможет забыть, что женился на мне только из-за денег.

– Не только из-за денег, – возразил отец. – Он принял такое решение, когда увидел, как отнеслась к тебе его дочь. Наверно, его первая жена была рыжей, как и ты, и девочка запомнила только цвет ее волос.

Я вздохнула. Сцена с заплаканным ребенком так и стояла у меня перед глазами.

– Ну, хорошо, – согласилась. – Он собирается жениться на мне не только потому, что ему нужны деньги, но еще и потому, что ему нужна мать для дочери, которую он, похоже, собирается оставить здесь, когда решит вернуться в столицу ко двору короля. Не так же просто он привез ее сюда именно сейчас. Но я сама ему совсем не нужна!

– Что за глупости ты говоришь, дорогая? – возмутился отец. – И даже если на первых порах в доме графа де Валенсо в тебе будет нуждаться только крохотная девочка, то разве это плохо? Позднее граф увидит, какая у тебя светлая душа и доброе сердце, и не сможет тебя не полюбить. И даже если он не возьмет тебя с собой в столицу, разве это повод для уныния? Ты же видишь, как его поместье нуждается в твердой руке и трезвом рассудке? Стань хорошей хозяйкой, и твой муж не сможет этого не оценить.

Мысль о том, что, возможно, граф де Валенсо, как и прежде, предпочтет проводить время в столице, а меня оставит здесь, показалась мне утешительной. Я не рвалась ко двору и искренне любила те места, что с детства были мне знакомы. А уж что-то, а управлять поместьем я умела – мачеха считала ниже своего достоинства заниматься хозяйственными делами, и все заботы по поддержанию запасов продовольствия, обновлению одежды и мебели и присмотру за слугами лежали на моих плечах.

– И всё-таки я предпочла бы вступить в брак по любви, – тихо сказала я.

– Девочка моя, – отец обнял меня, – и я хотел бы этого для тебя больше всего на свете. Но ты же знаешь, что о тебе сейчас говорят. И хотя сам я уверен, что ты, как и прежде, чиста и невинна, заткнуть чужие рты я не могу. Я уже слишком стар, и мне хотелось бы, чтобы рядом с тобой было надежное плечо, на которое ты могла бы опереться. Да, наверно, графа де Валенсо нельзя назвать приятным человеком, но у него есть титул, он представлен ко двору, и он сумеет защитить честь своей супруги. А значит, сплетники вынуждены будут прикусить свои злые языки.

На это мне возразить было нечего. Отец и без того за последние несколько недель натерпелся позора из-за меня. И он был единственным, кто мне верил. Остальные – в том числе и мачеха, и моя сестра – считали, что я опозорила свою семью.

Если его сиятельство не женится на мне, мне придется уйти в монастырь – а иначе местное общество затравит и меня, и моего отца. Но одно дело – преследовать девушку, за которую некому заступиться. И совсем другое – осмелиться сказать то же самое графине де Валенсо.

И я, подумав об этом, подняла голову и расправила плечи. Я должна это сделать! Не ради себя, а ради своего отца. А возможно, и ради той девочки, которая отчего-то назвала меня мамой.

Глава 3

– Не понимаю, как ты мог принять такое решение без меня? – возмущенный голос моей мачехи Эммы был слышен далеко за пределами гостиной, в которой они с отцом разговаривали. – Такое приданое – просто безумие! Эти деньги нам пригодились бы и самим. Не забывай, что у тебя есть и вторая дочь.

– Это деньги матери Альмиры, и Генриетта не имеет к ним никакого отношения, – возразил отец. – Они изначально были отложены на приданое, и я никогда не касался их.

– А как же Генриетта? – не сдавалась Эмма. – Ты хоть иногда думаешь об ее интересах?

Мне не доставляло никакого удовольствия слушать их перепалку, но так получилось, что я находилась в комнате для рукоделия еще до того, как родители пришли в гостиную, а единственная дверь из комнаты вела как раз туда, и я не смогла бы миновать их, не обозначив свое присутствие. Это следовало сделать сразу же, как только я услышала их голоса, но мне хотелось закончить вышивку. Да и разве могла я знать, что разговор коснется столь щекотливой темы.

– А может быть, тебе тоже стоило бы подумать о приданом Генриетты, – рассердился отец, – и хотя бы немного уменьшить свои траты на наряды? А эти бесконечные приемы, которые ты заставляешь меня устраивать? Ты знаешь, сколько денег на них уходит?

Мачеха любила наряжаться и заводить знакомства. Она и Генриетту чуть не каждый день таскала к кому-нибудь в гости. Наверно, будь я ее родной дочерью, она бы проделывала это и со мной.

– Не смей разговаривать со мной подобным тоном! – возмутилась она. – Если бы твоя любимая доченька вела себя подобающим образом, нам не пришлось бы сейчас приплачивать за то, чтобы хоть кто-то согласился на ней жениться.

– Эмма! – рявкнул отец.

Но мачеху было уже не остановить.

– Ты знаешь, что я права! Альмира опозорила себя, и лучшее, что мы могли сделать, это отправить ее в монастырь. Только в этом случае скандал удалось бы замять. Она бы перестала появляться в свете, и через некоторое время все забыли бы о том, что случилось. Но если она останется здесь, то общество продолжит ее обсуждать, и этот позор снова и снова будет ложиться на наше семейство. Он затронет и ни в чем не повинную Генриетту. Когда настанет время выходить замуж и ей, кто-нибудь непременно вспомнит, как недостойно вела себя ее старшая сестра. Так что было бы справедливо часть денег, доставшихся Альмире от матери, потратить на приданое на Генриетту.

– Альмира ни в чем не виновата!

– Откуда ты знаешь, дорогой? – Эмма поняла, что истерикой ничего не добьется, и сменила тактику. – Ты же знаешь пословицу про тихий омут. Я не спорю – она хорошая и неглупая девочка и не стала бы делать намеренно ничего дурного. Но она могла оступиться. Увлечься кем-то и не устоять. Девицы в ее возрасте часто совершают такие ошибки. Ты же сам слышал, что говорил барон Маруани – он встретил Альмиру ночью на дороге. И его слова подтвердила его сестра, которая была вместе с ним. Они как раз возвращались с приема у виконта Нюбурже. Твоя дочь выходила из дома в то время, когда приличные девушки должны спать в своих постелях.

– Барон Маруани – грязный сплетник, и будь я помоложе, когда у меня еще не дрожала рука, я вызвал бы его на дуэль и с удовольствием проткнул бы его мерзкое сердце.

– И тем не менее, именно барон Маруани – единственный человек, который мог бы заставить сплетников замолчать. Он приезжал сюда сегодня – как раз тогда, когда вы отправились к де Валенсо. И именно поэтому я злюсь, что ты так быстро договорился с графом. Если бы счел нужным посоветоваться со мной, я удержала бы тебя от этого шага.

Зачем Маруани приезжал к нам? Мне был решительно неприятен этот человек еще до того, как он стал распространять обо мне гнусные сплетни.

– Маруани? – удивился и отец. – Как он посмел сюда явиться?

– Он приехал, чтобы сделать предложение Альмире! – торжествующе заявила мачеха. – Не правда ли, это очень благородно с его стороны?

Благородно??? Я едва не задохнулась от возмущения.

А Эмма, меж тем, продолжила:

– Он готов жениться на ней, несмотря на то что она обесчещена. И когда они поженятся, он объявит во всеуслышание, что его прежнее заявление было не более, чем ревностью влюбленного и отвергаемого поначалу мужчины. Так позор Альмиры будет полностью смыт, и общество вместо презрения станет испытывать к ней жалость.

– Именно для этого он и распустил все эти гнусные слухи, не так ли? Чтобы мы отдали ее ему в жены? Я, надеюсь, Эмма, это не подсказала ему действовать подобным образом?

– Разумеется, нет! – обиженно воскликнула мачеха. – Как ты мог такое подумать? Я воспитывала Альмиру с малых лет и всегда заботилась о ее репутации. Но будет лучше, если мы примем предложение Маруани. Он удовольствуется и половиной той суммы, которую ты пообещал графу. А его заявление о том, что он сгоряча оболгал Альмиру, позволит нам снова ходить, высоко подняв головы.

Теперь, когда у отца был выбор, я лишь надеялась, что он не поддастся на уговоры Эммы. Стать женой мерзавца Маруани было бы выше моих сил.

– Тебе не кажется, Эмма, что быть графиней куда лучше, чем баронессой?

Мачеха рассмеялась в ответ:

– Граф де Валенсо почти разорен. Что он сможет дать твоей дочери? Он промотает ее деньги так же, как промотал свои. А Маруани богат, и у Альмиры будут лучшие драгоценности и модные наряды. Подумай хорошенько, дорогой! Если ты согласишься со мной, то я готова лично съездить к де Валенсо и извиниться за то, что мы вынуждены отказаться от этого брака. Не думаю, что он сильно расстроится. Иметь жену с такой репутацией, как у Альмиры – сомнительное удовольствие.

И заявив это, она вышла из гостиной, громко хлопнув дверью.

Глава 4

С бароном Маруани мы встретились возле церкви после мессы. Я видела его и во время службы, но надеялась, что он не решится ко мне подойти. Это было мое первое появление в храме после заполонивших нашу округу сплетен обо мне, и я видела обращенные ко мне со всех сторон взгляды и слышала шепотки за спиной.

– Ты слышишь? – прошипела мачеха мне прямо в ухо. – И эти слухи не утихнут и после вашей с графом свадьбы. Если тебе на это наплевать, то подумай хотя бы о своем будущем муже. Ты хочешь взвалить на него непосильную ношу. Мужчины очень чувствительны к таким разговорам. Он никогда не сможет тебя простить.

В том, что она говорила, было здравое звено. Но де Валенсо знал, на что шел. Он уже имел сомнительное удовольствие слышать всё то, что говорилось обо мне, и если после этого он всё-таки согласился на брак со мной, то это был именно его выбор. К тому же, я надеялась, что большую часть времени он будет проводить в столице, а уж кому-кому, а парижанам было абсолютно наплевать на то, что говорилось в далекой провинции о какой-то графине.

С этой умиротворяющей мыслью я и подошла за благословением к святому отцу, и он без малейших сомнений дал мне его, чем вызвал очередной всплеск негодования среди своей паствы.

Чтобы не слышать их возмущенные пересуды, я вышла на улицу, не дождавшись Эмму и Генриетту, но сделала только хуже. Потому что как только я спустилась с крыльца, я услышала вкрадчивый голос Маруани.

– Счастлив видеть вас, мадемуазель Бушар! – он отвесил мне низкий поклон, на который я ответила скупым кивком.

Я хотела повернуть назад, но барон быстро взбежал по ступенькам и преградил мне путь.

– Давайте поговорим, мадемуазель! Я прошу всего лишь выслушать меня!

– Мне кажется, сударь, вы наговорили уже столько всего, что вряд ли сумеете сказать мне что-то новое.

– Не будь те столь строги, мадемуазель! – воскликнул он. – Тем более, что это не в ваших интересах. Чем дольше вы будете отказываться меня выслушать, тем больше внимания мы привлечем. А этого, думаю, вам совсем не хочется.

Я горько рассмеялась:

– Вы уже довольно постарались, ваша милость, и именно благодаря вам мое имя облито такой грязью, от которой мне никогда уже не отмыться. Неужели, вам этого мало?

– О, вы не справедливы ко мне, мадемуазель! – возмутился он. – Возможно, действительно я в некоторой степени стал причиной причиненных вам неудобств, но смею вас заверить – причиной невольной. Я и подумать не мог, что одно маленькое замечание, неосторожно сделанное мною, вызовет такую волну сплетен. Я всего лишь в узком кругу обмолвился, что видел вас ночью, когда возвращался из города, как эту новость подхватили и понесли по всей округе.

– Вы вовсе не видели меня ночью, сударь! Равно как и ваша сестра – не понимаю, зачем вы втянули ее в это грязное дело.

Барон невозмутимо пожал плечами:

– Возможно, я не видел вас лично. Но я точно знаю, что той ночью вы выходили из дома. Так что я не слишком отошел от истины. А вот что делали вы в столь поздний час так далеко от дома? И если вы столь мало заботитесь о своей репутации, то разве я в этом виноват? Но давайте не будем вспоминать о прошлом, дорогая Альмира! Думаю, ваша матушка уже сказала вам о моем предложении? Лучшее, что вы можете сделать, это принять его, и как можно скорей – пока я не передумал. Наш брак положит конец всем этим слухам, и ваша репутация будет отмыта добела. Все решат, что я просто приревновал вас к кому-то и оскорбил сгоряча. Но чего не бывает между влюбленными, дорогая мадемуазель Бушар, не так ли?

Он попытался поднести к губам мою руку, но я отдернула ее, вся дрожа от негодования. Мне были противны его лицо, его голос, так что было говорить о его поцелуях?

– Ах, вот как? – глаза его недобро блеснули. – Ну, что же, пеняйте на себя! Пока все местные кумушки еще полны уверенности, что в ту ночь вы ходили на свидание с мужчиной. Но что, если я придам этим сплетням совсем другое направление? Если не ошибаюсь, в ту ночь было полнолуние, мадемуазель? А если прибавить к этому ваш цвет волос и то, что в роду вашей матушки были женщины, обвиненные в колдовстве?

Я едва удержалась на ногах, а перед глазами у меня потемнело.

– Теперь-то вы понимаете, что я могу вас уничтожить? – я едва слышала его вкрадчивый голос. – Так что советую вам хорошенько подумать. И я надеюсь, что уже через неделю мы с вами объявим о помолвке.

Он снова потянулся ко мне, а у меня уже не было сил, чтобы отступить.

– Мадемуазель Бушар через неделю действительно объявит о своей помолвке, – услышала я бесстрастный голос графа де Валенсо, – но только не с вами, сударь, а со мной. И поскольку я сообщил вам о столь счастливом событии, надеюсь, вы никогда более не подойдете к моей невесте ближе, чем на пару шагов.

Его сиятельство был выше ростом, чем барон, и это давало ему возможность смотреть на Маруани свысока. И дело тут было даже не только в росте. Каким бы ни было финансовое положение графа, оно ничуть не сказалось на его внешнем виде. На нём был безупречный наряд, должно быть, сшитый по последней парижской моде, которая до Прованса еще не дошла. И та невозмутимость, с которой он разговаривал с неожиданным соперником, выдавала в нём подлинного аристократа.

– Кто вы такой, чтобы чего-то от меня требовать? – а вот Маруани заметно нервничал. – И если вы полагаете, что я прислушаюсь к вашим словам только потому, что вы обретаетесь при королевском дворе, то вы сильно заблуждаетесь. Что же касается вашего брака с мадемуазель Бушар, то, поскольку вы лишь недавно вернулись домой, позвольте дать вам совет – до объявления помолвки узнайте о невесте чуточку больше, и возможно, вам вообще не захочется ее объявлять.

Он хрипловато рассмеялся, красуясь перед уже обступившей нас публикой. Мои щеки пылали от стыда, и не смела поднять взгляд ни на графа, ни на уже вышедшую из церкви мачеху.

– Я вижу, сударь, вы не понимаете простых слов, – голос де Валенсо звучал так же спокойно, как и пару минут назад, – и мне придется объяснить вам всё другим способом. Пришлите ко мне своего секунданта, и мы обсудим условия дуэли. Только предупреждаю – у вас нет шансов. Вы можете не сомневаться в моих словах – все, кто в них сомневались, уже никогда никому не смогут возразить.

Сказав это, он развернулся и пошел к своей лошади, что щипала траву неподалеку. При этом в мою сторону он даже не посмотрел.

Глава 5

– Да что он о себе возомнил? – гневалась Эмма, расхаживая по комнате. – Экий наглец! Быть может, он думает, что если приехал из столицы, то ему позволено больше, чем остальным? Ты бы видел, Матис, с каким апломбом он это заявил! И не кому-то, а барону Маруани, который, между прочим, тоже умеет держать шпагу в руках! В прошлом году его милость участвовал в двух дуэлях, и обе выиграл.

Сидевший в кресле с книгой в руках отец хмыкнул:

– Было бы странно, если бы он их проиграл. В первом случае он дрался со стариком, чью прошлую доблесть на поле боя он подверг сомнению. А во втором – с шестнадцатилетним юнцом, который едва научился фехтовать.

На этот раз я тоже находилась в гостиной и могла слушать их разговор на законных основаниях, а поскольку эта дуэль затрагивала и мои собственные интересы, я жадно ловила каждое слово. Ни к одному из дуэлянтов я не испытывала симпатии, но Маруани был неприятен мне в гораздо большей степени, чем де Валенсо, и я понимала, что если именно барон выйдет из поединка победителем, а граф будет убит, то мачеха сумеет настоять на моем браке с его милостью, поскольку других претендентов на мои руку и сердце уже не будет.

Поэтому я искренне желала победы его сиятельству и с трепетом ждала, когда нас известят о результате дуэли.

– Секундантом барона будет Реми, сын мадам Шавро, – сказала Эмма. – Я попросила Эулалию отправить вместе с Реми на место дуэли какого-нибудь слугу, который, как только всё будет завершено, сразу приедет к нам и обо всём расскажет.

Мы уже знали, что дуэль состоится в десять утра на горной площадке на правом берегу реки Вердон. И чем ближе стрелка часов подходила к нужной отметке, тем большее напряжение повисало в нашей гостиной. И даже Генриетта, которую эта история почти не касалась, нервно кусала губы.

И когда мы услышали топот копыт на подъездной аллее, то, не сговариваясь, бросились на крыльцо, позабыв о правилах приличия.

Мужчина в простой холщовой одежде спешился с лошади и отвесил нам низкий поклон. Он тяжело дышал и не сразу начал свой рассказ.

– Да что же ты молчишь, болван? – рассердилась Эмма. – Кто вышел победителем?

– Граф де Валенсо, ваша милость, – сказал, наконец, прибывший.

Я облегченно вздохнула, а мачеха, напротив, сильно побледнела.

– Рассказывай обо всём по порядку! – потребовала она.

Но мужчина только развел руками:

– А почти нечего тут рассказывать, ваша милость. Дуэль не продлилась и пяти минут. Граф несколько раз взмахнул шпагой, и барон рухнул как подкошенный. А между тем, шпага графа была короче на пару дюймов – я видел это собственными глазами.

– Да как ты смеешь такое говорить? – возмутилась Эмма. – Не хочешь же ты сказать, что барон пытался жульничать?

– Этого я не знаю, мадам, – не стал врать мужчина. – Но только сам граф тоже заметил это, но не потребовал заменить оружие, а только сказал, что в таком случае ему всего лишь придется сделать лишние полшага вперед. И он их сделал так ловко, что барон не успел и опомниться – хотя его милость тоже махал шпагой, вот только даже коснуться его сиятельства так и не смог.

Ничего большего он рассказать нам не мог, и чтобы узнать о состоянии барона Маруани, мачехе пришлось поехать к своей подруге мадам Шавро.

Домой Эмма вернулась только поздним вечером. Но ни я, ни отец, ни Генриетта еще не легли спать.

– Барон жив, но в тяжелом состоянии. У него повреждено легкое, и он потерял много крови. Доктор никакого прогноза дать не может. Но даже при благоприятном исходе он может провести в постели не один месяц, – она сказала это с видимым сожалением, должно быть, осознав, что в таком положении Маруани вряд ли станет снова ко мне свататься.

Наверно, это было дурно с моей стороны, но я не смогла не улыбнуться. А Эмма, заметив мою улыбку, раздраженно сказала:

– Возможно, однажды ты поймешь, что я была права, и горько пожалеешь о браке с де Валенсо. И на твоем месте я бы не стала надеяться, что он возьмет тебя с собой в Париж, когда решит туда вернуться. Там у него наверняка есть любовница, а то и не одна, и именно на них он спускает все деньги, что приносит поместье.

Об этой стороне вопроса я, признаться, совсем не думала. Но учитывая мое собственное отношение к графу, наличие у него любовницы скорее обрадовало бы, чем огорчило бы меня.

А вот то, что он тратил все свои деньги именно в Париже, показалось мне неправильным. Я еще помнила те времена, когда особняк де Валенсо был одним из самых красивых зданий нашей провинции. Однажды, когда я была еще ребенком, и мы проезжали по дороге мимо него, я посчитала его королевским дворцом – до того светлым и величавым он был. Но за прошедшие годы многое изменилось, и я не понимала, как граф мог это допустить.

Глава 6

О нашей помолвке с графом де Валенсо, наконец, было объявлено в церкви, и я официально могла считаться его невестой. Обычно от помолвки до свадьбы проходило несколько месяцев, но граф торопился вернуться в Париж, и было решено, что бракосочетание состоится через три недели.

По случаю самой помолвки никаких торжеств граф устраивать не стал, чем сильно разочаровал мою мачеху.

– Теперь-то ты видишь, Альмира, что всё то, что говорилось о его финансовом положении, оказалось правдой? Не удивлюсь, если он не пригласит гостей и на вашу свадьбу.

Но меня такое решение графа лишь порадовало. Я вполне могла обойтись без фальшивых поздравлений со стороны тех, кто еще недавно поливал меня грязью. Папенька думал так же – он просто велел нашей кухарке устроить праздничный обед, который прошел в тесном семейном кругу, и приготовленные Арлетт блюда отнюдь не стали хуже из-за того, что на этом обеде не было гостей.

– А вот на моей свадьбе, – сказала Генриетта, облизывая губы после сладкого пирога, – будет множество гостей. И свадебное платье будет расшито жемчугом. Не понимаю, Мира, как можно отказываться от этого?

Мачеха одобрительно кивнула и повернулась ко мне:

– Ты должна была настоять на том, чтобы граф отнесся к вашей свадьбе с куда большим вниманием. А иначе мы не оберемся позора. Что станут про нас говорить, если мы не устроим даже праздничного ужина?

– Кого ты собираешься на него пригласить, дорогая? – полюбопытствовал отец. – Тех сплетников, который сейчас на всех углах полощут имя нашей дочери?

Эмма, не найдя что ответить, сосредоточилась на еде, и остаток обеда прошел спокойно.

Граф де Валенсо не предпринимал никаких попыток узнать меня получше, но я решила, что до свадьбы мне как минимум следовало познакомиться с его дочерью и потому мы с отцом через три дня после помолвки снова отправились в поместье моего будущего мужа.

Первый визит не оставил мне приятных воспоминаний, но я убедила себя, что мне следует как можно скорей о нём забыть. Раз уж нам суждено стать супругами, то нам нужно начать всё с чистого листа.

На сей раз граф позволил нам войти в дом, и я порадовалась, что с нами не было Эммы, потому что то, что я увидела внутри, послужило бы лишним подтверждением того, что она говорила мне о де Валенсо.

Интерьер особняка еще хранил свидетельства его былого величия – золочены рамы на картинах, лепнина на потолке и обитые шелком стены – но уже не мог похвастаться прежней роскошью. Шелк местами выгорел на солнце, и оттого особенно ярко выделялись на нём те места, где картин уже не было. От гардин пахло плесенью, а ковер на полу был изъеден молью.

– Я не был здесь много лет, – нет, граф не был смущен, но всё-таки посчитал нужным объясниться, – и с тех пор, как старый управляющий скончался, поместьем, по сути, никто не занимался. Но сейчас я намерен привести всё в порядок. Я хотел бы, чтобы мои дети – и Кэтрин, и те, которые появятся позже – росли именно здесь, в Провансе. Воздух столицы слишком тяжел, чтобы там можно было свободно дышать.

Так мы узнали, что его дочь зовут Кэтрин.

– Наверно, я должен что-то рассказать вам о ней, – он явно заметил мой интерес. – Ей недавно исполнилось пять. Ее мать и моя первая жена Беренис умерла два с половиной года назад. Кэтрин почти не помнит ее, но очень по ней скучает. Если вы не боитесь пауков и не возражаете подняться по скрипящей лестнице на чердак, то пойдемте со мной, и я вам кое-что покажу.

Папенька благоразумно отказался от такого удовольствия и предпочел скоротать время за чашкой фруктового чая, а вот я отправилась вслед за графом на чердак. Мы шли по длинным коридорам, в которые выходили двери множества комнат, но все они были закрыты. Лестница действительно сильно скрипела, но отнюдь не это было главным ее недостатком – каждая ее ступенька опасно прогибалась даже под моим весом, и я не могла понять, как граф не боится на них ступать.

Но вот, наконец, мы оказались под самой крышей в небольшой каморке, где было много стоявших прямо на полу картин. Портреты, сделанные не слишком умелой рукой, поблекшие от времени пейзажи, которым не нашлось места на стенах комнат, гобелены, изображавшие сцены охоты.

Граф подвел меня к холсту, прислоненному к противоположной от двери стене. Это был неоконченный женский портрет. Художник тщательно прорисовал каждый завиток рыжих волос, волнами спадавших женщине на плечи, а вот вместо лица были только контуры – тонкие линии, так и не ставшие чертами той, которая должна была быть тут изображена.

– Кто-то из слуг показал его Кэтрин, и этот портрет, соединившись с ее воспоминаниями, и привел к тому, что она приняла вас за свою мать. Простите, если та сцена во дворе шокировала вас.

– О, что вы! – возразила я. – Это было даже трогательно. И я постараюсь стать для вашей дочери хорошей матерью.

Наверно, так же когда-то говорила и Эмма моему отцу, вот только сдержать свое обещание она даже не пыталась. Но я надеялась, что не повторю ее ошибок, и какие бы отношения ни сложились у нас с графом, его маленькую дочь я уже почти любила.

Глава 7

К вящему неудовольствию Эммы наша свадьба с графом оказалась столь же скромной, как и наша помолвка. Его сиятельство заявил, что он давно уже не был в Провансе, и здесь у него не осталось друзей. К тому же, рано утром после первой брачной ночи де Валенсо должен был отбыть в Париж, что тоже не располагало к бурному празднованию.

Впрочем, мое подвенечное платье было достаточно дорогим и красивым, чтобы его одобрила даже моя придирчивая сестра.

– Если бы добавить на него золотого или серебряного шитья и драгоценных камней, то я бы тоже не отказалась его надеть, – сказала она, увидев меня в день церемонии.

А папенька прослезился, когда я вышла из своей комнаты.

– Ты так похожа на мать, Альмира!

Мне всегда хотелось думать, что свою первую жену он любил больше, чем вторую. И пусть их брак был совсем недолгим, он часто вспоминал мою матушку, и в такие мгновения взгляд его становился грустным, а на лбу появлялись особенно глубокие складки.

Гости не были приглашены в имение де Валенсо, но граф не мог запретить им присутствовать на церемонии в церкви, и я не сомневалась, что все скамьи будут заполнены, когда она начнется. И когда мы подъехали к храму, я поняла, что не ошиблась – народ толпился даже на улице.

– Наглая распутница, как ты осмелилась надеть белое платье? – услышала я возмущенный голос месье Турнье – мельника из Сен-Верана.

Мы часто отвозили зерно ему на мельницу, и я всегда считала его пусть и не нашим другом, но хорошим знакомым, поэтому именно его слова особенно сильно задели меня. Если уж он решил высказаться столь хлёстко, то что тогда думали остальные?

– Не слушай его, – сказала мне сидевшая в открытой карете рядом со мной Генриетта. – Говорят, он – гугенот, а от них можно ожидать чего угодно.

Но я даже спиной чувствовала его полный ненависти взгляд. И не только его.

А уже у самого церковного крыльца я увидела Мэрион Маруани, чьи губы тоже что-то гневно шептали.

– Думай о своем муже и о том, что скоро вы будете в Париже при дворе короля, – услышала я спокойный голос отца и заставила себя улыбнуться.

Он думал, что этим подбадривает меня, но стоило мне только вспомнить о де Валенсо, как я вспоминала и о том, что этой ночью мне впервые предстоит лечь к нему в постель, и меня пробирала дрожь. Я уже была достаточно наслышана о том, что близость с мужчиной не сулит женщине ничего хорошего – только стыд и боль. Возможно, если бы речь шла о браке с любимым мужчиной, я отнеслась бы к этому по-другому.

Но отступать было поздно, и я, пусть и с плохо дающейся мне, но улыбкой, опираясь на руку отца, вошла в церковь, где перед алтарем меня уже ждал граф де Валенсо. Его сиятельство выглядел превосходно – я бы не удивилась, если бы узнала, что его наряд стол больше, нежели значительная часть его имения. Не на это ли тратил он все доходы от поместья?

Я положила свою руку на руку графа, и церемония началась. Священник прекрасно знал об отношении ко мне большинства прихожан и в своей речи постарался достучаться до каждого сердца. Правда, боюсь, что даже этого оказалось недостаточно для того, чтобы наши соседи снова воспылали ко мне любовью.

Наконец, граф надел мне на руку кольцо, и я услышала, как отец Бенедикт разрешил жениху поцеловать невесту.

Я не раз присутствовала на венчаниях и знала, чем завершается церемония, но всё равно оказалась к этому не готова. И когда сухие губы де Валенсо прикоснулись к моим, я вздрогнула и едва не отшатнулась. Впрочем, не думаю, что он ожидал чего-то другого.

Первым нас поздравил папенька, и это было едва ли не единственное искреннее пожелание, прозвучавшее в этот день. Потом к нам подошли Эмма и Генриетта, а затем – и другие прихожане. Я кивала, улыбалась и снова кивала, надеясь, что никто хотя бы не решится сказать в наш адрес что-то обидное вслух. Наверно, это мог бы сделать барон Маруани, но он еще не поднялся с постели.

А когда мы вышли из церкви, в стоявшей на церковном дворе толпе я уже не увидела ни его сестры Мэрион, ни месье Турнье.

Я обнялась с отцом, сестрой и мачехой и, опершись на протянутую руку графа, поднялась в его карету. Я не хотела плакать, но слёзы сами полились из глаз. С этой минуты мое положение становилось другим – уже не только дочь и сестра, но и жена, и мать. Другие обязанности, другая ответственность, и это новое не только волновало, но и пугало меня.

– Нам не помешает хорошенько подкрепиться, – заявил граф, когда карета выехала на дорогу. – И вы слишком бледны, дорогая Альмира. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

– Да, благодарю вас, ваше сиятельство, – пролепетала я.

Он хмыкнул:

– К чему такие церемонии между супругами? Когда мы вдвоем, вы можете называть меня Эмилем.

Но я была уверена, что еще долго не смогу заставить себя назвать его по имени.

– Неужели, вам необходимо ехать в столицу прямо завтра? – спросила я лишь для того, чтобы поддержать разговор.

– Да, – без тени сомнения ответил граф. – Мне необходимо вернуться ко двору как можно скорее. А вам надлежит быть представленной его величеству.

Я посмотрела на него почти с ужасом. Мне представят самому королю? До этого момента я полагала, что он отправится в столицу один, оставив нас с Кэтрин здесь, в Провансе.

– Но это невозможно! – запротестовала я. – У меня нет ни соответствующих манер, ни соответствующего гардероба.

Поездка в Париж пугала меня разве что чуточку меньше первой брачной ночи.

Де Валенсо рассмеялся:

– Ну, что за глупости, дорогая? В Париже мы быстро обновим ваш гардероб. А отсутствие хороших манер вы можете легко замаскировать своей очаровательной улыбкой.

Остаток дороги до дома мы проделали в молчании, а когда мы въехали на уже знакомый мне двор, мои мысли устремились совсем в другом направлении – к маленькому рыжему солнышку, выбежавшему встречать нас с огромным букетом цветов.

Глава 8

– Хотите, я покажу вам свою комнату? – Кэтрин потянула меня за руку, и я почти с облегчением пошла за девочкой вслед. Ее общество радовало меня гораздо больше, чем общество ее отца.

Мы поднялись на второй этаж по широкой скрипучей лестнице, и когда моя только-только обретенная дочь распахнула одну из выходивших в коридор дверей, я ожидала увидеть за ней примерно то же, что уже видела в особняке де Валенсо. И оттого не смогла сдержать восхищенный вздох.

– Вам нравится, правда? – обрадовалась Кэтти.

Комната была прелестна: на стенах – новая обивка приятного нежно-сиреневого цвета, на окнах – сияющие свежестью шторы из тонкой полупрозрачной ткани. И мебель была светлой и тоже новой. Даже находясь в затруднительном финансовом положении, граф сумел создать своей дочери уютное гнездышко, и это порадовало и тронуло меня.

– Здесь очень красиво, – ответила я и ничуть не солгала.

Малышка сияла от счастья, и когда мы спустились в столовую, где уже был накрыт стол для праздничного обеда, она с гордостью сообщила отцу:

– Мамочке очень понравилась моя комната! А можно она сегодня будет ночевать у меня?

Она бросила на графа такой умоляющий взгляд, что тот смутился. Но я сама смутилась еще больше.

Ах, как мне хотелось бы провести эту ночь именно там – в ее спальне! Чтобы еще хоть ненадолго отложить то, что так пугало меня. И хотя я понимала, что рано или поздно это должно будет случиться, сейчас я была бы рада даже столь небольшой отсрочке.

– Боюсь, что это невозможно, дорогая, – разрушил мои надежды де Валенсо. – Я понимаю, что вам нужно о многом поговорить, но вы сможете это сделать потом, после нашего возвращения из Парижа. Ты ждала ее так долго, что тебе не составит труда подождать еще несколько недель.

Девочка всхлипнула, но под суровым взглядом отца всё-таки сдержала слёзы.

Мы сели за стол – я за один его край, а граф – за другой. Кэтрин примостилась со мной рядом, и на сей раз ее отец не возразил. Нас с ним разделяло слишком большое расстояние, чтобы мы могли разговаривать, не повышая голос, и меня, пожалуй, даже радовало это. Зато я смогла пошептаться с девочкой и узнать, что она любит сыр и фруктовые пироги и совсем не любит рыбу.

Перед отъездом в столицу де Валенсо нужно было решить в поместье еще немало важных вопросов, и после обеда он ушел в кабинет с управляющим, а Кэтрин вызвалась показать мне особняк.

Она была еще слишком мала, чтобы замечать то запустение, в котором пребывал дом ее отца. Она искренне гордилась большими залами, пыльными диванами и поблекшими картинами. И я охотно соглашалась с ней и тоже находила для всего восторженные эпитеты.

Мы побывали и в заросшем бурьяном саду, и в конюшне, и в конце концов эта экскурсия так утомила нас обеих, что отказались от первоначального намерения прогуляться еще и в горы и вернулись домой.

Я напоила Кэтрин теплым молоком, которое принесла румяная кухарка, помогла ей раздеться и уложила в кроватку. Девочка заснула, едва коснувшись головой подушки. А я сидела на стуле рядом с ней, пока в комнату не заглянул граф.

– Пойдемте, я покажу вам нашу спальню.

Я вздрогнула. Но откладывать неизбежное дольше было уже нельзя, и я, еще раз взглянув на улыбавшуюся во сне малышку, пошла за де Валенсо по темным коридорам.

Спальня тоже была приведена в относительный порядок – по крайней мере, постель была мягкой, а белье свежим, пахнувшим лавандой. Граф запер дверь и принялся расстегивать пуговицы на своем камзоле. И я, постояв некоторое время в молчаливом смущении, принялась делать то же самое.

Это была странная ночь. Конечно, я не ждала, что де Валенсо станет объясняться мне в любви, которой ко мне не испытывал, но полагала, что он найдет для своей супруги хоть несколько ласковых слов. Он не нашел. Возможно, он вовсе не умел их говорить.

Но хотя бы его поцелуи были достаточно мягкими, чтобы я немного расслабилась и даже попыталась ответить ему. К чему было противиться? Этот мужчина был теперь моим господином, и чем быстрее я сумею смириться с этим, тем будет проще для нас обоих.

И всё-таки когда он подхватил меня на руки и понес ко кровати, я снова напряглась и уже ничего не смогла с этим поделать. Впрочем, граф ничего и не требовал от меня. Он собирался воспользоваться своим правом, независимо от того, нравилось мне это или нет. И когда всё, наконец, случилось, я ощутила и боль, и стыд, и, как ни странно, облегчение.

А когда граф, поцеловав меня еще раз, отодвинулся на свою сторону кровати, я даже нашла в себе силы, чтобы спросить:

– Надеюсь, теперь, ваше сиятельство, вы убедились, что слухи обо мне не имели под собой оснований?

Даже при свете одинокой свечи мне было видно, как растянулись в усмешке его губы:

– В этом вопросе да, сударыня, я полностью удовлетворен. Но вот вопрос, не ведьма ли вы, всё еще остается открытым. И кажется, я уже просил вас называть меня Эмиль.

Я не удержалась и сжала кулаки. Ну, что за несносный мужчина!

Глава 9

У меня было не так много вещей, которые я могла бы взять с собой в столицу, поэтому я решила сосредоточиться на сборе в дорогу Кэтрин. Поскольку сама я еще не знала ее вкусов и привычек, я спросила об этом у графа за завтраком.

– Кэтрин? – он посмотрел на меня с удивлением. – Но она не едет в Париж.

– Не едет? – мне показалось, что я ослышалась. – Но она еще слишком маленькая, чтобы оставлять ее тут одну. Дети в таком возрасте плохо переносят разлуку с родителями.

Его сиятельство усмехнулся:

– Вы слишком быстро вошли в роль матери, дорогая Альмира. Безусловно, это весьма радует меня, но всё-таки позвольте мне самому принимать некоторые решения. И одно из них я уже принял. Кэтти не поедет в Париж. Вы не представляете себе, насколько тяжела дорога до столицы. И поверьте – воздух Прованса куда полезней для нее.

Возможно, он был прав – всё-таки он лучше меня знал, в чём нуждается его дочь. Но при мысли о том, что малышка останется здесь одна, мне становилось нехорошо.

– Она будет здесь не одна, – он словно прочитал мои мысли, – с ней остается ее няня и наши самые преданные слуги.

Я кивнула, но решила предпринять еще одну попытку уговорить его:

– Может быть, мне всё-таки стоит остаться здесь? Поверьте – я вовсе не хочу ехать в столицу.

Граф нахмурился:

– Об этом не может быть и речи. Графиня де Валенсо должна появиться при дворе сразу после свадьбы. Затем, если Париж придется вам не по душе, вы сможете вернуться сюда. Но, полагаю, когда вы обзаведетесь знакомствами в столице, вы перемените свое решение.

Спорить с ним не имело никакого смысла. Но мне нужно было хотя бы постараться объяснить Кэтрин, что я вовсе не бросаю ее и что постараюсь вернуться как можно скорее.

Я зашла в ее комнату, заготовив целую речь, но произносить ее не было необходимости – судя по всему, отец уже поговорил с ней, потому что глаза ее покраснели от слёз. Она сама подбежала ко мне.

– Вы же вернетесь ко мне, правда? Вы не бросите меня так надолго, как в прошлый раз?

Я подхватила ее на руки, прижала к себе.

– Конечно, Кэтти, я вернусь сразу же, как только смогу! И привезу тебе новые красивые платья. Какой цвет твой любимый?

Но новые платья ничуть не заинтересовали ее, хотя она и пообещала мне хорошо кушать, много гулять на свежем воздухе (она была слишком бледной) и слушаться няню.

Мы выехали только после обеда, потому что графу пришлось долго разговаривать с управляющим по поводу ремонта особняка. Те преобразования, которые он замыслил, показались мне чересчур масштабными, о чём я и не преминула ему сказать:

– Стоит ли тратить столько денег сразу? Не лучше ли ограничиться ремонтом фасада и нескольких основных комнат?

Он бросил на меня взгляд, который заставил меня недовольно вздохнуть. Кажется, мой супруг относился к тем мужчинам, которые отказывали женщинам в праве голоса – даже в том случае, когда тратили их приданое.

Куда более разумным было бы отложить часть денег на менее заметные, но куда более важные хозяйственные дела. Папенька всегда много внимания уделял заботе о крестьянах, проживавших на наших землях – ведь именно получаемый с них оброк составлял значительную часть наших доходов.

– Уж не намерены ли вы, сударыня, контролировать те траты, что я произвожу ради нашего общего блага? – брови графа сошлись над переносицей. – Впрочем, если вас беспокоят шляпки и платья, на которые, по вашему разумению, у нас не останется денег, то могу вас успокоить – я отложил необходимую сумму, что потребуется нам в Париже.

Нет, как раз шляпки меня ничуть не занимали. Но де Валенсо, не желая более меня слушать, вышел из комнаты.

Можно было продолжить этот разговор в дороге – ведь мы провели несколько дней в одной карете – но я решила не портить настроение ни графу, ни себе самой. Я уже поняла, что что бы я ни говорила, для моего супруга это не будет иметь никакого значения. Он не готов был прислушиваться к мнению женщины.

Когда граф сказал мне, что путь до столицы тяжел, я и подумать не могла, насколько он был прав. Шли дожди, и дорога превратилась в месиво. Наша карета несколько раз застревала, и нам приходилось выходить из нее, а графу еще и помогать кучеру выталкивать ее из ямы. Подол моего платья потемнел от грязи, а кожаные башмачки из бежевых стали коричневыми.

Теперь я уже не жалела, что мы не взяли Кэтрин с собой. Вдобавок к постоянной тряске шла отвратительная еда в харчевнях и постоялых дворах, где мы останавливались, и душные комнаты с кислым запахом прелого сена в кроватных матрасах, на которых мы вынуждены были спать.

Дорога так вымотала меня, что я заснула перед самым Парижем, и граф разбудил меня, только когда мы уже въехали в город. Был пасмурный день, и всё вокруг было мокрым и мрачным. И хмурые лица парижан лишь усиливали то неприятное впечатление, что произвела на меня столица Франции. Этот город, о котором я столько слышала и читала, прежде я представляла совсем другим.

Граф снимал квартиру на втором этаже дома на узкой улице, названия которой я еще не знала. Сама квартира оказалась совсем неплоха, но она, вполне подходя для него одного, уже была тесна для нас двоих. Здесь была только одна спальная комната, и я с отчаянием подумала, что каждую ночь мне придется делить с супругом постель.

– Нам следует немного отдохнуть и озаботиться вашими нарядами. Полагаю, в скором времени вы будете приглашены ко двору, и нужно постараться произвести на его величество хорошее впечатление. Сам я отправлюсь во дворец уже завтра, но прежде покажу вам город.

Я кивнула, едва понимая, о чём он говорил. Больше всего мне хотелось сейчас умыться и добраться до кровати – пусть даже вторую половину ее и займет де Валенсо. И когда я коснулась головой уже набитой не соломой, а пухом подушки, то мгновенно заснула. И снились мне не дворцы и не парижские улочки, а горы и луга родного Прованса.

Глава 10

Только утром я как следует изучила квартиру и познакомилась со здешними слугами графа. Когда я проснулась, моего супруга уже не было в постели, и я смогла без смущения привести себя в порядок.

Накануне у меня не было времени разглядывать кровать, и только сейчас я заметила ее великолепие. Она была широкой и роскошно украшенной – массивная, из покрытого лаком дуба. А белье было из тонкой шелковистой ткани – должно быть, немыслимо дорогой. Интересно, сколько женщин тут побывало до меня?

– Что же вы не позвали меня, мадам? – расстроилась молоденькая горничная Аннет, которая заглянула в спальню, когда услышала, что я встала. – Я помогла бы вам уложить волосы.

Я перехватила их простой деревянной заколкой, и хотя я понимала, что такая прическа не годилась для выхода в город, появиться в таком виде в столовой я вполне могла себе позволить.

К завтраку были поданы куриные яйца всмятку, сыр (не шедший ни в какое сравнение с тем, к которому я привыкла в Провансе), масло, пшеничный хлеб и печеные яблоки с сахаром.

Экономка мадам Пижо – пышная женщина средних лет – спросила меня о пожеланиях на обед и ужин, но в этом вопросе я пока предпочла полностью положиться на ее вкус, чем она оказалась вполне удовлетворена.

– Рыба сейчас слишком дорога, мадам, зато мясо можно купить по весьма разумной цене. И свежих овощей зеленщик приносит вдоволь.

Граф вернулся, когда я уже вышла из-за стола. Он поцеловал меня в щеку и сделал дежурный комплимент, на который я ответила такой же дежурной улыбкой.

– Прямо сейчас мы едем к мадам Шарлиз – ее салон один из самых модных в Париже. Нет-нет, переодеваться не нужно – на вас прелестное платье. Да и что бы вы ни надели, она всё равно подвергнет это критике.

После такой аттестации модистки я ехала в ее салон с заметным волнением – я и сама понимала, что мой наряд слишком старомоден и провинциален.

Впрочем, когда наша карета покатила по столичным улицам, я мигом забыла о модистке. Здесь, в Париже, всё было другим – и сам город, и его жители.

На окнах домов, и без того слишком маленьких, висели ставни – словно жители хотели закрыться от солнца, которого наверняка и так тут было немного. Улицы были узкими и грязными, и почти на каждом перекрестке можно было увидеть просивших подаяние нищих. Наверно, разочарование отразилось у меня во взгляде, потому что граф сказал:

– Скоро вы увидите и другой Париж, Альмира!

И действительно – чем ближе к центру мы подъезжали, тем шире и светлей становились улицы. Я заметила несколько одинаковых карет с большими цифрами, нарисованными желтой краской прямо на дверцах.

– Это фиакры, наемные экипажи, – пояснил де Валенсо. – Поездка в них стоит около двадцати су.

Салон мадам Шарлиз располагался на красивом бульваре, и его витрины были начищены до блеска. Едва мы вошли, к нам устремилась стройная женщина в платье, сочетавшее в себе и простоту, и роскошь – оно не было украшено ни вышивкой, ни кружевами, но сшито было из красивой и явно недешевой ткани.

– Рада приветствовать вас, дорогая графиня! – она обняла меня с сердечностью, которая скорее подходила к встрече двух задушевных подруг, а не людей, которые впервые увидели друг друга.

Но, возможно, в Париже такие приветствия были нормой, и я постаралась улыбнуться как можно шире.

– Я вас оставлю на пару часов, – сказал де Валенсо. – Надеюсь, Дениза, вы оденете мою жену так, чтобы мы могли появиться в лучших домах столицы.

– Разумеется, ваше сиятельство, – рассмеялась модистка, – можете в этом не сомневаться.

Она провела меня в большую светлую комнату, заставленную манекенами и столами с разложенными на них тканями, лентами, нитками, и пригласила двух девушек, которые помогли мне раздеться и стали снимать с меня мерки.

– У вас превосходная фигура, ваше сиятельство. На вас любой наряд будет смотреться великолепно. Граф сказал, что один из туалетов вам понадобится для посещения Версаля. В прежние времена для визита во дворец я разодела бы вас как куклу. Когда-то его величество любил роскошь во всём – в том числе и в дамских нарядах. Вызывающие декольте, пышные, украшенные драгоценными камнями платья – всё это кануло в лету. С тех пор, как рядом с его величеством появилась маркиза де Ментенон, наш король переменил свои предпочтения. Теперь любые излишества считаются пороком.

Я одобрила все предложенные ею фасоны, решив положиться на ее вкус, поскольку не имела оснований в этом вопросе доверять собственному. Только я ужасно волновалась, не нанесет ли это брешь в нашем бюджете, о чём и сказала графу, когда через два с половиной часа он за мной вернулся.

– О нашем бюджете позвольте думать мне, дорогая Альмира, – усмехнулся он в ответ. – Нам предстоит посетить королевский дворец, побывать на нескольких светских приемах, а возможно, еще и театре – сами понимаете, что двумя-тремя туалетами тут не обойтись.

Что я могла на это возразить. Я впервые оказалась в Париже, и мне вовсе не хотелось, чтобы графу было за меня стыдно.

Мне ужасно хотелось посмотреть город, но его сиятельство решил отложить прогулку на следующий день – уже к утру мадам Шарлиз пообещала доставить мне одно из платьев, в котором я могла показаться перед знакомыми своего супруга. Но, словно извиняясь за то, что он лишил меня прогулки, де Валенсо велел кучеру остановиться возле маленького уютного заведения, которое он назвал кафе.

– Здесь подают отличные кофе и шоколад. Уверен, вам понравится.

И шоколад, и пирожные мне и впрямь понравились, а вот странный коричневый напиток показался мне ужасным на вкус – неужели кто-то готов был платить деньги за такое горькое пойло? Но граф только посмеялся надо мной и сказал, что это пойло сейчас ужасно популярно в столице.

Домой я вернулась, полная самых противоречивых впечатлений. А вечером муж вывел меня на улицу полюбоваться фонарями. Стеклянные лампы были подвешены на шнурах, протянутых между стенами домов на расстоянии двадцати шагов друг от друга. И пусть они не могли полностью разогнать темноту, они наполняли улицу мягким приятным светом, отчего она смотрелась совсем по-другому, чем днем.

Нет, всё-таки Париж был особым городом, к которому непросто было привыкнуть.

Глава 11

– Вы должны блистать при дворе, ваше сиятельство! – мадам Шарлиз не скупилась на комплименты. – Его величество любит красивых женщин. И пусть сейчас он уже куда сдержаннее, чем прежде, он вряд ли сможет не отметить столь изысканную красоту. Появись вы во дворце лет десять тому назад, я бы ни на секунду не усомнилась, что наш король не отпустил бы вас от себя. О, поверьте, я знаю, о чём говорю. Когда-то к моим услугам прибегала герцогиня де Фонтанж. В ту пору она была в большом фаворе у его величества, так что мои платья уже бывали в Версале. И если бы бедняжку герцогиню не отравили, и она подольше задержалась бы в спальне короля, я могла стать придворной модисткой.

Меня смущали ее намеки, и я могла лишь порадоваться тому, что десять лет назад была еще слишком мала, чтобы покорять Версаль.

Но следовало признать, что в своем деле мадам Шарлиз была мастерицей – платье сидело на мне как влитое. Сшитое из тонкой ткани пепельного цвета («ах, ваше сиятельство, мадам де Ментенон ввела в моду серо-черные цвета, и двор словно поблек, помрачнел!»), оно было украшено кружевом чуть более светлого оттенка и серым жемчугом.

Меня удивило, что к платью с изнанки были приколоты небольшие мешочки, набитые какой-то травой.

– Без этого в Версале нельзя, – пояснила модистка. – Летом там бывает жарко, но нет никакой возможности принять водные процедуры, и если вы хотите приятно пахнуть, то сушеные травы – лучший выход. Говорят, сейчас его величество не выносит тяжелых ароматов – амбра или мускуса – поэтому я положила в саше апельсиновые цветы.

– Разве придворные не принимают ванны? – удивилась я.

У нас в поместье большая лохань наполнялась теплой водой ежедневно.

– Ванны? – рассмеялась мадам Шарлиз. – Да во всём дворце вы не сыщете их и нескольких штук. Разумеется, у самого его величества есть купальни, и не одна. А вот придворные вынуждены довольствоваться обтираниями мокрой тканью. Мне рассказывали об этом сразу несколько придворных дам, там что этим сведениям вполне можно доверять. Впрочем, возможно, это даже и хорошо – говорят, от частого мытья кожа становится слишком тонкой и легко пропускает любую заразу.

Я улыбнулась, а хозяйка продолжила:

– Но посетить Версаль летом куда лучше, чем зимой – дворец плохо отапливается, и там стоит такой холод, что некоторые вельможи носят в карманах нагретые камни. А у меня уже было несколько заказов на пошив нижних меховых юбок – их не видно под платьем, но в них тепло.

Я еще немного покрутилась перед зеркалом, вполне довольная результатом ее трудов – платье получилось красивым и ничуть не вульгарным. Правда, последнее вызвало тяжкий вздох у мадам Шарлиз.

– В прежние времена я настояла бы на более глубоком декольте, но сейчас лучше выглядеть чуточку скромнее. И, если позволите дать мне совет, вам следует меньше находиться на солнце – не знаю, как у вас на юге, а в Париже у благородной дамы должна быть молочно-белая кожа. И вам не помешает немного округлиться, ваше сиятельство – мужчины, как известно, предпочитают пышные бедра.

После того, как все дела в салоне были завершены, граф привез меня в маленькую лавку на одной из парижских площадей. Когда мы вошли внутрь, в нос мне ударила какофония запахов – это был магазинчик ароматических вод.

– Что вы предпочитаете мадам? – склонился передо мной его хозяин. – Лаванду? Розу? Розмарин? Или, быть может, флёрдоранж? А что, если нам обойтись без цветочных ароматов и попробовать сочетание какао, ванили и корицы?

Де Валенсо взял в руки один из стеклянных флакончиков, стоявших на прилавке, но владелец лавки покачал головой:

– Нет-нет, ваше сиятельство, это слишком тяжелый аромат. Его величество любил такое в молодости, но сейчас, поговаривают, во дворец вовсе не пускают тех, кто надушен слишком сильно. Вот, обратите внимание на этот помандер – он протянул нам изящный шар из тонкого золота, который через мгновение распался как апельсин на отдельные дольки. – Каждая его часть наполнена своим благовонием – гвоздика, розмарин, жасмин. Вы сможете менять ароматы так часто, как пожелаете.

– Сколько он стоит, любезный? – осведомился граф.

Продавец назвал цену, от которой у меня закружилась голова. Сто пятьдесят ливров! Да на эти деньги можно было купить не меньше трех буйволов или полдюжины коров. Я тронула мужа за руку, призывая его проявить благоразумие, но он даже не посмотрел в мою сторону.

И когда мы, расплатившись с хозяином лавки, вышли на улицу, я не смогла промолчать:

– Стоило ли платить такую сумму за то, что мы могли получить бесплатно? Если бы я знала, что в Париже в такой чести какая-то трава, то привезла бы сюда целый сундук лаванды или розмарина.

Но де Валенсо только усмехнулся:

– Вам следует отвыкать от провинциальных привычек, Альмира! То, что было хорошо в Провансе, решительно не подходит для Парижа. Нам надлежит появиться при дворе его величества – поверьте, чтобы произвести должное впечатление на короля, не стоит экономить. Завтра мы едем в Версаль!

Он произнес это с такой гордостью, что мне стало не по себе. Этот визит, о котором мы говорили почти каждый день, пугал меня всё больше и больше.

Глава 12

Версаль поразил меня своим великолепием. Карета подвезла нас к высоким воротам, за которыми находился огромный вымощенный булыжником двор, со всех сторон окруженный величественными постройками.

Но мы направились не ко крыльцу главного здания дворца, а обошли его, попав в немыслимо огромный парк. Ничего подобного прежде я не могла себе даже представить. Здесь словно всё было подчинено законам геометрии – парк был разбит на отдельные секторы, в каждом из которых были водоемы и газоны идеальных форм – прямоугольников, треугольников, ромбов. Даже кустам и деревьям была придана геометрическая форма.

– Но сколько же людей нужно, чтобы за этим ухаживать? – ахнула я.

Мой супруг улыбнулся, довольный тем впечатлением, что произвела на меня королевская резиденция.

– Здесь несколько сотен садовников. И тысячи слуг.

Мне ужасно хотелось прогуляться по парку, но граф поторопил меня.

– Поверьте, внутри дворца тоже есть на что посмотреть.

И он не обманул.

– Прежде внутреннее убранство дворца было еще более роскошным, – сообщил мне граф, поддерживая меня под руку. – Но три года назад, после принятия эдикта по борьбе с роскошью часть кое-что было продано, и вырученные средства пошли на военные нужды.

Но и того, что осталось, оказалось достаточно, чтобы привести меня в трепет.

Если бы я не боялась показать свое провинциальное невежество, то с удовольствием останавливалась бы у каждых дверей, мимо которых или через которые мы проходили. Здесь всё было восхитительно красивым – роспись потолков с лепниной и позолотой, одетые в дерево и мрамор стены, высокие окна, множество картин в комнатах и галереях, паркет на полу.

Общее впечатление несколько портил неприятный запах, который не мог перебить даже несшийся из раскрытых окон аромат цветущих парковых кустов. Но у этому я была готова – граф еще накануне предупредил меня, что во дворце есть проблема с уборными, и ночные горшки расставлены едва ли не во всех комнатах. И я порадовалась тому, что мои перчатки были спрыснуты жасминовым парфюмом, и я в любую минуту могла поднести руку к лицу.

Но я забыла обо всём, когда попала в Зеркальную галерею. Длинное помещение было украшено десятками зеркал, в которых отражались арочные окна и хрустальные канделябры. Потолок галереи был расписан множеством сцен, в каждой из которых был его величество, представавший здесь в образах античных героев.

Огромные зеркальные полотна были сложены из зеркал меньшего размера, и перед первым из них я застыла, впервые увидев себя в полный рост. В галерее было столько хрусталя и позолоты, что у меня закружилась голова.

Мы были удостоены чести присутствовать при обеденной трапезе короля, и нам следовало поспешить, дабы войти в зал до того, как туда прибудет его величество.

Влившись в толпу придворных, уже стоявших у стены, мы замерли в ожидании, что не помешало мне разглядывать помещение, в котором мы оказались. Оно было куда скромней Зеркальной галереи и выдержано в золотисто-красных тонах. А вот рассмотреть картины на стенах я уже не сумела, потому что в комнату вошел его величество, и все присутствующие склонились, приветствуя монарха.

Я никогда прежде не видела короля, но, несомненно, узнала бы его по одной только величественной осанке, которая выдавал в нём особу самого высокого статуса. У его величества был высокий лоб и длинный нос, острый кончик которого тянулся вниз и едва не доходил до линии губ. В карих глазах блестели золотистые искорки. Мне показалось, что он был среднего роста, но благодаря парику, представительной осанке и каблукам туфель выглядел почти высоким.

Его величество сел в кресло с высокой спинкой, поставленное перед относительно небольшим столом и подал знак к началу трапезы.

Он обедал в окружении придворных, но за столом сидел один, и все остальные вынуждены были глотать слюну, наблюдая за тем разнообразием блюд, что подавали королю. Я слышала, как заурчали животы у стоявших рядом мужчин. Право же, присутствовать на таких мероприятиях следовало только на полный желудок.

К столу подносили немыслимое количество блюд – одних только супниц с разными видами бульона было три – из каплунов, из куропаток, из петушиных гребешков. Дичь, запеченный поросенок, паштет из птицы, жареный индюк. В конце трапезы принесли серебряный таз со свежими фруктами и несколько вазочек с вареньем.

Отбросив в сторону салфетку, его величество поднялся из-за стола и оглядел почтительно склонившихся придворных. Наверняка все они бывали во дворце регулярно, и именно поэтому монарший взор остановился на моем лице.

– Это ваша молодая супруга, де Валенсо? – осведомился он, адресовав мне дружелюбную улыбку.

Я присела в низком реверансе, а мой муж подтвердил:

– Да, ваше величество, это моя супруга Альмира.

Король взмахнул рукой, и мы подошли к нему ближе.

– Сударыня, вы прелестны! Если вы намерены остаться в Париже, то станете одной из жемчужин двора.

Его величеству было уже пятьдесят три года, но взгляд его был живым и любопытным.

– Мы играли вчера в парке в фанты, – сообщил его величество и улыбнулся. – Начался дождь, и один из фантов остался не разыгранным. А между тем, это был самый ценный из всех призов – желание, которое я обязуюсь исполнить. И поскольку играть снова я уже не намерен, я как раз думал, кому же мне его вручить. И тут появляетесь вы, графиня, и ответ приходит сам с собой.

Рядом с королем уже стоял мужчина с подносом, на котором лежал свернутый в рулон листок бумаги, перевязанный атласной лентой.

Свиток был вручен мне, и я заплетающимся языком как могла поблагодарила его величество за доброту.

– Желаете ли вы воспользоваться им прямо сейчас, сударыня?

– Нет, ваше величество, – пробормотала я, – это слишком ценный приз, чтобы можно было использовать его столь поспешно.

Король удовлетворенно кивнул, вполне довольный таким трепетным отношением к его подарку.

– Ну, что же, ваше сиятельство, кажется, вы не только красивы, но еще и умны. Вы сможете использовать его, когда вам заблагорассудится. А теперь простите, прекрасная графиня, дела государственной важности заставляют меня лишиться вашего общества.

Он удалился, а я почувствовала на себе десятки пристальных взглядов, устремленных со всех сторон. Де Валенсо раскланивался с кем-то, раздавал комплименты и принимал поздравления.

Только когда мы снова оказались на улице, я смогла дышать свободно.

– Вы великолепно держались, Альмира, и можете не сомневаться, что сегодня о вас будут говорить во всех салонах Версаля и Парижа.

Он думал мне польстить, но я не чувствовала ничего, кроме желания поскорее вернуться домой.

Глава 13

День шел за днем, а мой супруг и не заговаривал о возвращении в Прованс. А на мои робкие попытки напомнить ему о дочери он только хмурился и говорил, что у него еще много дел в столице. Но при этом я видела, какая печаль появлялась в его взгляде – он тоже скучал по Кэтти.

Он действительно несколько раз ездил в Версаль ко двору, всякий раз предлагая мне к нему присоединиться, но, когда я отказывалась, не настаивал. Его величество чувствовал себя не вполне хорошо, и к нему пускали только самых доверенных лиц, а балы и приемы были отложены. Однажды граф сообщил мне, что он тоже в числе избранных был удостоен аудиенции у короля, и в его голосе звучала гордость. Но, боюсь, я не смогла в полной мере этого оценить – мне казалось странным преодолевать ежедневно целых пять лье туда и столько же обратно, чтобы только постоять в толпе придворных с малой толикой надежды, что именно тебя допустят в покои его величества.

Каждую неделю мы бывали на двух-трех приемах в особняках столичной знати. Мне пришлось сшить еще два платья для выездов, и я с отчаянием подумала, что эти деньги можно было бы использовать куда разумнее. Как ни странно, но граф сумел сохранить некоторые из своих фамильных драгоценностей, и я появлялась в свете с изумрудными серьгами в ушах или в бриллиантовом колье. Но полагаю, что все знакомые де Валенсо прекрасно понимали, что это был лишь отблеск прежней роскоши. Впрочем, должно быть, так в Париже поступали многие.

Муж знакомил меня с бесчисленным количеством дам и кавалеров, но все мои усилия запомнить их титулы и имена были тщетны – с большинством из них я встречалась лишь однажды, и поскольку не собиралась более возвращаться в Париж, вряд ли могла рассчитывать встретить их снова.

Только с маркизой де Трувиль я сошлась немного ближе – ее музыкальный салон произвел на меня сильное впечатление. Я сама неплохо музицировала, а потому услышать новые пьесы в исполнении блестящих музыкантов было для меня подлинным наслаждением.

– Не правда ли, лучше слушать музыку, чем те глупости, что пытаются донести до нас окружающие? – и маркиза заговорщически мне подмигнула.

Анаис де Трувиль была молода, красива и ловко пользовалась тем, что ее старый муж был уже чужд светских развлечений. Я как-то сразу почувствовала к ней расположение, несмотря на то что она была старше меня на добрых десять лет.

– Просто наслаждайтесь Парижем, дорогая! – посоветовала она мне, когда мы отправились на прогулку в Люксембургский сад. – И не обращайте внимания на глупцов и подхалимов, которые ищут вашего расположения, когда вы на коне, но отвернутся от вас, как только вы попадете в опалу. И не сердитесь на своего супруга – его величество любит, когда дворяне из провинции живут в столице и постоянно находятся при дворе и весьма щедро вознаграждает их за это.

Я подумала, что эта щедрость не слишком помогла де Валенсо, но, разумеется, не стала говорить этого вслух.

На одном из приемов в доме де Трувилей муж познакомил меня с шевалье де Прежаном – мужчиной среднего роста с лоснящейся кожей лица и цепким взглядом маленьких темных глаз.

– Счастлив приветствовать вас, ваше сиятельство! – он поцеловал мою руку, и тонкие губы его изогнулись в улыбке. – Много наслышан о вашей красоте и рад, что, наконец, получил возможность лицезреть ее лично.

Он вел себя слишком панибратски для простого знакомого, и граф, заметив мое недоумение, пояснил:

– Патрик – мой двоюродный брат, Альмира.

Но от этого представления шевалье не показался мне более приятным. Я только удивилась, что муж ничего не рассказывал мне о нём прежде.

– А как поживает вдовствующая графиня, Эмиль? Надеюсь, она пребывает в добром здравии?

Вместо ответа мой супруг взял кузена под руку и отвел его в сторону, заставив меня терзаться в догадках. О какой вдовствующей графине говорил шевалье? И почему де Валенсо предпочел ответить ему тет-а-тет?

Но спрашивать об этом на людях я постеснялась, отложив вопрос до того момента, когда мы сели в карету. Но даже тогда граф ответил на него не сразу:

– Я объясню вам всё завтра, Альмира!

Наутро, за завтраком, я напомнила ему об этом, и он, хоть и без большого удовольствия велел мне собираться. Мы долго тряслись в карете по булыжным мостовым, пока не въехали в одно из предместий столицы. Наш экипаж остановился у крыльца двухэтажного особняка, с которого, должно быть, услышав цоканье копыт лошадей, тут же сбежала девушка в белоснежном чепце и клетчатом платье.

– Здравствуйте, ваше сиятельство! А мадам графиня уже спрашивала про вас. Она словно чувствует, когда вы прибываете в Париж!

Она повела нас по длинным коридорам. Внутренне убранство дома показалось мне странным – здесь было светло и чисто, но не хватало каких-то столь милых сердцу мелочей, которыми старается украсить свое жилище каждая хозяйка. И все выходившие в коридор двери отчего-то были закрыты. А когда мы проходили мимо одной из них, я услышала за ней чьи-то рыдания. Но что поразило меня больше всего – на этот звук ни граф, ни шедшая впереди горничная никак не отреагировали.

Наконец, наша проводница открыла двери в одну из комнат, и я увидела сидевшую у окна в высоком кресле пожилую даму с седыми буклями. При нашем появлении та отложила в сторону пенсне и книгу, которую читала, и посмотрела на нас.

– Доброе утро, матушка! – поклонился мой муж, и я, еще не придя в себя от изумления, тоже поклонилась.

Его мать! Но он никогда не говорил мне, что она была жива. Он вообще ни словом о ней не обмолвился, и если бы не слова его кузена, я бы так и не узнала о ее существовании. Сердце захлестнула обида. Неужели он ценил меня так мало, что не считал нужным делиться столь важным?

– Позвольте познакомить вас с моей супругой Альмирой.

Я снова поклонилась, позволяя внимательному взгляду дамы ощупать меня с головы до ног.

– Она недурна, – наконец, признала графиня. – Надеюсь, она сделает то, чего не смогла сделать твоя первая жена – родит тебе сына. Вы же понимаете, милочка, что у де Валенсо должны быть сыновья – иначе титул приберет к рукам этот шакал Прежан.

– Не думаю, что стоит говорить об этом сейчас, матушка, – нахмурился Эмиль.

– А когда же еще? – возразила она. – Ты навещаешь меня так редко, что я скоро забуду, как ты выглядишь. Тебе вовсе не следует уезжать из Парижа – де Валенсо должны жить в столице, а не в каких-то горах. И жениться тебе следовало на девушке из семейства, которое приближено ко двору.

На сей раз в ее обращенном на меня взгляде промелькнуло презрение – она сразу угадала во мне провинциалку.

– Как ваше здоровье, матушка?

– Благодарю, я чувствую себя неплохо. Правда, мне уже надоело сидеть тут целыми днями в окружении полоумных старух и стариков. Теперь я слишком редко бываю в центре столицы, а в театре не бывала с прошлого сезона. Скажи им, что я желаю побывать в опере!

– Непременно, матушка! А теперь прости, мы вынуждены вас покинуть, – и прежде, чем она попыталась протестовать, добавил, – нас ожидает его величество.

Этот аргумент подействовал на графиню, и она отпустила нас почти милостиво. А на выходе нас уже ожидала женщина средних лет, которую мой муж представил мне как мадам Карбонье.

– Хорошо, что вы приехали именно сегодня, ваше сиятельство. Вчера ваша матушка чувствовала себя неважно и не узнавала даже меня.

Я поняла, что она была хозяйкой этого дома, а сам дом был чем-то вроде приюта для стариков из благородных семейств. Граф передал ей мешочек с деньгами, и она заверила его, что он всегда может рассчитывать на ее помощь.

Когда мы снова сели в карету, я долго не могла заставить себя начать разговор, хотя вопросов было много.

– Наверно, я должен был рассказать вам про нее раньше, еще до свадьбы. Но сумасшествие моей матери – не наследственное. Она стала такой, когда отец проиграл остатки своего состояния. Он отнюдь не был заядлым игроком и за карточный стол садился крайне редко. Но в тот раз не смог остановиться – тогда он проиграл не только деньги, но и старинный перстень, доставшийся матушке от бабушки. С этим перстнем она никогда не расставалась – когда-то он был подарен моему предку самим Филиппом Смелым, – и она полагала, что он имеет не только историческую, но и магическую ценность. Когда у нее располнели руки, перстень стал ей мал, и она попросила отца отвезти его к ювелиру, чтобы тот его раскатал. А отец по дороге нанес визит своему старому знакомому, где и сел играть в ландскнехт.

Этот рассказ давался ему непросто, и в некоторые моменты мне даже хотелось его остановить – я и так уже всё поняла.

– Она так и не простила отца. Впрочем, между ними всегда были натянутые отношения. Она ненавидела наш замок в Провансе, а когда отец вынужден был продать дом в Париже, она отказалась уезжать из столицы. Ее безумие было не буйным, но ее уже нельзя было оставлять одну. А после смерти отца я несколько лет провел на военной службе. Тогда я и узнал про этот пансион. Мадам Карбонье запрашивает безумные деньги, но матушка может вести там почти привычный образ жизни – там горничные, хороший стол, красивый сад и даже светское общество. Постояльцев там немного, и у каждого есть свои апартаменты из нескольких комнат. Должно быть, вы полагаете, что это излишняя роскошь?

Именно так я и полагала, но сказать ему об этом не смогла. Но полагаю, мое молчание было не менее красноречивым.

– Я не могу лишить ее того немногого, что у нее осталось.

– Вполне понимаю вас, Эмиль, но, возможно, именно горный воздух юга пошел бы ей на пользу?

Он усмехнулся в ответ:

– Когда вы узнаете ее получше, вы сами поймете, что она никогда не поедет в Прованс.

– А вы, ваше сиятельство? – я решила воспользоваться ситуацией, чтобы снова задать ему тот вопрос, что уже задавала. – Как долго вы намерены еще пробыть в Париже?

– Я не могу оставить столицу, пока его величество недомогает – это вызовет его неудовольствие.

Он сказал только это, но я поняла – он и сам не намерен возвращаться в Прованс.

Глава 14

Наступила осень, и Париж становился всё более темным и мрачным. Возможно, для жителей столицы такая атмосфера была приличной, но мне, выросшей под южным солнцем, отчаянно не хватало света и тепла.

Мой супруг часто ездил в Версаль – здоровью его величества уже ничто не угрожало, но он пребывал в хандре, и никаких больших увеселительных мероприятий во дворце не проводилось. Впрочем, я тоже побывала там еще два раза, во время одного из визитов удостоившись чести быть представленной мадам де Ментенон. Маркиза произвела на меня впечатление весьма умной женщины, и разговор с ней не был лишен приятности.

Граф, как мог, старался меня развлекать – мы каждую неделю посещали театры: Комеди Франсез и Королевскую академию музыки и танца. Но несмотря на то, что спектакли не оставляли меня равнодушной, они не могли заменить мне того, чего я лишилась, уехав в Париж.

Меня удивляло, что за эти месяцы его величество ни разу не приехал в столицу. Мне казалось странным, что огромный и величественный Лувр потихоньку переставал быть королевской резиденцией, превращаясь в пристанище членов всевозможных академий: надписей, художеств, архитектуры.

– С тех пор, как его величество переехал в Версаль, он был в столице всего несколько раз, – коротко сказал граф – мой муж не считал возможным обсуждать решения своего сюзерена.

Ну, что же, если королю не нравился Париж, то в этом я была с ним вполне солидарна.

Впрочем, однажды столица преобразилась – когда праздновать победу маршала де Лоржа над Карлом Вюртембергским при Пфорцгейме на улицу высыпали все местные жители. Была иллюминация, и я тоже ощутила нечто весьма похожее на восторг.

Однажды я не выдержала и напомнила графу о дочери.

– Если вы не собирались возвращаться в имение до самой зимы, то почему мы не взяли с собой Кэтти?

– Всё не так просто, Альмира, – вздохнул он. – Ей нездоровилось в столице, и доктор порекомендовал отвезти ее на юг. Прошу вас, поверьте, я люблю свою дочь, и мне неприятно, что вы думаете, будто это не так. Но находясь при дворе, я забочусь и об ее интересах. Если я оставлю службу, нам не на что будет жить. Более того, я намерен вернуться на военную службу. Сейчас Франция нуждается в тех, кто способен держать в руках шпагу. Я поступаю под командование Буффлера в самом скором времени.

Мы уже несколько месяцев были мужем и женой, но ближе друг к другу так и не стали. Иногда граф проявлял неожиданную нежность, и мне начинало казаться, что наши отношения немного меняются, но проходил день-другой, и он снова замыкался в себе.

Хотя такое поведение ничуть не удивляло меня – я наблюдала его во многих семейных парах. И за примерами не нужно было далеко ходить – мой отец тоже не считал нужным общаться со своей супругой более необходимого, и она куда чаще разговаривала с подругами и прислугой, чем с собственным мужем.

Возможно, его сиятельство не считал меня достойной собеседницей в силу моей молодости и недостатка образования, и это обижало меня. Да, я знала куда меньше, чем он, но я с детства любила читать, и этим чтением были не только романы о любви. Правда, библиотека отца не могла похвастаться свежими книгами, но там были труды и французских мыслителей прошлого, и философов других стран.

Иногда я мечтала, чтобы граф поинтересовался моим мнением по какому-нибудь серьезному вопросу. О, уверена, я смогла бы его поразить! Но, наверно, подобная мысль ему даже не приходила в голову.

Когда с деревьев стала облетать листва, я заявила, что хочу вернуться домой. Если бы у меня были собственные деньги, я сделала бы это уже давно. Но ту небольшую сумму, которую мне дал отец перед отъездом, я уже потратила на красивую куклу для Кэтти – не могла же я приехать к малышке с пустыми руками.

– Ну, что же, – граф долго молчал, прежде чем ответить мне, – не стану вас отговаривать. Боюсь, Париж зимой понравится вам ничуть не больше, чем осенью. Тем более, что я и сам отбываю в действующую армию. Но представляете ли вы, по каким дорогам вам придется сейчас ехать?

Я храбро кивнула, но как же я ошиблась! Наша карета застревала на дороге так часто, что мы дольше стояли, чем ехали. Иногда мы вынуждены были делать остановки в чистом поле, и мне приходилось спать внутри экипажа. Граф дал мне денег и на дорогу, и на ведение хозяйства, но я старалась не тратить их на ночевку в гостиницах. Я не знала, как распорядился деньгами управляющий нашим имением, и предпочитала иметь средства на то, чтобы купить хотя бы самое необходимое.

Дорога так измотала меня, что у меня не было сил даже на то, чтобы обрадоваться родному Провансу. Здесь тоже уже вовсю была осень, но здесь еще вовсю светило солнце, а ветер бы ласковым как котенок.

Мы миновали несколько знакомых мне деревень, которые уже находились на землях, принадлежавших де Валенсо. Урожай уже был собран, и видневшаяся вдалеке мельница весело махала крыльями, перемалывая свежее зерно.

К особняку мы подъехали поздним вечером, но даже в темноте я смогла разглядеть, что его фасад действительно приобрел совсем другой вид. Выбежавший на скрип колес лакей распахнул сначала дверцу кареты, а затем, когда я поднялась по ступенькам, и тяжелые входные двери дома.

– Прошу вас, ваше сиятельство! Господин граф известил нас о вашем прибытии, но мы ожидали вас несколько раньше.

Я зашла в дом и, сбросив с плеч накидку, поежилась.

– Надеюсь, хотя бы в комнате мадемуазель де Валенсо тепло?

Но потому, как смутился слуга, я поняла, что в спальне у девочки тоже было прохладно. Я провела в этом доме слишком мало времени и потому попросила горничную проводить меня к Кэтрин.

– Она только недавно заснула, ваше сиятельство, – сказала девушка.

– Ничего, – возразила я. Мне хотелось увидеть ее немедленно.

Мы прошли по длинному коридору, на стенах которого в свете ярко горевшей свечи отражались наши искаженные тени, и оказались перед дверью спальни.

– Благодарю вас, – я взяла свечу из рук горничной. Я не помнила ее имени и подумала, что утром мне стоит заново познакомиться со слугами. – Вы можете идти отдыхать.

Я была голодна, но куда больше мне хотелось выспаться.

Кэтти спала, свернувшись клубком под тонким одеялом, и я невольно замедлила шаг, не решаясь потревожить. Но половица скрипнула, и девочка подняла голову. А уже через секунду она обнимала меня со всей силой своих тоненьких ручек.

– Я знала, что вы вернетесь! – восторженно заявила она. – А нянюшка говорила, что, должно быть, вы с папенькой останетесь в городе до весны. Что-то она скажет теперь?

Ее худенькие плечи дрожали, и она переминалась с ноги на ногу, почти пританцовывая на холодном полу.

– Ложись скорее в кровать! – скомандовала я. – А завтра я велю протопить печи по-хорошему.

– А вы? – девочка подняла на меня огромные глаза, казавшиеся сейчас не зелеными, а почти черными. – Наверно, у вас в спальне еще холодней.

Она смотрела на меня с такой мольбой, что я не смогла устоять. Кровать была узкой для двоих, но зато вдвоем нам было куда теплее, чем поодиночке.

Глава 15

На следующее утро я смогла оценить всю основательность проделанного ремонта. Гостиная, столовая, спальня, несколько гостевых комнат и парадная лестница сияли чистотой и даже некоторым шиком. Не скажу, что мне понравились все новшества, что управляющий счел нужным привнести в интерьер дома, но в наличии хорошего вкуса месье Эрве отказать было нельзя.

Сам управляющий – высокий мужчина средних лет – принес мне отчет с информацией о произведенных расходах. Расходы были огромны. Нет, я не сомневалась, что все деньги пошли по назначению, но если бы граф счел нужным со мной посоветоваться, я предложила бы обойтись более дешевыми тканями для обивки стен и менее помпезной мебелью. Да я бы вообще не стала ремонтировать гостевые комнаты! Зачем? Его сиятельство так редко бывает в родовом имении, что вряд ли кто-то из его друзей или родных нанесет ему визит.

– Я понимаю, ваше сиятельство, что суммы потрачены большие, но поверьте, я старался экономить каждый ливр. И господин граф непременно хотел, чтобы всё было сделано по высшему разряду. Я уже отправил отчет его сиятельству, и он посчитал все произведенные расходы вполне разумными.

Я не стала с ним спорить – дело уже было сделано, а ссориться с человеком, от которого в поместье зависело так много, мне совсем не хотелось.

– Хорош ли был у крестьян урожай? – спросила я. – Не было ли заморозков или засухи?

Месье Эрве посмотрел на меня с удивлением. Должно быть, он не ожидал от женщины такого интереса к хозяйственным делам. И потому ответил коротко, полагая, что для удовлетворения моего любопытства этого будет достаточно:

– Урожай был хорошим, ваше сиятельство. И я уже отчитался о собранных податях перед господином графом.

Своим ответом он показал, что не считает нужным отчитываться еще и передо мной. Но если он полагал, что я стану довольствоваться подобными отговорками и в дальнейшем, то он сильно ошибался. И я решила, что должна прямо сейчас ему об этом сказать.

– Послушайте, любезный месье Эрве, – обратилась я к нему с холодной улыбкой, – мне хотелось бы, чтобы вы поняли, что до тех пор, пока я буду находиться в нашем имении, я хотела бы, чтобы вы сообщали о текущих делах не только его сиятельству, но и мне. Господин граф сейчас находится далеко, и скоро он покинет Париж и отправится в действующую армию, и ваши письма вряд ли быстро достигнут адресата. И пусть я еще не очень сведуща в вопросах управления поместьем, я намерена этому научиться и буду признательна вам, если вы поможете мне в этом.

В его ответном взгляде я заметила смятение.

– Вы не доверяете мне, ваше сиятельство? – его голос дрогнул.

– Ничего подобного, месье! – возразила я. – Мне всего лишь хочется помочь моему мужу в тот час, когда он сам отправляется на защиту Франции.

– Как вам будет угодно, ваше сиятельство, – поклонился месье Эрве. Мне показалось, что на сей раз в его голосе прозвучала обида. – Я нынче же принесу вам доходную книгу – только простите, если какие-то записи вы не сможете разобрать – я делал их, не зная, что их станет изучать кто-то еще.

Возможно, он надеялся, что я передумаю, и ему не придется объяснять мне прописные истины, но я не отступилась, и после обеда мы с ним уединились в кабинете графа (тоже, кстати, приведенном в надлежащий вид).

Я без особых раздумий села в кресло своего мужа, и месье Эрве неодобрительно покачал головой. Неужели он думал, что я стану разбираться с доходами и расходами в своем будуаре?

Толстая книга в кожаном переплете велась довольно аккуратно – я не заметила ни подчисток, ни помарок, а все уточнения, которые управляющий время от времени вносил в свои записи, были сделаны внизу страниц. И его почерк был ровным и вполне разборчивым, так что мне почти не требовались его устные комментарии.

В своем родном доме я иногда помогала отцу вести учет доходов и расходов, и хотя система их записи, применяемая месье Эрве, несколько отличалась от той, к которой я привыкла, я без труда в ней разобралась.

Доходы каждого месяца управляющий записывал на одном листе, а расходы – на другом. Особое беспокойство вызвала у меня сумма долгов, что увеличивалась с каждым годом. Не стоило ли графу погасить их, прежде чем браться за восстановление особняка?

Здешние крестьяне занимались тем же, чем и их собратья во всей провинции, и их урожаи были не больше и не меньше, чем в поместье моего отца, и то, что имение моего мужа находилось в таком упадке объяснялось скорее его неразумными тратами, нежели мошенничеством его управляющего.

Вот и теперь, после сбора урожая месье Эрве сделав запись о том, сколько денег он оставляет на ведение дел в имении, остальные деньги отправил его сиятельству в Париж.

Я вспомнила вдовствующую графиню, которая находилась в прекрасном пансионе – чистом, теплом, уютном. И хотя такое отношение к матери делало честь сыновним чувствам моего мужа, я не могла не понимать, что роскошь, которой была окружена ее сиятельство, была не последней причиной того, что его маленькая дочь вынуждена была мерзнуть в своей кроватке.

– Я хочу, чтобы комната мадемуазель Кэтрин отапливалась как можно лучше, – сказала я. – Особенно, когда наступят холода. И если для этого потребуется вырубить несколько лишних деревьев в лесу, сделайте это, не задумываясь. Надеюсь, мы не испытываем недостатка в дровах, месье?

– Нет, ваше сиятельство, – покачал головой управляющий, – но его сиятельство не любит жару и всегда предпочитал, чтобы в доме было прохладно.

– Когда его сиятельство вернется домой, вы можете вовсе не растапливать печи в его апартаментах, но его дочь еще слишком мала, чтобы разделять его привычки. И вот еще что, месье Эвре – сегодня я заметила, что на стол был поданы только вареные овощи и куриное мясо. А между тем, ребенку нужны свежие молочные продукты. Прошу вас –передайте это кухарке.

Он поклонился и вышел, кажется, весьма недовольный нашим разговором. А я пожалела, что в Париже не догадалась попросить у своего мужа письменные распоряжения управляющему на этот счет – наверняка, к словам своего хозяина месье Эрве проявил бы куда больше почтения.

Глава 16

Немного отдохнув от утомительно дороги из столицы, я поехала навестить родных. Для визита я выбрала одно из самых простых платьев из тех, что я привезла из Парижа, но даже оно произвело сильное впечатление на мачеху и сестру.

– Значит, именно это сейчас модно в высшем свете? – Эмма придирчиво пощупала ткань. – Такой фасон кажется мне немного странным. Хотя я слышала, что при дворе нынче не в чести яркие платья и дорогие украшения, но я и подумать не могла, что это правда. Впрочем, там, говорят, всё время дожди, а в такую хмурую погоду немаркие наряды – самое то.

– Альмира, ты должна нам всё-всё рассказать! – Генриетта усадила меня на диван рядом с собой – в ее глазах блестело любопытство. – Видела ли ты его величество? Должно быть, он восхитителен?

Я коротко рассказала о своем визите в Версаль, и сестра пришла в восторг:

– О, я теперь всем стану рассказывать, что ты удостоилась разговора с самим королем! А мадам де Ментенон? Какой она тебе показалась? Говорят, она имеет большой вес при дворе. А Париж? Он действительно так огромен? И что тебе понравилось там больше всего?

Я едва успевала отвечать на их вопросы. Спрашивала, в основном, сестра. Эмма же словно стеснялась показать свой интерес и лишь изредка просила что-то уточнить.

– Тебе следовало остаться в Париже вместе с мужем, – наконец, сделала вывод она. – Не понимаю, зачем ты вернулась в Прованс. Если ты хочешь упрочить свое положение, ты должна как можно скорее подарить графу сына.

Я сделала вид, что не расслышала ее совета. А сестра, желая избавить меня от неловкости, воскликнула:

– Альмира, а у нас тоже есть, что тебе сообщить! И вряд ли ты даже догадываешься, о чём я хочу тебе рассказать! – она сделала паузу, а потом выпалила: – Я выхожу замуж!

Она сияла и явно ждала поздравлений, но я была так ошарашена ее словами, что просто смотрела на нее в изумлении.

– Ах, я так и знала, что ты будешь удивлена! Но признайся, что ты за меня рада!

– Разумеется, рада, – заверила я. – Но я даже не знала, что ты кем-то была увлечена. А судя по твоему виду, ты выходишь замуж за человека, который тебе нравится.

– Конечно, нравится! – рассмеялась Генриетта. – Я ни за что не согласилась бы выйти замуж без любви.

Это прозвучало несколько бестактно по отношению ко мне, и сестра заметно смутилась.

– Но стоило ли так спешить, дорогая? – спросила я. – Ты еще слишком молода.

– Зачем же тянуть? – вмешалась Эмма. – Если речь идет о взаимных чувствах, то не следует ли довериться сердцу?

– И кто же тот мужчина, что сумел завладеть твоими чувствами? Надеюсь, ты знаешь его достаточно хорошо, чтобы не совершить ошибку?

Мне показались странными те взгляды, которыми обменялись сестра и Эмма, и я напряглась еще до того, как услышала ответ мачехи.

– Это барон Маруани, Альмира!

Если это была шутка, то весьма дурного толка. Но нет, кажется, они отнюдь не шутили – на их лицах не было и тени улыбки.

– Барон Маруани? – переспросила я, так им и не поверив.

– Именно так, Альмира! – подтвердила Эмма. – И если ты любишь свою сестру, то я надеюсь, ты не станешь возражать против ее выбора.

– Я люблю его, Мира! – жалобно сказала сестра. – И уже давно. Да, я знаю, что у тебя был повод на него сердиться, но то, что случилось между вами – всего лишь недоразумение. Я говорила об этом с Джереми – он искренне сожалеет о том, что его случайные слова доставили тебе столько переживаний.

Я не сомневалась, что она говорила это искренне, а вот самому барону Маруани я не поверила бы ни на мгновение. Но в голосе Генриетты была любовь, и я удивилась, что не замечала ее чувств прежде.

Разубеждать ее было бы бесполезно – если бы ей пришлось выбирать между возлюбленным и сестрой, можно было не сомневаться, что она выберет Маруани. И я решила действовать по-другому, а потому не стала дожидаться возвращения отца из города и отправилась ему навстречу.

Наши кареты встретились в чистом поле. Папенька обнял меня, поцеловал, и я заметила, что в уголках его глаз сверкнули слёзы.

– Всё ли у тебя хорошо, моя девочка?

Он жадно слушал мой рассказ о Париже, но куда больше, чем мои впечатления о столице, Версале и моей встрече с королем, его интересовали мои отношения с графом. И когда я заверила его, что у меня нет никаких претензий к моему супругу, он вздохнул с облегчением.

– Мне жаль, что де Валенсо не вернулся вместе с тобой – тебе одной будет здесь непросто. Но я не могу осуждать его желание послужить Отечеству. И я рад, что вы с его дочкой отлично ладите. Кстати, ты уже слышала о том, что твоя сестра выходит замуж?

Он бросил на меня внимательный взгляд, должно быть, не зная, как рассказать мне о том, кто стал избранником Генриетты.

Но я кивнула:

– Да, Эмма мне всё рассказала. И признаться, папенька, я не понимаю, как вы могли на это согласиться. Тому, Генриетта увлеклась этим мерзавцев, я могу найти объяснение – барон довольно привлекателен, а его слава отчаянного смельчака и дуэлянта окутывает его особым флёром, который влияет на молодых неопытных девушек. Но вы, отец! Вы должны были ее остановить!

Папенька помрачнел, и я тут же пожалела о своих резких словах.

– Поверь мне, Мира – я пытался. Но Эмма была на ее стороне, и я ничего не смог поделать.

– Но что заставило барона обратить внимание на мою сестру? – удивилась я. – Когда он делал предложение мне, он мог рассчитывать по крайней мере на хорошее приданое. А что может предложить ему Генриетта, кроме своей молодости и красоты? Разве что свою любовь, но, полагаю, такие люди, как Маруани, оценить искренние чувства решительно не способны.

Отец вдруг смутился еще больше:

– Не сердись на меня, Мира, но я согласился дать за Генриеттой весьма приличную сумму. Конечно, это меньше, чем барон получил бы, женись он на тебе, но, похоже, он находится в весьма стесненных обстоятельствах и готов удовольствоваться хотя бы этим.

Я посмотрела на него с удивлением:

– Но барон, кажется, слывет в свете весьма богатым человеком.

Отец усмехнулся:

– Именно что слывет. Не удивлюсь, если у него за душой нет почти ничего.

– Так скажи это Эмме! – воскликнула я. – Если она узнает, что он беден, она сама отговорит Генриетту от этого опрометчивого брака.

– Она не верит мне! Барон умеет пустить пыль в глаза, и обе они им очарованы настолько, что любую критику в его адрес воспринимают как личную обиду. Генриетта, кажется, искренне любит его и никогда не простит мне, если я их разлучу. Я пытался предостеречь ее от ошибки, но если она решительно намерена ее совершить, то я ничего не могу с этим поделать.

– Но приданое, папенька! – напомнила я. – Откуда ты взял на него деньги?

Отец хмыкнул:

– Я согласился вырубить часть леса возле Тисона. Да-да, я понимаю, что лишаюсь своих лучших охотничьих угодий. Но посуди сама – у меня нет сына, которому я мог бы передать свои титул и поместье, и когда я умру, они перейдут не к Эмме и не к вам, а к моему двоюродному брату.

Да, это была боль нашей семьи, приводившая мою мачеху в отчаяние. Стоило отцу приболеть, и ей начинало казаться, что кузен отца уже выгоняет нас из дома. И эти опасения были не лишены оснований – отец почти не общался со своим двоюродным братом, и мы не могли ждать от него особой благосклонности.

– Я не могу продать поместье или его земли, но я могу продать то, что на них растет, – продолжал отец. – Так почему бы этим не воспользоваться, чтобы сделать вас хоть чуточку счастливее?

В его словах был резон, но всё-таки я с сомнением покачала головой:

– Простите, папенька, но сделает ли такой брак Генриетту счастливой?

– Боюсь, что нет, – согласился он. – Но когда я сказал Эмме, что барон женится на нашей дочери из-за приданого, она напомнила мне, что то же самое произошло и с тобой, и что тогда меня почему-то это не смущало. Прости, что говорю об этом.

Но это напоминание ничуть не ранило меня, и я улыбнулась в ответ:

– Да, в чём-то она права, отец, но разница между этими случаями всё-таки есть – граф де Валенсо, по крайней мере, никогда нам не лгал относительно своих намерений. А вот когда Генриетта поймет, что все слова барона о любви – не более, чем красивые фразы, она будет сильно разочарована. К тому же, Маруани пользуется в обществе уважением, и его супруга будет вхожа в лучшие дома Прованса.

– Будем надеяться, что этого не случится, – сказал отец. – Вполне возможно, что на сей раз барон совсем не лжет – даже насквозь циничным мужчинам иногда свойственно влюбляться по-настоящему.

Я поняла, что он предпочитает утешать себя этой иллюзорной мыслью, и перестала настаивать на своем. Тем более, что день клонился к вечеру, и гуляя по продуваемой всеми ветрами дороге, мы стали замерзать.

В одном отец был прав – если мы попытаемся удержать Генриетту от этого брака, то станем ее врагами. Да и кто знает, на что решился бы барон, получив отказ – он мог легко растоптать репутацию моей сестры так же легко, как растоптал мою.

Глава 17

Свадьба Генриетты и барона Маруани состоялась через полтора месяца, когда уже была зима. У нас в Провансе такие холодные дни бывали нечасто. Платье сестры оказалось слишком тонким и открытым, и когда после венчания она вышла из церкви, ее плечи дрожали. Рядом с мужем она казалась особенно худенькой и хрупкой. И она смотрела на него с таким обожанием, что мне стало не по себе – потому что в его взгляде я ничего подобного не заметила.

Барон принимал поздравления, довольно улыбаясь, а я уже жалела свою бедную сестру. Сколько времени ей потребуется, чтобы понять, что муж любит ее отнюдь не так сильно, как она его?

– Позволите ли вы мне обнять вас, дорогая сестра? – услышала я голос Маруани за своим плечом.

Он улыбался мне так же широко, как и другим гостям. И похоже, ничуть не смущался того, что сделал мне несколько месяцев назад.

Моим первым порывом было отойти в сторону, но на нас смотрели слишком много людей, и поступить подобным образом значило бы дать новый повод для сплетен. И потому я, тоже изобразив на губах некое подобие улыбки, позволила ему поцеловать мою руку.

– Надеюсь, теперь, когда я стал членом вашей семьи, все прежние размолвки между нами будут забыты? – спросил он.

Я торопливо кивнула и предпочла нырнуть в толпу, в которой затерялась малышка Кэтрин. Она впервые присутствовала на свадьбе, и всё происходящее приводило ее в восторг. Ей доверили нести шлейф платья невесты, и она делала это с такой серьезной торжественностью, что снискала всеобщее одобрение.

Свадебный обед был дан в поместье Маруани – я оказалась там впервые, и мне оно решительно не понравилось. Всё в нём словно кричало о достатке хозяина, но кричало так громко, что невольно появлялись сомнения, было ли это правдой. И даже драгоценный камень в перстне на пальце барона был слишком большим, чтобы оказаться настоящим.

И то, что на стол были поданы только легкие закуски, лишь подтверждало мои сомнения. Но зато это дало нам возможность, еще раз поздравив молодоженов, откланяться, не дожидаясь окончания этого скромного пира.

– Ваша сестра была красива как принцесса, – сказала мне Кэтрин, когда мы ехали домой. – А вот месье барон мне совсем не понравился. Но это ровным счетом ничего не значит, правда?

За те несколько месяцев, что мы провели в разлуке, малышка сильно повзрослела и иногда поражала меня своими суждениями.

Вечером Кэтрин с удовольствием рассказывала своей нянюшке о том, что видела днем, при этом в ее рассказе бракосочетание выходило куда более пышным, чем было на самом деле.

– Как я рада, мадам, что вы вернулись из Парижа, – сказала мне мадемуазель Тюрье, когда Кэтрин заснула. – Наша маленькая мадемуазель так скучала по вам. И какое счастье, что именно вы стали женой господина графа.

И хотя она была всего лишь няней, мне было приятно ее одобрение.

– А с матерью Кэтрин вы были знакомы?

– Да, – кивнула она, радуясь возможности поддержать разговор, – мадам Беренис тоже была очень красивой женщиной. И волосы у нее были точно такого же цвета, как у вас – не удивительно, что малышка приняла вас за свою матушку.

– Должно быть, граф сильно любил ее?

К моему удивлению, мадемуазель Тюрье несколько замешкалась с ответом.

– Я бы так не сказала, мадам. Разумеется, его сиятельство относился к ней с большим уважением, но отношения между ними мне всегда казались немного холодными. Господин граф вообще мало склонен проявлять свои чувства.

О да, это я заметила и сама.

– А мадам Беренис была немного странной, – мы уже вышли из комнаты Кэтрин и теперь медленно шли по темному коридору. – Говорили, что в ее роду были ведьмы, и его сиятельство это сильно беспокоило. Конечно, госпожа графиня не делала ничего предосудительного, но однажды я видела, как она проводила некий обряд – она тогда была беременна вторым ребенком и непременно хотела подарить его сиятельству сына. Но, как видите, ни к чему хорошему это не привело.

Она словно предостерегала меня от чего-то – возможно она, как и де Валенсо, полагала, что все рыжие женщины – ведьмы.

– Довольны ли вы своим жалованьем, мадемуазель? – спросила я, желая переключить разговор на другую тему.

Она отчего-то сразу напряглась – я почувствовала это и по ее словно застывшей фигуре (а мы как раз остановились на лестнице), и по ее голосу.

– Вполне довольна, мадам. У меня нет родных и своего дома, и я благодарна господину графу, что он позволяет мне здесь оставаться.

Неужели она подумала, что я хочу ее прогнать?

– Я рада, что у мадемуазель де Валенсо такая няня, как вы, – торопливо сказала я.

Она вздохнула:

– Я понимаю, сударыня, что мадемуазель Кэтрин уже достаточно взрослая, чтобы вы пригласили для нее гувернантку, которая станет обучать ее всяким премудростям, которым не обучена я сама, но я буду счастлива, если вы позволите мне остаться рядом с ней, а потом, возможно, и с вашими детьми.

О гувернантке я уже думала и сама, но решила пока не тратить на это те скромные средства, что у меня были – научить девочку чтению и письму я могла и сама.

– Должно быть, прежде слуг в доме было больше, чем сейчас?

– Нет, мадам, не больше, – мадемуазель Тюрье покачала головой. – Хотя их явно недостаточно для такого особняка. Те, что есть, стараются как могут, но несколько дополнительных пар рук совсем бы не помешало. И парк, чудесный парк вокруг дома стоит неухоженным из-за того, что тут нет садовника. А я уверена, что в ближайшей деревне можно было бы найти человека, который подстриг бы кусты и посадил цветы вдоль подъездной аллеи.

Я поблагодарила ее за совет и сказала, что подумаю об этом. Это поместье давно нуждалось в хозяине. И если де Валенсо не мог да и не хотел им заниматься, то это должна была сделать я – хотя бы ради Кэтрин.

Глава 18

Садовника мы нашли в ближайшей к поместью деревушке Валенсоль. Месье Ланже было лет пятьдесят, и говорили, что сад возле его дома был настолько красив, что ему мог позавидовать сам король. Так ли это было на самом деле, проверить прямо сейчас было затруднительно, поскольку цветы и деревья не имели обыкновения цвести зимой. Но территория рядом с его на удивление аккуратным домиком действительно была ухоженной и разительно отличалась от грязных дворов большинства его односельчан.

Проживавшие на землях де Валенсо крестьяне отдавали графу значительную часть своих доходов. Причем, если в прежние времена дворяне брали с них плату за использование земли в натуральном виде, то теперь такая практика уже была не в ходу, и прежде, чем расплатиться с хозяином, они должны были продать то, что с этих земель получили. Продавать товары в городе иногда приходилось за бесценок, и многим из них, даже тем, кто были трудолюбивы, приходилось перебиваться с хлеба на воду.

Поэтому в обмен на работу садовника в поместье я предложила месье Ланже освободить его от уплаты оброка в графскую казну. И хотя это не отменяло его обязанности уплатить талью в казну короля, я не сомневалась, что он должен был посчитать эту сделку весьма выгодной для себя.

Но, помимо обсуждения внешнего вида нашего парка к месье Ланже у меня был и другой вопрос.

– Скажите, месье, не делает ли кто из местных жителей ароматизированную воду или масла из цветов?

Я всё еще не могла не думать о помандере, который мы купили в Париже за сто пятьдесят ливров. И о том, сколько стоил даже самый маленький и простой флакончик духов в лавке столичного парфюмера. А ведь основой безумно дорогих ароматов было то, в чём у нас не было недостатка – розы, жасмин, лаванда.

– Никак нет, ваше сиятельство, – он покачал головой, весьма удивленный моим вопросом.

И я поняла, что искать людей, которые знают хоть что-то о технологии приготовления духов, мне следует совсем не в деревнях. Но всё-таки месье Ланже тоже мог мне помочь.

– Я хочу, чтобы весной вы засеяли луг, что тянется от озера до леса, вы засеяли пахучими травами, и чем приятнее будет их аромат, тем будет лучше.

Месье Ланже нахмурился – должно быть, моя просьба показалась ему странной и бессмысленной. Но желания хозяев он обсуждать не привык, а потому только поклонился и удалился в деревню.

Через неделю отец поехал в Марсель, чтобы купить там свежей морской рыбы, и я уговорила его взять нас с Кэтрин. Девочке полезно было посмотреть на море, а я хотела найти в городе лавку, похожую на ту, что мы с графом посещали в Париже.

Но даже это оказалось сделать не так просто. Хозяин магазинчика на одной из центральных площадей был весьма любезен со мной, пока считал меня покупательницей, но стоило мне завести разговор на волнующую меня тему, как он потерял ко мне интерес и стал куда менее разговорчив. Нет, он не знает, как изготавливают духи или ароматические масла – он покупает их уже готовыми. И нет, он не может открыть мне имена своих поставщиков. «Простите, мадам, но это невозможно».

В теплой, пропитанной запахом моря таверне мы с Кэтрин полакомились вкуснейшим супом из морепродуктов, потом покатались на карусели и посмотрели на представление уличных артистов.

На другую парфюмерную лавку мы набрели совершенно случайно – я просто уловила сильный аромат, тянувшийся с высокого крыльца, и только тогда посмотрела на вывеску. И вот владелец этой лавки оказался куда более гостеприимен.

– Вы хотите стать парфюмером, мадам? – улыбнулся он, подкрутив длинный седой ус. – Согласен с вами – это весьма доходное дело. Только, боюсь, вам не позволят заниматься им самостоятельно – на этой полянке уже пасутся другие звери. Его величество отдал права на это славное дело корпорации перчаточников-парфюмеров, которая сметет любого, кто встанет у нее на пути.

Я заверила его, что вовсе не собираюсь изготавливать ароматизированную воду в больших объемах – так, исключительно для личного использования. Ведь покупать ее – ужасно дорого.

– Я посоветовал бы вам, мадам, съездить в Грасс. Этот город – центр французской парфюмерии. И он совсем недалеко отсюда – тоже в Провансе. Поверьте мне, там производят не только перчатки. И там, я уверен, вы сможете найти кого-то, кто согласится открыть нужные вам секреты.

Я поблагодарила его за совет, а на обратной дороге спросила отца, бывал ли он в Грассе. Оказалось, что бывал и сохранил об этом городе не самые приятные воспоминания – кожевенное производство наполняло его улицы и площади ужасными ароматами.

От его рассказа мне стало дурно, и я едва справилась с подступившей к горлу тошнотой. А возможно, виной этому был вовсе не рассказ, а тот суп из морепродуктов или подпрыгивавшая на ухабах карета.

Но тошнота повторилась и на следующий день – утром, когда горничная принесла в столовую залу завтрак, мне снова стало дурно. Стрепня нашей кухарки и прежде не отличалась особыми изысками, но на сей раз показалась мне особенно противной. И когда я поморщилась и торопливо поднесла ко рту стакан с водой, кормившая Кэтрин мадемуазель Тюрье внимательно посмотрела на меня и тихо сказала:

– О, поздравляю вас, ваше сиятельство!

Я не поняла, о чем она говорит, и нахмурилась. А она смутилась и закашлялась. Но поскольку я ожидала ответа, она пробормотала:

– Кажется, мадам, вы в положении.

Глава 19

Эмма никогда не обсуждала со мной те вопросы, которые, должно быть, обсуждают родные мать и дочь. Она не считала нужным готовить меня к роли жены и матери, поэтому обо всё, что касалось замужества, я имела весьма смутное представление, основой которого были скабрезные разговоры наших служанок.

И потому слова мадемуазель Тюрье стали для меня откровением. Хотя сначала я не поверила ей. Откуда она, никогда не бывавшая замужем, могла об этом знать?

Но, поразмыслив, я пришла к выводу, что ее предположение вполне могло оказаться правдой. Мое тело давно уже подавало мне сигналы, которые я по незнанию прочитать не сумела. Но теперь я находила всё больше и больше признаков происходивших во мне изменений.

И приглашенный через пару дней доктор догадку няни вполне подтвердил.

– Никаких сомнений, ваше сиятельство! – заявил он. – Полагаю, что вы беременны уже не меньше трех месяцев, а это значит, что весной вы подарите господину графу сына или дочь.

Тем же вечером я села писать мужу письмо. Я не сомневалась, что эта новость обрадует его, а возможно, даже заставит хоть на какое-то время оставить военную службу и приехать домой.

Но стоило мне взять в руки бумагу и перо, как на меня напало странное оцепенение. Я не могла найти нужных слов, чтобы выразить то, что было в моих мыслях. Все те письма, которыми мы прежде обменивались с де Валенсо, были выдержаны в едином холодно-вежливом стиле. Здравствуйте, господин граф – здравствуйте, госпожа графиня. Он сообщал мне об успехах или неудачах военной кампании, а я ему – о домашних хлопотах и здоровье Кэтти. Наши письма были скупыми, лишенными всяческой эмоциональной окраски, и едва ли хоть одно из них занимало более страницы.

Сейчас же мне предстояло сообщить ему нечто важное, и я растерялась, не зная, какими фразами это сделать. Столь важное дело я решила отложить до утра. А потом отложила еще на день, и еще.

Своим родным я сообщила о беременности только тогда, когда скрывать ее стало уже решительно невозможно. В том, что это известие обрадует отца, я не сомневалась, а вот радость и Эммы стала для меня неожиданностью.

– Будем надеяться, что у тебя родится мальчик, – сказала она. – Вряд ли его сиятельство ждет появления еще одной дочери. Да и тебе самой будет спокойнее, если у вас будет сын. Твой муж сейчас на поле боя, и кто знает, вернется ли он домой.

Ее слова прозвучали жестоко, но я знала, что она права. Де Валенсо нужен был наследник – сын, который подвинул бы в очереди на титул своего дядюшку шевалье де Прежана.

Генриетта тоже была беременна, и это обстоятельство особенно сблизило нас в эти месяцы. Она часто приезжала к нам в имение, и мы с ней, уединившись в моем будуаре, делились друг с другом своими переживаниями и надеждами.

Она всё так же пылко была влюблена в своего мужа, а он, похоже, не сделал еще ничего, что бы ее разочаровало. И я предпочла начать думать, что он хоть сколько-то изменился.

Несмотря на протесты отца, я решилась поехать в Грасс. Тошнота уже не мучила меня по утрам, а расстояние, которое требовалось преодолеть, было меньше двадцати лье. Тем более, что ехала я не одна, а в сопровождении месье Эрве, который воспользовался этим путешествием, чтобы продать там несколько голов свежего сыра.

Но уже на подъезде к городу я пожалела о своем решении. Отец ничуть не преувеличивал, когда говорил об ужасном запахе в Грассе. А когда мы оказались в кварталах, где располагались кожевенные мастерские, этот запах стал просто невыносимым.

Я вышла из экипажа и поморщилась – из мастерских по булыжной мостовой текли зловонные ручьи. Хорошо, что у месье Эрве был здесь знакомый, и нам не пришлось бороздить город в поисках сведущего человека.

– Он – выходец из наших мест, – сказал месье Эрве, представляя мне месье Лестьенна – невысокого мужчину с заметной лысиной на затылке. – Женился на дочери хозяина одной из здешних мастерских и уже лет двадцать живет в Грассе.

– Да уж, почитай, больше двадцати пяти, – поправил его приятель, шмыгнув большим крючковатым носом. – Долго к здешнему воздуху привыкал, простите за подробности, сударыня, а теперь запахов уже почти и не замечаю.

Но я подумала, что привыкнуть к этому решительно невозможно.

– А знаете ли вы, сударыня, как появились перчатки с ароматами? – озорно блеснул темными глазами месье Лестьенн. – О, это весьма забавная история. Здесь неподалеку, на улице Оружейников проживает семья, несколько поколений которой занимаются варкой мыла и пошивом перчаток. Только до недавнего времени эти два дела никак не были связаны друг с другом. Но однажды маленький сын владельца мастерских по случайности опрокинул в чан с мылом коробку с перчатками. Отец, понятное дело, отлупил его за это и заставил прополоскать перчатки в ручье. Он уже и не чаял, что перчатки можно спасти и хотел продать их хотя бы за бесценок. Но как же он удивился, когда именно эти, пропахшие мылом перчатки особенно понравились покупателям!

Месье Лестьенн любил поговорить и охотно рассказал мне и о нынешнем парфюмерном производстве.

– Сами мы этим не занимаемся, но я проработал несколько лет и в такой мастерской. Нынче изготавливать духи может только тот, кто входит в гильдию парфюмеров, находящуюся под особым покровительством короля. А всем прочим соваться в это дело не дозволяется. Ну, разве что вы станете выгонять ароматическое масло для собственного употребления. А вот ежели хотите заработать, ваше сиятельство, так гоните своих крестьян в горы – собирать лаванду. Здесь за нее неплохо платят.

Я уже думала и об этом варианте, но это «неплохо» за исходное сырье было сущей мелочью в сравнении с тем, сколько стоил готовый продукт.

Месье Лестьенн снабдил нас и кое-какой практической информацией, из которой я сделала вывод, что процесс производства духов отнюдь не так прост, как мне казалось прежде. Но я не намерена была отступать, о чем и сказала месье Эрве, когда мы возвращались домой.

– Весной мы посадим на лугу лаванду. И будем пробовать выжать из этого всё, что только сможем.

– Лаванду? На лугу? – изумился управляющий. – Да помилуйте, ваше сиятельство, зачем же? Этого сорного растения довольно в горах. Стоит ли тащить его к поместью? Я никогда не слыхал, чтобы намеренно сажали – как рожь или овес.

Но я уже привыкла к тому, что все мои начинания он воспринимал негативно. А потому просто велела ему отыскать среди наших крестьян тех, кто мог посеять или посадить лаванду.

Глава 20

Старая мадам Туссен – вдова пастуха – жила в крохотном домишке высоко в горах. Ее дети и внуки давно перебрались в деревни на равнине, но она предпочитала дышать тем же воздухом, к которому привыкла за долгую жизнь.

Именно ее привез мне месье Эрве как главного знатока лаванды. Когда он представил ее, она только чуть наклонила свою седую голову и долго разглядывала меня, прежде чем сказать:

– Лаванда не растет на полях, ваше сиятельство. Только в горах. И она растет сама по себе.

Но я упрямо возразила:

– И всё-таки мы попробуем.

Старуха хихикнула, но участвовать в этой авантюре согласилась. По ее словам выходило, что она уже несколько лет как собирала в горах цветы лаванды, сушила их, а потом отправляла с сыном в Грасс – за счет этих доходов и жила. Но объемы заготавливаемого ею сырья были невелики, и речь шла исключительно о диких травах.

– Как трудно стало по горам ходить, я пробовала лаванду поближе к дому посадить, да только пустое это, маята одна – из семян хорошо если треть взойдет. Черенками лучше выходит, но черенками нужно было осенью заниматься. Но коли вы настаиваете, так высадим и весной. Правда, получится ли что, не ведаю.

А вот у месье Эрве была и другая причина для возражений – ему казалось неразумным распахивать такой красивый луг под столь ненадежную затею.

– Уверен, господин граф это не одобрит.

– Господин граф – далеко, – строго напомнила я, – и до тех пор, пока он не вернется, вы будете выполнять мои распоряжения.

Мне надоело с ним церемониться и в одном из писем я попросила мужа написать несколько слов для месье Эрве, и де Валенсо предоставил мне полную свободу действий в хозяйственных делах, чем весьма озадачил нашего управляющего. Мне показалось, что там, на полях сражений, подобные вопросы казались ему совершенно неважными.

Зима оказалась неожиданно суровой даже в Провансе, и нам пришлось пустить на дрова изрядный участок леса. Мне казалось, что вырубка каждого дерева болью отзывалась в сердце месье Эрве, и он скорее готов был замерзнуть, нежели лишить графа де Валенса хоть малой части его охотничьих угодий.

А уже весной, когда всё вокруг стало свежим и нежно-зеленым, у меня родился сын. Я знала, как мой муж хотел назвать своего наследника, а потому дала ему имя, не дожидаясь того момента, пока сообщу Эмилю о его рождении и не получу от того ответного письма. Фабьен де Валенсо – вот как надлежало называться нашему мальчику.

Роды были тяжелыми, и я поднялась с постели только через несколько дней. Месье Эрве уже нашел Фабьену кормилицу – молодую румяную женщину, которая недавно сама впервые стала матерью, и у которой было достаточно молока для того, чтобы выкормить обоих младенцев.

– Он такой хорошенький, мамочка! – делилась своим восторгом Кэтти. – У него такие пухленькие щечки!

Они с мадемуазель Тюрье теперь целые дни проводили рядом с малышом – купали его, гуляли с ним в парке, – и это давало мне возможность хотя бы пару часов в день посвящать делам поместья.

Основные весенние сельскохозяйственные работы были уже завершены – земля вспахана, рожь и овёс посеяны. И хотя месье Эрве до последнего пытался отговорить меня от этой затеи, я всё-таки настояла на распашке части луга и на посадке там лаванды. Старая мадам Туссен была слишком немощна, чтобы самой заниматься этим делом, но в деревне Валенсоль нашлось немало желающих поработать даже за небольшую плату.

Но когда я впервые после родов вышла на луг, передо мной предстала удручающая картина – часть черенков лаванды не прижились, и на участке то тут, то там зияли проплешины. Но даже те черенки, на которых всё-таки появились листья, выглядели слишком слабыми.

– Ничего, ваше сиятельство, – успокаивала меня Туссен, – осенью мы сделаем отводки от каждого куста, и уж на будущий год…

Но я лишь вяло улыбнулась в ответ. Теперь идея выращивать лаванду уже не казалась мне такой блестящей, как раньше.

Я написала мужу о рождении сына, но корреспонденция добиралась до адресата слишком долго, поэтому письмо, которое я получила от него спустя некоторое время, было отправлено им еще до того, как он получил мое.

Граф сообщал, что сражается сейчас под командованием герцога Люксембургского, военное мастерство которого позволил французским войскам одержать трудную победу при Неервиндене.

«Мне горестно говорить о том, сколько славных воинов осталось на поле боя. И хотя потери врага еще более значительны, это приносит мало облегчения.

Мы долго преследовали бегущего противника, и воины Вильгельма Оранского из-за нехватки мостов через Геету вынуждены были бросаться прямо в воду».

О своих заслугах он почти не писал, лишь вскользь упомянув о том, что был удостоен недавно учрежденного его величеством ордена Святого Людовика. Зато с большой теплотой отзывался о героизме своих товарищей – барона Пуанкаре и шевалье Дижона.

В конце письма он велел передать месье Эрве, чтобы тот не отправлял ему денег, как делал это прежде, до окончания его участия в военных баталиях, но просил меня позаботиться о том, чтобы мадам Карбонье получила ежегодную плату за пребывание в ее пансионе вдовствующей графини де Валенсо.

Лето оказалось слишком дождливым, и на полях и лугах стояли лужи, приводившие в отчаяние не только месье Эрве, но и меня. Погода отражалась и на нашем настроении – хандрили все, включая и обычно улыбчивую Кэтрин.

Моя сестра Генриетта родила девочку, но из-за того, что ливни превратили дороги в непроходимые болота, я еще не имела удовольствия повидать маленькую племянницу.

И потому когда однажды горничная доложила о прибытии гонца, я подивилась тому, что тот ехал в такую ужасную погоду. Я велела проводить его в гостиную и сама спустилась туда спустя несколько минут.

Меня дожидался молодой офицер – его форма была испачкана грязью и потому он стоял у дверей, должно быть, боясь испачкать мебель и ковер.

– Я слушаю вас, сударь! – сказала я, а сердце уже почувствовало неладное. – И прошу вас – садитесь. Наверно, вы проделали большой путь и устали.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, но позвольте мне сообщить вам печальную весть стоя. Ваш муж, граф де Валенсо, геройски погиб во Фландрии.

Он говорил что-то еще, но я уже не слышала – комната поплыла у меня перед глазами.

Глава 21

Он подхватил меня, подвел к дивану, помог сесть.

– Я позову горничную, ваше сиятельство!

– Нет, сударь! – почти закричала я.

Мысли в моей голове сплелись в непонятный клубок – их было так много, что трудно было сказать, которая из них в большей степени приводила меня в ужас и отчаяние.

Мне было жаль де Валенсо – и пусть я так и не сумела полюбить его как мужчину, я была благодарна ему за то, что он мне дал – за его титул и имя и за сына, который лежал сейчас в колыбели и которого я любила больше всего на свете. Он был хорошим человеком, хотя я не сразу разглядела это под той маской цинизма и равнодушия, которую он на себя нацепил. И мне было жаль, что мы пробыли вместе слишком мало времени, чтобы оценить друг друга по достоинству.

Но вместе с искренним сожалением о гибели графа я не могла отогнать от себя и другие мысли – о том, что будет со всеми нами теперь, когда он погиб? Со мной, с Кэтти, со старой графиней. У де Валенсо было много долгов, и как только кредиторы узнают о его смерти, они накинутся на нас безо всякой жалости. А поскольку денег у нас не было, они вынудят нас продать за бесценок то немногое, что у нас было, и от такого удара поместье уже не оправится.

Мне было стыдно перед покойным мужем, что в столь скорбный час меня тревожили такие низменные заботы. Но ведь я думала сейчас не только о себе, но и о нашем маленьком сыне, которого уже следовало называть графом – но что унаследует он от отца? И не окажется ли он в числе тех дворян, которые, имея громкий титул, не имеют более ничего?

Если кредиторы нас разорят, мы все окажемся на улице – и я, и дети, и мать Эмиля. Я не могла этого допустить. И хотя сейчас я собиралась пойти на сделку со своей и не только совестью, я была уверена, что граф бы меня поддержал.

– Не надо звать горничную, сударь! – я понизила голос. – Простите, что напугала вас.

– Что вы, ваше сиятельство, – пролепетал он, – это я вас напугал. Я должен был проявить больше такта и как-то вас к этому подготовить.

Но его слова прозвучали нелепо. К таким известиям нельзя подготовить. Он сам понял это и смутился.

– Вы приехали в Прованс только, чтобы сообщить мне это? – спросила я. – Вы проделали очень долгий путь.

– Да, ваше сиятельство, – поклонился он, – и я сразу же отправляюсь назад.

– Могу ли я обратиться к вам с просьбой, сударь?

– Разумеется, ваше сиятельство. Я служил под началом вашего мужа, и он был храбрым офицером и прекрасным человеком. Я сделаю для вас всё, что хотите!

Он едва держался на ногах от усталости, и моим долгом было предложить ему ужин и ночлег, но прежде я хотела получить от него одно обещание.

– Прошу вас, сударь, не говорите никому о том, что граф де Валенсо погиб!

Я понимала, насколько странной должна была показаться ему моя просьба. И почти не сомневалась, что он станет думать обо мне дурно. Но это было неважно. Важно было, чтобы он сначала дал мне слово, а потом его сдержал.

– Я понимаю, что рано или поздно об этом станет известно, но мне нужно сохранить это втайне хотя бы до сбора урожая – иначе кредиторы нас разорят. Я понимаю, что вы сочтете мою просьбу кощунственной, но…

– Отнюдь, сударыня! – на его сухих потрескавшихся губах появилась грустная улыбка. – У меня тоже есть семья, и я боюсь, что если меня постигнет та же участь, что и его сиятельство, им тоже придется несладко. Вы можете быть уверены, что никто не узнает, зачем я сюда приезжал.

– Благодарю вас, сударь! – я едва сдержала слёзы.

А потом сама позвала горничную и велела разместить господина офицера на ночлег и принести ему в спальню сытный ужин. А когда он вознамерился отказаться, сумела настоять на своем.

На следующее утро Сьюзан сообщила, что он уехал, как только рассвело.

– Господин граф такой внимательный, ваше сиятельство! – сказала она, укладывая мои волосы. – Не стал полагаться на почтовые службы, а прислал своего ординарца, чтобы поздравить вас с рождением сына.

Я кивнула, надеясь, что она не заметит моих покрасневших от ночных рыданий глаз.

Теперь я особенно тщательно старалась учитывать все наши доходы и расходы. Но прогноз по урожаю был неутешительным. Дожди не унимались всё лето, и все посевы стояли в воде.

– Боюсь, ваше сиятельство, что мы не соберем и половины того, что в прошлом году, – мрачно сказал месье Эрве. – Этого только-только хватит на семена.

Но это я понимала и сама. Крестьяне не только не смогут расплатиться с нами за землю, но и будут ждать помощи от нас. Но сможем ли мы продержаться сами?

На фоне чахлых полей с зерновыми цветущий лавандовый луг смотрелся уже почти красиво, и мы с Кэтти часто приходили туда, чтобы полюбоваться рядами фиолетовых кустов. Запах лаванды был способен хоть чуточку успокоить мои расшатанные нервы.

Кэтрин была еще слишком мала, чтобы понять всю тяжесть ситуации. Но даже она обратила внимание, что на стол сейчас подавалось меньше блюд, чем прежде, и среди них нечасто были так любимые ею пшеничные пироги.

Мы старались экономить на всём, но этого было недостаточно. И в начале августа я отправила крестьян из Валенсоля в горы – собирать лаванду, пообещав платить им столько же, сколько платили за сушеные цветы в Грассе.

– Это безумие, ваше сиятельство! – отчаянно восклицал месье Эрве. – Что мы станем с ними делать? У нас нет никого, кто бы хоть что-то понимал в производстве духов или ароматических масел.

– Так привезите сюда месье Лестьенна, – велела я. – Он знает об этом куда больше, чем мы, и если мы не станем скупиться, то наверняка не откажется поделиться с нами своими секретами.

– Но у нас нет денег, ваше сиятельство! – напомнил управляющий.

– Продайте лес – пока его еще хоть кто-то покупает. Скоро цены на него вовсе упадут, так давайте выручим хоть что-то.

Месье Эрве застонал – в последнее время у него на голове появилось гораздо больше седых волос, чем прежде.

Глава 22

– Простите, ваше сиятельство, но это решительно невозможно, – в голосе месье Лестьенна не было ни тени сомнения. – Корпорация перчаточников-парфюмеров имеет исключительную монополию на производство и продажу того, что вы желаете производить. Его величество запретил заниматься этим ремеслом даже тем, кто занимался этим испокон веков – алхимикам и аптекарям. Перчаточники ни с кем не хотят делиться своими прибылями, и стать членом их корпорации можно только по большой протекции. Кожевенная мастерская моего тестя существует уже много десятков лет, но даже нас не признали достойными того, чтобы войти в корпорацию. И я не советую вам рисковать, госпожа графиня. Эти ожиревшие парфюмеры зорко следят за тем, чтобы никто не сунулся на их территорию.

Его слова были достаточно убедительными, но сдаться сейчас значило бы обречь себя и своих людей на голод. Зерновых мы собрали не в два, а в три раза меньше, чем годом ранее – даже семена для посевной крестьянам придется закупать. Вот только как это сделать, если цены на все продукты взлетели до небес? Мы успели продать несколько возов древесины, прежде чем спрос на нее упал до нуля, но я понимала, что вырученных денег нам едва хватит на закупку только самого необходимого на ближайшее время.

– И всё-таки, месье Лестьенн, я буду вам признательна, если вы поможете нам организовать хотя бы самое примитивное производство. Мы постараемся всё держать в секрете, а наши объемы будут слишком малы, чтобы заинтересовать большую корпорацию. И о вашем участии в этом тоже никто не будет знать!

Но гость снова покачал головой.

– Месье Эрве просил меня приехать к вам, и я это сделал. Но, к сожалению, от всего прочего я вынужден отказаться. Всё тайное рано или поздно становится явным, и как только станет известно, что я вам помогал, парфюмеры разорят мою мастерскую и вынудят меня бросить всё и уехать из Грасса. А у меня есть обязательства перед своей семьей, мадам. И поверьте мне – это слишком опасные люди, чтобы можно было покушаться на то, что они считают своим.

– Три бушеля зерна, – сказала я, и его лицо сразу дрогнуло. – Поверьте мне, месье Лестьенн, это выгодная для вас сделка. И я не прошу вас самому принимать в этом участие – только скажите нам, что нужно делать.

Он нервно облизал сухие губы.

– Я полагаюсь на ваше слово, госпожа графиня.

Я заверила его, что он не пожалеет об этом и велела месье Эрве принести бумагу и перо с чернилами – нужно было записать всё то, что станет рассказывать наш гость.

Мы расположились в гостиной за столом, и хотя гость долго не решался сесть в моем присутствии, я убедила его, что в данной ситуации церемонии только мешают.

– Вы можете начать с простейших ароматических масел, – приступил к рассказу месье Эрве, – а в качестве основы взять масло оливы, добавив в него эссенции розы, лаванды, ириса или пряностей. Если вы поговорите с мадам Туссен, она наверняка расскажет вам немало интересного о целебных свойствах разных добавок – на этом тоже можно хорошо поиграть. Если масло будет не просто иметь приятный аромат, но еще и лечить головную боль или очищать воздух, то оно будет стоить дороже.

Время от времени он смотрел в мою сторону, дабы убедиться, что то, что он говорил, было мне понятно. И тогда я кивала, побуждая его рассказывать еще и еще.

– Из соцветий вы можете получать эфирные масла путем анфлеража. Для этого нужен твердый жир – отлично подойдет говяжий. Положите на него лепестки цветов и держите до тех пор, пока жир не впитает в себя как можно больше эфирного масла. Затем уберите эти лепестки и положите свежие – так вы из жира получите ароматическую помаду. Потом вы можете наносить эту помаду на ту поверхность, которую вам нужно пропитать. Или нагреть помаду и получить из нее те самые масла, о которых я говорил. А можно промыть ее спиртом. Но поверьте – дело это непростое и сильное затратное по времени. А есть еще мацерация – это когда измельченные листья или коренья помещают в холщовый мешочек и вымачивают в сосуде с растительным маслом.

Я снова кивнула, и на его губах появилась едва заметная улыбка.

– Но если, мадам, вы хотите взяться за дело серьезно, то без дистилляции вам не обойтись. Вам потребуется плотно закрытый сосуд с трубкой для пара. Но учтите, ваше сиятельство, чтобы получить всего лишь одну пинту лавандового масла, вам нужно будет переработать десяток бочек сырья.

Когда месье Лестьенн уехал, месье Эрве еще раз попытался воззвать к моему разуму.

– Вы не можете заниматься этим, ваше сиятельство! Дворяне не могут заниматься ни ремеслом, ни торговлей – вы унизите этим свое звание! Подумайте, что скажет на это господин граф!

Мне пришлось до боли закусить губу, чтобы не расплакаться. К сожалению, граф де Валенсо уже ничего не мог нам сказать. И хотя в словах управляющего была доля правды, я успокаивала себя тем, что если бы Эмиль был жив, он одобрил бы мои действия.

Титул на хлеб не намажешь, а мои дети пока еще слишком малы, чтобы меня осуждать за ту авантюру, в которую я была намерена ввязаться. А потом, когда они подрастут, они сами смогут решить, была ли я права. Пока же они нуждались в каше и молоке куда больше, чем в уважении общества.

Я поднялась в комнату сына – Фабьен спал в своей кроватке, а рядом, в кресле спала мадемуазель Тюрье. Я не стала их будить.

О, как я жалела сейчас, что не сообщила мужу о своей беременности сразу же, как узнала о ней сама! Успел ли он прочитать то письмо, в котором я написала ему о Фабьене? Узнал ли он о том, что у него родился сын? Эти мысли по ночам сводили меня с ума.

Глава 23

– Сейчас всё стало таким дорогим, что мы уже вынуждены отказывать себе в тех маленьких приятностях, к которым привыкли, – Эмма окинула взглядом накрытый стол и покачала головой. – Так что даже хорошо, что твой муж, Генриетта, не смог приехать к нам на обед – боюсь, он показался бы ему недостаточно хорошим. Надеюсь, несмотря на военные действия, к нам привезут хоть что-то из Италии и Испании. И говорят, его величество отправил за зерном флот.

Прежде у нас не было необходимости экономить, и мачеха трудно к этому привыкала. Но сейчас даже такой хороший хозяин, как мой отец, был бессилен. Их крестьяне тоже голодали, и некогда забитые припасами кладовые особняка потихоньку пустели.

– Ты слишком бледна, дорогая, – обратилась Эмма к моей сестре. – Барону следует проследить, чтобы хотя бы вы нормально питались. Ему надлежит позаботиться о своей маленькой дочери.

– Боюсь, что Сильвия не интересует его ни в малейшей степени, – горько откликнулась Генриетта. – Он был сильно разочарован, что я родила дочь, а не сына. За эти несколько месяцев он взял ее на руки не больше пары раз.

– Некоторые мужчины просто не умеют показывать свою любовь, – попыталась успокоить ее Эмма. – Ну и, разумеется, в следующий раз ты должна постараться и, наконец, подарить ему мальчика.

Сказав это, она всё-таки смутилась, должно быть, вспомнив о том, что сама так и не сумела этого сделать.

Вид Генриетты мне не понравился – и дело было не только в ее худобе и бледной коже. У нее был потухший взгляд, и она испуганно вздрагивала, когда кто-то к ней обращался. А когда кружевной манжет платья отогнулся, я заметила синяк у нее на руке.

– У тебя всё в порядке? – тихо спросила я.

Она снова вздрогнула и нервно передернула плечами:

– Разумеется, Мира. Просто всё то, что происходит сейчас у нас в Провансе, ужасно! Я никогда не думала, что у нас даже хлеба не будет вдосталь. А что будет дальше, зимой?

– Его величество непременно что-нибудь придумает, – уверенно заявила Эмма. – И война, я уверена, скоро закончится. После блистательных побед маршала Буффлера и герцога Люксембурга по-другому не может и быть. Альмира, что пишет о военных баталиях твой муж? Надеюсь, он проявит себя как храбрый воин и заслужит особое расположение короля.

Мне стоило большого труда улыбнуться в ответ:

– Я тоже на это надеюсь, матушка!

Я нечасто называла ее именно так, и она тоже улыбнулась.

– Но кое за что я хочу поругать тебя, Мира. До меня дошли слухи, что ты лично ходила в горы, чтобы собирать там какую-то траву. Это совершенно недопустимо! Это была лаванда? Зачем тебе потребовалось столько лаванды?

– Я собираюсь ее продавать.

Из большей части собранной травы мы уже получили лавандовое масло. Но получали мы его под большим секретом – всем посторонним я говорила, что мы собирали и сушили цветы на продажу. А зная болтливость Эммы, я не собиралась доверяться и ей.

– На продажу? – изумилась она.

– В Грассе за лаванду неплохо платят.

– И что же? – Эмма укоризненно поцокала языком. – Мне кажется, Альмира, иногда ты забываешь о том, что ты – графиня. Ты была представлена самому королю! А торговля – это удел простолюдинов. И как бы сложно нам ни было сейчас, мы не должны опускаться до их уровня.

– Даже если нам придется голодать? – уточнила я.

Она скорбно вздохнула:

– Да, даже в этом случае. Гордое звание дворянина дано нам для того, чтобы мы носили его с честью. И если мы начнем заниматься тем, что не приличествует нам по статусу, то чем мы станем отличаться от остальных?

Я не стала с ней спорить. Чем меньше людей будут знать о том, чем я собираюсь заниматься, тем будет лучше.

Отец вышел на крыльцо проводить меня, и только тут я сказала ему, что отправляюсь в Париж на пару недель.

– В Париж? – он нахмурился. – Но стоит ли делать это именно сейчас? Ты же видишь, что творится вокруг. Народ обезумел от голода, и дорога может стать небезопасной.

– Я понимаю это, папенька, но я должна туда поехать. Эмиль попросил меня позаботиться о его матушке, которая живет в столице, и я не могу отказать ему в этом, – даже отцу я не решилась признаться в истинной цели своей поездки в Париж.

– Конечно, дорогая, – он обнял меня и поцеловал, – должно быть, в столице тоже голодно, и старая графиня нуждается в твоей помощи. Но прошу тебя – возвращайся домой поскорей. Я буду волноваться.

То же самое дома мне сказала и Кэтти.

– Я бы так хотела поехать с вами, мамочка!

– Однажды так и будет, моя хорошая! – я прижала ее к себе, и мы долго сидели перед камином в одном кресле. – Когда ты вырастешь, ты непременно покоришь Париж. А сейчас ты должна остаться дома и позаботиться о Фабьене – одной мадемуазель Тюрье сделать это будет трудно.

Я ехала в Париж не одна, а с месье Эрве, но всё равно испытывала страх, и мой управляющий чувствовал это.

– Вы еще можете одуматься, ваше сиятельство, – сказал он мне, когда карета только выехала за ворота. И покосился на стоявшую на лавке шкатулку, в которую были аккуратно уложены наполненные вязкой жидкостью маленькие стеклянные бутылочки. – Если вы непременно хотите продать это масло, то вы могли отправить в столицу кого-то из наших слуг.

Но он и сам понимал, что это было невозможно – мы не могли доверить это дело никому, кроме самих себя.

К тому же, мне действительно нужно было встретиться со старой графиней де Валенсо, и я понимала, что она-то отнюдь не обрадуется встрече со мной. В нынешних обстоятельствах я не могла позволить себе заплатить за ее пребывание в пансионе мадам Карбонье.

Глава 24

Мы остановились в той квартире, где всё напоминало мне о графе. Я не могла не перебирать в памяти те детали, которые были связаны с моим прошлым приездом в Париж. Я ходила по тем же улицам, по которым водил меня Эмиль – но насколько же другими они сейчас были.

На перекрестках и площадях было много нищих, и каждый экипаж они провожали голодными взглядами полных отчаяния глаз. Их беззубые рты были искажены диковатым оскалом, и я уже не решилась бы выйти из кареты в одиночку. Мне было жаль этих несчастных, но я ничем не могла им помочь.

Говорили, что даже в Версале был введен режим экономии, и заказывать новые наряды и устраивать пышные приемы стало моветоном.

На другой же день после прибытия в столицу я отправилась на площадь Дофина на острове Ситэ. В маленькой парфюмерной лавке был тот же хозяин, и в ней всё так же, смешиваясь друг с другом, кружили голову покупателям тысячи удивительных ароматов.

– Желаете что-то купить, госпожа графиня? – на удивление, хозяин сразу вспомнил меня. – Надеюсь, ваша прошлая покупка доставила вам немало приятных ощущений.

– О да, месье, – подтвердила я, – я храню тот помандер как самое лучшее воспоминание о Париже. Но сейчас я приехала к вам не для того, чтобы что-то купить. Напротив – я хочу кое-что продать.

– Вот как? – удивился он. – Внимательно слушаю вас, ваше сиятельство.

Я не решилась привезти сюда сразу все бутылочки с лавандовым маслом, а потому показала только одну. Хозяин долго принюхивался и присматривался, оценивая не только запах, но и цвет. И наконец покачал головой.

– Вы изготавливали это сами, мадам? Это достойно восхищения. Но, боюсь, я не могу предложить вас того, на что вы, наверно, рассчитывали – цены на парфюм этой осенью сильно упали. Вы же видите, что происходит – люди на улицах дерутся за кусок хлеба. К тому же, здесь явно чувствуется кустарное производство, и я смогу продать это разве что самым неискушенным покупателям. Простите, мадам, но я не могу торговать себе в убыток.

Я не могла винить его за это, но предложенная им сумма оказалась гораздо меньше того, что я ожидала получить. И всё-таки я на нее согласилась – это было лучше, чем ничего.

На обратном пути я заехала еще в одну парфюмерную лавку, но ее владелец предложил мне еще меньше, чем первый.

Была ли я разочарована? Конечно. И всё-таки этих денег должно было хватить хотя бы на покупку зерна для весенней посевной – правда, покупать зерно стоило явно не в Париже.

И эта незадачливая торговля только укрепила меня в мысли о том, что старая графиня уже не может позволить себе ту роскошь, к которой привыкла.

А вот месье Эрве был вполне доволен этой поездкой – он не ожидал выручить и такую сумму, а потому был воодушевлен и полон желания парфюмерное дело продолжать.

– Кто бы мог подумать, ваше сиятельство, что кто-то готов платить такую кучу денег за лавандовую воду! Нет, наш мир решительно сходит с ума.

На следующее утро я отправилась в пансион мадам Карбонье. В предместье, в отличие от центра столицы, царило какое-то удивительное умиротворение, и воздух был хоть и холоден, но свеж.

А вот двухэтажный особняк пансиона показался мне менее ухоженным, чем прежде – кусты в саду были не подстрижены, а на подъездной аллее лежал толстый слой опавших с деревьев листьев.

– Мы вынуждены были рассчитать часть прислуги, – сообщила мне хозяйка, к которой меня проводила горничная. – Средств едва хватает на то, чтобы обеспечить более-менее приличный стол. А знали бы вы, сколько недовольства мне приходится выслушивать каждое утро! Мои постояльцы слишком стары, чтобы понимать, что происходит. Им кажется, что я норовлю на них нажиться. А между тем, хлеб сейчас стоит втрое против прежнего. Надеюсь, вы привезли деньги, ваше сиятельство? Господин граф в этом вопросе всегда был пунктуален.

Но я вынуждена была ее разочаровать, и мое объяснение она выслушала с каменным лицом.

– Разумеется, я понимаю вас, ваше сиятельство. Но, думаю, вы сильно ошибаетесь, если полагаете, что госпожа графиня захочет оставить Париж. Поверьте мне – она не покинет столицу, как бы вы ее ни уговаривали.

Старая графиня встретила меня почти враждебно.

– Где мой сын, сударыня? Надеюсь, он еще помнит, что у него есть мать? Он должен непременно приехать и поговорить с этой нахалкой мадам Карбонье. Она, видите ли, имеет наглость утверждать, что цены в Париже стали столь высоки, что ей не хватает денег даже на приличную рыбу. И нас перестали возить в театры!

– К сожалению, мадам Карбонье права. Более того – Эмиль сейчас далеко, и он не сможет приехать в Париж. И боюсь, я вынуждена сообщить, что вы не сможете долее оставаться в этом пансионе. Плата за пребывание здесь слишком высока, и мы уже не можем себе ее позволить.

– Что за ерунда, милочка? – она сердито затрясла седой головой. – И что же вы мне предлагаете делать?

– Я предлагаю вам отправиться со мной в Прованс.

Это решение было вынужденным, и оно не доставило мне радости – иметь в соседках столь вздорную и привередливую даму было сомнительным удовольствием. Но не могла же я бросить ее тут, обрекая на голод.

– Об этом не может быть и речи! – она пробуравила меня гневным взглядом. – Как вы решились мне предложить подобную глупость? Как я могу променять Париж на вашу грязную провинцию? Это вам, сударыня, выросшей среди навозных полей, там самое место. А я почти всю жизнь прожила в столице и не намерена оставлять ее. И я пожалуюсь на вас Эмилю. Полагаю, он и сам уже пожалел, что женился на вас. И если это всё, что вы имели мне сказать, то не смею вас больше задерживать.

Я поднялась. Чего-то подобного я и ожидала, и всё-таки слушать это было неприятно.

– Как вам будет угодно, ваше сиятельство. Но если вы останетесь здесь, то скоро окажетесь на улице – мадам Карбонье вряд ли станет держать вас тут из милости.

– Из милости? – возмутилась старуха. – Да для нее это честь – иметь среди своих постояльцев графиню де Валенсо!

Она всё еще жила прошлым, и если ей хотелось тешить себя иллюзиями, то я не могла этому помешать.

– Завтра я приеду сюда снова, ваше сиятельство. Надеюсь, к тому времени вы примете правильное решение. Мы выедем из Парижа после обеда – а с вами или без вас, решайте сами.

Я вышла из комнаты, стараясь не слушать, что она злобно кричала мне вслед.

Глава 25

Но уехать из Парижа на следующее утро не получилось, потому что когда я вернулась из пансиона мадам Карбонье, месье Эрве сообщил мне, что ко мне приходил какой-то мужчина, не пожелавший назвать своего имени. И едва я успела поужинать, как гость приехал снова.

Это был мужчина лет сорока или сорока пяти – высокий, худощавый. У него были светлые волосы, и трудно было сказать, была ли в них седина.

– Мы не знакомы, ваше сиятельство, но прошу вас уделить мне несколько минут для разговора. Поверьте – это в ваших интересах. Меня зовут Антуан Доризо, я парфюмер из Грасса.

Он был хорошо одет, и на безымянном пальце его левой руки блестел перстень с крупным рубином. Мне не понравились его голос и тон, которым он ко мне обратился, но, узнав о роде его занятий, я пригласила его в гостиную.

– Простите, ваше сиятельство, если то, что я вам скажу, покажется вам недопустимым, – начал он, присев в кресло. Он именно присел – прямо, не касаясь ни спинки кресла, ни подлокотников – словно боялся чем-то замараться. – Наверно, это прозвучит странно, но я приехал к вам вовсе не с дурными намерениями. Я всего лишь хочу предупредить вас, госпожа графиня, что вы ступаете на зыбкую почву.

От него шел запах приятной цветочной воды – я не могла понять, что было в ее основе, и мне ужасно хотелось его об этом спросить. Хотя я понимала, что думать мне сейчас следовало совсем о другом.

– Я не понимаю вас, сударь, – я сказала именно то, что он, наверно, ожидал от меня услышать.

– Вы привезли в Париж парфюм, ваше сиятельство, – его глаза сузились. – Возможно, вы не знали, что производить и продавать его вы не имели права, и я приехал специально, чтобы сообщить вам об этом.

– Не имею права? – переспросила я, постаравшись вложить в свой голос как можно больше удивления.

– Именно так, сударыня, – подтвердил он. – Заниматься производством парфюмерии во Франции могут только члены корпорации парфюмеров – такое право дал нам его величество три с половиной десятка лет тому назад. Вы же, ваше сиятельство, насколько мне известно, в нашей гильдии не состоите.

– Да, сударь, не состою, – признала я. – И как это можно исправить?

Он не смог сдержать улыбки, должно быть, подивившись моей наивности.

– Боюсь, сударыня, что никак. Мы неохотно принимаем новых членов. Поэтому в дальнейшем я не советую вам, ваше сиятельство, покушаться на то, что охраняется законом. Нет-нет, я вовсе не пытаюсь вас запугать – всего лишь предупредить.

Как смогли они так быстро узнать о том, что я привезла сюда лавандовое масло? Должно быть, им сообщил один из владельцев парфюмерных лавок, в которые я пыталась предложить свой товар. И если так, то они не позволят мне больше продать ни единой бутылочки.

– Но что же мне делать, сударь, если ливни летом погубили весь урожай у моих крестьян, и скоро ни мне, ни моим детям нечего будет есть? – я попыталась воззвать к его жалости, хотя и понимала всю тщетность этой попытки. – Я всего лишь собирала лаванду в своем поместье!

В его взгляде всё-таки промелькнуло нечто, похожее на сочувствие.

– Вполне понимаю вас, сударыня, но всё-таки позволить вам посягать на наши законные права я не могу. Но я готов купить у вас весь товар, что вы привезли в столицу – я дам за него хорошую цену. В дальнейшем же охотно стану покупать у вас сушеную лаванду, вам даже не придется привозить ее в Грасс – я могу прислать свои подводы.

Это было совсем не то, на что я рассчитывала, отправляясь в Париж, но всё-таки я сказала:

– Благодарю вас, сударь, вы очень любезны.

Когда он ушел, в дверь просунулась взволнованная физиономия месье Эрве – должно быть, он слышал наш разговор и теперь изнывал от желания высказать свое мнение.

– А я говорил вам, ваше сиятельство, что мы идем против весьма влиятельных людей. Они не остановятся ни перед чем, чтобы защитить свои интересы. Лестьенн рассказывал мне про одного аптекаря из Марселя, который пытался нарушить запрет, и которого однажды нашли в канаве с перерезанным горлом. И тот месье, что нынче побывал у нас, уже внушает мне страх. Полагаю, что мы заработали достаточно, чтобы купить пшеницы по дороге домой. Но на этом следует остановиться, ваше сиятельство!

Но я уже закусила удила. С какой стати я должна слушаться какого-то месье Доризо, о существовании которого я до сегодняшнего дня и не подозревала. Он не назвал своего титула – должно быть, у него его не было вовсе.

Но кое в чём этот месье всё-таки был прав – мне следовало стать членом этой корпорации, чтобы заниматься производством парфюмерии на законных основаниях.

Утром я отправилась в Версаль. Я не знала, удостоюсь ли я аудиенции у его величества, но стоило хотя бы попытаться напомнить ему о себе.

Всю дорогу до королевского дворца я подбирала фразы, которые было бы уместно сказать его величеству, не вызвав у него гнева или недовольства. Но ни одна из них мне не потребовалась.

Я прибыла как раз тогда, когда король совершал прогулку, и какой-то выходивший из дворца дворянин посоветовал мне отправиться прямо в парк, что я и сделала. Его величество был виден издалека – он кормил плававших в Большом канале лебедей. Его окружала толпа придворных, среди которых я разглядела и мадам де Ментенон. А вдалеке, у многочисленных причалов я увидела целую флотилию маленьких кораблей – яхт, гондол, барков и даже военных суден – миниатюрного символа грозного флота короля.

Парк был красив даже в это время года, и я невольно остановилась, вновь пораженная открывшимся великолепием. Я так и не решилась подойти к его величеству, но дождалась, пока возглавляемая им процессия, не направилась обратно ко дворцу.

Для посещения дворца я выбрала лучшее платье из тех, что взяла с собой в Париж, но даже оно не шло ни в какое сравнение с нарядами большинства окружавших короля дам. Мне показалось, что время тут остановилось, и что сейчас не шла война и не свирепствовал по всей стране голод. Задумавшись об этом, я едва не пропустила приближение его величества.

Я присела в низком реверансе, отчаянно пытаясь решиться обратиться к королю с просьбой. И когда я наконец насмелилась и открыла рот, чтобы назвать себя, его величество сам обратился ко мне.

– Рад снова видеть вас, графиня де Валенсо!

Я вздрогнула, услышав свое имя. Впрочем, я уже была наслышана об удивительной памяти короля.

– Счастлива снова наслаждаться красотой вашего великолепного дворца, ваше величество.

Его величество удовлетворенно кивнул.

– Надеюсь, графиня, вы уже придумали желание, которое, согласно фанту, я должен исполнить?

Мне даже не пришлось ему напоминать – он сам затронул нужную тему.

– Да, ваше величество! Благодарю вас за то, что вы удостоили меня столь ценного фанта. А просьба моя, возможно, покажется вам не совсем обычной – я хотела бы стать членом корпорации парфюмеров.

Я выпалила это и почти зажмурилась, с волнением ожидая ответа монарха.

– Вы правы, ваше сиятельство, – он рассмеялся, – вам удалось меня удивить. Но эту просьбу я легко могу исполнить, – он подал кому-то знак, и незнакомый мне мужчина поклонился, давая понять, что услышал желание короля.

В этот момент мадам де Ментенон зябко поежилась от холодного ветра, и процессия устремилась внутрь дворца, оставив на улице меня и того мужчину, к которому его величество обратился минутой ранее.

– Если вы изволите мне сообщить ваш парижский адрес, ваше сиятельство, то лицензия парфюмера вам будет доставлена сегодня же вечером.

Я заплетающимся от волнения языком назвала ему адрес. А потом всю дорогу до дома пыталась убедить себя, что это – не сон.

Глава 26

Я сообщила хозяйке квартиры, что вынуждена отказаться от ее съема – теперь я вынуждена была экономить каждый ливр.

– Его сиятельство написал мне, что после военных баталий предпочтет шумной столице тишину и свежий воздух Прованса. Я заберу личные вещи мужа и его книги – всё, что поместится в сундук.

Ее расстроила эта новость, но она не пыталась меня переубедить – видела, что творилось вокруг.

Незадолго до ужина принесли записку от Анаис де Трувиль. Листок был вложен в щедро надушенный конверт.

«Дорогая Альмира! Как я рада, что вы снова в Париже! И как я негодую на вас за то, что вы не сочли нужным сообщить мне о своем прибытии – я узнала о нём совершенно случайно от особы, которая была сегодня в Версале и видела вас там.

Надеюсь, на этой неделе вы нанесете мне визит? В субботу вечером у меня – музыкальный салон. А в воскресенье – поэтический. Но если вам захочется поболтать наедине, то буду счастлива видеть вас в первой половине дня, когда вся столичная аристократия еще мирно спит в своих кроватях.

Я слышала, что вы намерены заняться парфюмерией? Право же, я вами восхищаюсь! И хотя наверняка многие сочтут это весьма неразумным решением, я готова вас поддержать в обмен на пару флаконов туалетной воды. Простите, если эта шутка покажется вам неуместной.

До встречи, милая подруга! Жду вас у себя в любое время!»

Мне нравилась маркиза де Трувиль, но ее письмо только подтвердило то, что я понимала и раньше – мы были слишком разными, чтобы стать настоящими подругами. Она не мыслила себя вне балов и салонов, и даже теперь ее стол наверняка ломился от всевозможных яств. Знала ли она о том, что кто-то голодает?

Нет, я отнюдь не судила ее за то, что она всего лишь вела свой привычный образ жизни. Но я уже не представляла себе, о чем сейчас мы смогли бы с ней говорить.

На ужин у нас был пирог с мясом, и доносившийся с кухни аромат будоражил мой желудок задолго до того, как меня пригласили за стол. И потому я лишь досадливо поморщилась, когда над дверью звякнул колокольчик.

Открывать отправился месье Эрве, и он, вернувшись в столовую через мгновение, понизив голос, сообщил:

– Там снова он – тот неприятный тип, что был у нас вчера.

Я велела провести его в гостиную и отправилась туда же сама, бросив на пирог тоскливый взгляд.

– Простите, что отвлекаю вас от ужина, – сегодня месье Доризо поклонился мне чуть ниже, чем вчера. – Но сегодня я приехал к вам по куда более приятному поводу.

Он протянул мне свернутый в трубочку и перевязанный лентой лист плотной бумаги, развернув который я увидела сургучную печать. Мои руки дрожали, и от волнения я не сразу поняла тот текст, который пыталась прочитать.

– Восхищен вашей решительностью, сударыня! – в его голосе действительно звучало что-то похожее на восхищение. – И если я был слишком резок вчера, то прошу меня простить.

Он ждал от меня ответных слов, но напряжение это дня было столь сильным, что мне хотелось лишь, чтобы гость поскорее ушел, позволив мне насладиться ужином и сном. На сей раз я даже не пригласила его присесть, и он, постояв против меня еще несколько секунд, снова поклонился и направился к дверям.

А я только сейчас, словно выйдя из какой-то полудремы, поняла, что это знакомство, как бы странно оно ни началось, может оказаться мне полезным. Сейчас у меня было разрешение на производство парфюма, но я знала об этом деле столь мало, что без поддержки более опытных людей наверняка не обойдусь без ошибок. А этот месье из Грасса был одним из тех, кто мог мне помочь.

И потому я почти заставила себя сказать ему вслед:

– Благодарю вас, месье Доризо, что привезли мне это разрешение лично. И уверяю вас, что вам не о чем беспокоиться – я вряд ли сумею составить вам достойную конкуренцию.

Он обернулся, и я увидела улыбку на его губах.

– Вы недооцениваете себя, ваше сиятельство! Но если вам потребуется моя помощь, я буду рад вам ее оказать. Мой дом – на Епископской площади, вам его каждый укажет.

Он говорил так, словно не сомневался, что я приеду к нему. И эта его уверенность была почти оскорбительной. Но едва за ним закрылась дверь, я постаралась позабыть о нём, сосредоточившись на восхитительном пироге, которым мы отпраздновали нашу маленькую победу.

Глава 27

Утром моя карета уже стояла у крыльца пансиона мадам Карбонье. А сама я в апартаментах старой графини выслушивала то, что она сочла нужным на меня излить.

– Я уверена, что всё дело в тебе – глупая провинциальная выскочка, вообразившая себя ровней моему сыну. Он никогда не поступил бы со мной подобным образом.

Она напрочь забыла о хороших манерах и бросалась в меня этим «ты» словно комьями грязи. Она не понимала одного – я могла просто оставить ее здесь, и едва моя карета отъехала бы от крыльца, хозяйка пансиона выгнала бы ее на улицу без раздумий и сожалений. И никакие титул и связи не согрели бы ее от холода и не накормили бы ее.

Не знаю, что удерживало меня от этого шага – возможно, чувство вины перед покойным мужем, которое я пыталась загладить хотя бы так.

– Неужели ты вообразила себе, что я поеду с тобой в какой-то Прованс? И не подумаю! Да-да, так и знай! Эмиль непременно приедет сюда, и всё разрешится наилучшим образом. А тебя он прогонит прочь, когда я расскажу ему, как ты со мной обращалась.

Я могла прервать эти обвинения, всего лишь сообщив ей о том, что Эмиль погиб. И что он никогда уже к ней не приедет. А ей придется либо довериться мне, либо рассчитывать только на свои слабые силы.

Но я не сказала ей этого – это было бы слишком жестоко. Она уже лишилась того, к чему привыкла за долгие годы, и только надежда на встречу с сыном будет согревать ее этой зимой.

– Так вы поедете со мной, мадам? – спросила я, когда она замолчала, переводя дыхание. – Или останетесь здесь?

Поскольку она не предложила мне присесть, я так и стояла посреди комнаты. А сейчас повернулась к дверям. Я предполагала, что так может случиться, и на всякий случай положила в карман бархатный мешочек с теми деньгами, что я могла позволить себе оставить мадам Карбонье – возможно, этого хватило бы, чтобы графиня пробыла в пансионе хотя бы до весны. Мне же уже не терпелось вернуться к сыну и дочери.

– Стой! – остановил меня окрик старухи. – Надеюсь, в особняке Эмиля найдутся апартаменты не хуже этих?

Она противоречила сама себе – то называла Прованс грязной дырой, то надеялась там отыскать достойную себя роскошь. Но я не стала ей возражать, а только кивнула и велела служанке паковать вещи ее сиятельства.

Из Парижа мы выехали только после обеда. Теперь в карете мы с месье Эрве сидели на одной лавке, а противоположную занимала старая графиня. Управляющий чувствовал себя неловко и явно предпочел бы перебраться на козлы к кучеру. Но мне казалось, что именно его присутствие и удерживало мою свекровь от дальнейших упреков в мой адрес – в присутствии постороннего человека (тем более – того, кто не был дворянином) она не могла позволить себе дурно отзываться о жене своего сына.

Но поводы для недовольства она всё равно сумела отыскать. Дождь за окном, плохая дорога, неудобная лавка – она ничего не оставляла без внимания. А когда мы остановились на ночлег на скромном постоялом дворе и вынуждены были делить на двоих одну комнату, она снова перестала стесняться в выражениях.

– Де Валенсо никогда не унижали себя такими лачугами! Если мы хотим, чтобы люди относились к нам с уважением, нам следует уважать самих себя. Так что в следующем городе, где мы остановимся на ночлег, потрудитесь найти что-то более достойное. И что это мы ели на ужин? Должно быть, то же самое, что едят крестьяне, а то и свиньи.

Я с грустью подумала о том, что скоро, возможно, у нас не будет на ужин и этого, и предпочла забраться в кровать. Но сквозь сон еще долго слышала ворчание старой графини.

Мы провели в карете несколько дней, и я уже сама готова была занять место рядом с кучером. Впрочем, долгое путешествие утомило ее сиятельство, и сейчас она всё чаще надолго замолкала, давая нам с месье Эрве насладиться мерным цоканьем копыт.

За окном постепенно менялся пейзаж, и темно-желтые краски центра Франции уступали место всё еще буйному осеннему разноцветью ее юга. Графиня ни за что бы не призналась, но я видела, что, когда мы с месье Эрве дремали, она иногда отдергивала занавеску и любовалась лесом на горных склонах.

Я боялась, что наш даже частично отремонтированный особняк не угодит взыскательному вкусу ее сиятельства, но графиня, должно быть, так устала в дороге, что была рада оказаться в своей собственной комнате. К тому же эта комната была куда лучше того, чем мы вынуждены были довольствоваться на постоялых дворах. Еще до отъезда в столицу я велела приготовить для предполагаемой гостьи лучшую гостиную, и теперь, когда она, осмотрев помещение, не нашла, что сказать, вздохнула с облегчением.

Когда мы прибыли, Кэтти и мадемуазель Тюрье с Фабьеном были на прогулке, но едва я успела переодеться, как услышала громкое хлопанье входной двери и радостный визг моей маленькой принцессы.

– А я знала, что ты приедешь именно сегодня! – Кэтрин покрывала мое лицо поцелуями, – и попросила мадам Жозефину испечь твой любимый пирог. Правда, он вышел не таким, как прежде, потому что пшеничной муки у нас не было – только ржаная. Но всё равно получилось ужасно вкусно.

– Госпожа графиня, вы вернулись! – мадемуазель Тюрье уже передавала мне сына, который, успев отвыкнув от меня за эти несколько недель, испуганно заплакал.

Впрочем, уже через минуту он быстро успокоился и с удовольствием засунул себе в рот привезенное из столицы лакомство, тут же измазав и свое румяное личико, и свою прежде белоснежную манишку.

– Позвольте, я переодену его, мадам, – мадемуазель Тюрье взяла его на руки и удалилась.

Вдоволь наобнимавшись с Кэтрин, мы отправились в комнату ее сиятельства и, получив после стука в дверь разрешение войти, перешагнули через порог.

– Здравствуйте, бабушка! – Кэтти чуть оробела под суровым взглядом старухи, но всё-таки подошла к ней и, когда та чуть наклонилась, поцеловала ее в морщинистую щеку. – Как хорошо, что вы приехали!

Она произнесла это без особой уверенности, но графиня важно кивнула, ничуть не сомневаясь в искренности этих слов.

А вот когда в комнате появилась мадемуазель Тюрье с малышом на руках, взгляд ее сиятельства вдруг переменился. Я не рассказывала ей о внуке, желая сделать сюрприз, и этот сюрприз вполне удался.

– Ваше сиятельство, позвольте представить вам вашего внука Фабьена, – сказала я.

Ее руки задрожали, и она отвернулась, должно быть, не желая показывать нам выступившие на глазах слёзы. А когда она снова обернулась, то впервые за всё время нашего знакомства посмотрела на меня почти дружелюбно.

Глава 28

Старую графиню звали Гвинет, но, должно быть, по имени к ней обращались добрых лет двадцать тому назад. В день прибытия в поместье она была молчалива и почти покладиста, но стоило ей отоспаться и прийти в себя, как к ней быстро вернулись прежние надменность и недовольство всем и вся.

Ей не понравились ни обстановка в комнатах, ни вид из окна, ни наши слуги. Она подвергала критике каждую мелочь.

– Если бы мне вздумалось пригласить своих друзей из Парижа, я постыдилась бы это сделать, потому что здесь было бы решительно негде их разместить. Ах, эти ужасные интерьеры, которые в столице, должно быть, встречались разве что в начале века! И вашим горничным и лакеям не хватает той вышколенности, что отличает первоклассных слуг. И где же те красоты юга, о которых вы так живописно рассказывали мне в дороге?

Она вперила в меня недовольный взгляд, ожидая ответа. Но что я могла ей на это сказать? Любой мой ответ вызвал бы у нее новую волну негодования.

Я уже жалела, что привезла ее сюда. Но оставить ее в Париже одну без единого денье в кармане было бы слишком жестоко. К тому же, вслед за зимой в Прованс придет весна, и быть может, ее яркие краски всё-таки не оставят ее сиятельство равнодушной, и ее ожесточившееся сердце не сможет не проникнуться юной красотой природы.

Пока же я предпочитала свести общение со старой графиней к минимуму. Ее сиятельство предпочитала завтракать у себя в будуаре, так что мы встречались разве что за обедом и иногда за ужином. А всё остальное время я старалась проводить вне дома, благо, что в большом сарае в северной части поместья, где прежде хранилось сено, мы уже начали готовить место для больших чанов, которые потребуются нам для изготовления духов. Чаны мы собирались купить на большой Рождественской ярмарке в Грассе.

Несмотря на мои протесты (на улице было холодно и сыро) Кэтти почти целыми днями была со мной, и когда мы возвращались домой, подолы юбок у нас обоих часто бывали измазаны в грязи. Чтобы в таком виде не попадаться на глаза ее сиятельству, мы старались пользоваться входом для слуг, но однажды она всё-таки заметила нас и примерно отчитала за неподобающее поведение.

– Благородные дамы так себя не ведут, милочка! – заявила она мне, выразительно глядя на мой совсем не парадный наряд. – И подумайте, какой дурной пример вы подаете ребенку! Разве смогут соседи вас уважать, если вы даете им столь явный повод для осуждения? Вы выглядите столь же ужасно, что и эти люди на картине Тенирса, которую давно уже следовало бы выбросить вон.

Мы стояли в широком коридоре как раз напротив полотна, изображавшего сцену крестьянского быта.

– Эту картину мой покойный муж купил лет тридцать тому назад, – продолжала она, – и уже тогда я была решительно против того, чтобы размещать ее в нашем столичном доме. Тогда он отвез ее сюда, но от этого она не стала лучше. Не понимаю, что за охота была художнику рисовать весь этот сброд? Эта картина достойна того, чтобы быть сожженной на позорном костре.

В личные горничные графине я определила Вивьен – молодую расторопную девушку. Она была одной из самых толковых служанок, но даже она не понравилась Гвинет

– Мадам, прошу вас, лучше определите меня на кухню, – лицо Ви, когда она пришла ко мне с этой просьбой, было залито слезами. – Ее сиятельство считает, что ничего путного из меня не получится, и я полагаю, что она права. Боюсь, если я останусь у нее в услужении, она велит вам вовсе выгнать меня из особняка. А мне нужна эта работа, ваше сиятельство! Мои родители и младшие братья в деревне голодают, и то, что я зарабатываю у вас, является большим подспорьем для всей нашей семьи.

Я успокоила ее как могла. Но слова о ее семье вызвали у меня очередной приступ паники. Голод был повсеместным, и в Марселе, как я слышала, даже тухлая рыба продавалась по бешеным ценам. Нам еще кое-как удавалось сводить концы с концами, и хотя мы тоже вынуждены были на всём экономить, тем не менее, к столу у нас подавались весьма сытные и вкусные блюда, а по воскресеньям Жозефина баловала нас сладкими пшеничными пирогами.

Это способны были оценить все, кроме старой графини – она всякий раз, как садилась за стол, недовольно водила носом и заявляла, что местной пище не хватает столичной изысканности. Что, впрочем, не мешало ей съедать всё, что оказывалось у нее на тарелке.

В течение месяца после прибытия в Прованс ее сиятельство познакомилась и с моей семьей, и со многими нашими соседями. А обзаведясь знакомствами, начала наносить визиты. Мы с Кэтти молча радовались этому – иногда она уезжала на целый день, а возвращалась усталая и сразу отправлялась в свои апартаменты.

Однажды, после посещения приема у маркизы Шенарди, графиня с горечью поделилась впечатлением:

– Напитки были поданы недурные, но были всего две перемены блюд, и гости набрасывались на тощих жареных перепелов, как будто бы это было самое драгоценное лакомство. И даже пирожные были из ржаной муки!

Побывав на трапезах в лучших домах нашей провинции, она, наконец, осознала, сколь многое, по сравнению с прочими, мы могли еще себе позволить. И уже не морщилась, когда к столу подавали простой луковый суп или серый хлеб.

Приближалась ярмарка в Грассе, и мне требовались средства на то, чтобы купить необходимое для производства духов оборудование. Прекрасный вековой лес, который в прежние годы стоил безумных денег (особенно на побережье, где делали и маленькие лодки, и большие корабли), теперь не стоил почти ничего, и его продажа уже не приносила нам весомого дохода.

Произведения искусства тоже уже не пользовались тем спросом, что прежде, но мне всё-таки удалось продать картину Тенирса одному из столичных ценителей фламандской живописи, прибывшим в Прованс на зиму. Я надеялась, что графиня не заметит, что картина исчезла со стени, но не тут-то было.

– Куда делось то полотно, о котором мы недавно говорили? – спросила она меня за ужином на следующий же после продажи день.

– То, которое вы изволили назвать ужасным? – уточнила я. – Я посчитала, что раз оно так претит вашему взыскательному вкусу, то ему не место в нашем доме. А потому я его продала.

– Что вы такое говорите, милочка? – возмутилась она. – Как вы могли продать хоть что-то, принадлежащее де Валенсо, без согласования с Эмилем? У вас нет на это никакого права!

– Права? – я тоже едва не задохнулась от гнева. К этому моменту Кэтти уже вышла из-за стола, и мы были в столовой зале одни. И это дало мне возможность не сдерживаться в выражениях. – О каком праве вы говорите, сударыня? Или, если уж вам было угодно вспомнить о моих правах, то, может быть, вы изволите напомнить мне и о моих обязанностях? Нет? Ну, так я сама расскажу вам о них! Я обязана заботиться о своих детях и о своих слугах и крестьянах. Да, и о вас, сударыня, тоже! Я обязана кормить вас и поддерживать в доме тепло, чтобы мы не замерзли, если вдруг зима окажется суровой. И я обязана найти зерно, которым крестьяне смогут засеять свои поля по весне – потому что иначе мы все умрем с голоду. Быть может, вы подскажете мне, где я могу найти на это средства?

Она смотрела на меня с холодным презрением, но, по крайней мере, молчала. Конечно, ей же никогда не приходилось утруждать свою голову такими низменными мыслями – за нее это всегда делали отец, муж и сын. И я ничуть не удивилась бы, если бы она и ей подобные всерьез полагали, что деньги берутся просто из воздуха.

Я отшвырнула салфетку в сторону и поднялась из-за стола. Аппетит у меня пропал напрочь.

Глава 29

За две недели до Рождества я получила письмо. Почерк был мужским и незнакомым. Я развернула его скорее с удивлением, чем с волнением.

«Ваше сиятельство, в первой же строке своего письма хотел бы попросить у Вас прощения!

Во-первых, за то, что написал только сейчас, хотя должен был сделать это сразу же, как только это случилось – как только Ваш супруг и мой командир и друг граф де Валенс пал на поле боя.

А во-вторых, за то, что написал сейчас. Возможно, Ваша рана уже затянулась, а я, напоминая Вам о покойном супруге, невольно сыплю на нее соль.

Но что сделано, то сделано, и теперь, после того, как я принес Вам свои извинения, я уже могу назвать свое имя. Не думаю, что оно известно Вам, но, быть может, его сиятельство упоминал когда-нибудь в своих письмах о бароне Пуанкаре.

Мы служили с Вашим мужем, сударыня, в одном полку еще в ту, первую военную кампанию, когда он еще вовсе не был женат. Так что наша дружба продолжалась много лет и, смею надеяться, обоим была полезна и приятна.

Я был свидетелем и доблести Вашего мужа, и его гибели. Но мне не хотелось бы сейчас возвращаться к печальному событию, ибо не сомневаюсь, что граф де Валенсо по-прежнему жив и в Вашем сердце, и в сердцах тех, с кем он воевал плечом к плечу. И надеюсь, тот факт, что Ваш супруг проявил себя как настоящий офицер, сражаясь за Отечество и Короля, служит Вам большим утешением.

И поскольку я был его другом, я посчитал своим долгом засвидетельствовать Вам свое почтение и заверить Вас в том, что ежели Вам потребуются когда-нибудь слова поддержки, то Вы смело можете рассчитывать на Вашего покорного слугу.

Правда, поддержка эта может выражаться разве что в добром слове, запечатленном на бумаге и присланном с другого конца Франции за много-много лье. Я тоже был ранен в том же бою, в котором погиб его сиятельство, и теперь вышел в отставку, дабы провести остаток дней в своем скромном имении.

Надеюсь, что Прованс избежал участи многих других французских провинций и не страдает сейчас от голода и мародёрства. Также надеюсь, что Вы, сударыня, Ваша дочь и Ваши близкие пребываете в добром здравии.

Не смею рассчитывать на то, что Вы сочтете возможным ответить на мое письмо, но буду признателен, если Вы всё-таки напишете старому вояке хоть пару строк.

С глубочайшим к Вам почтением, барон Пуанкаре.

Сен-Жакю-де-ла-Мер, Бретань».

Я перечитала это письмо не один раз, найдя в нём лишнее подтверждение того, что граф де Валенсо так и не узнал о том, что у него родился сын – иначе барон на правах близкого друга непременно был бы об этом уведомлен и теперь передал бы поклон моему маленькому Фабьену.

Еще во время чтения письма я решила, что отвечу барону, но сесть за ответное письмо сразу была просто не в состоянии. Но я выписала на листок имя местечка, где находилось поместье его милости – потому что само письмо, столь великодушно им отправленное, мне следовало сжечь – я не могла допустить, чтобы в него заглянули старая графиня или кто-то из любопытных слуг.

Но не успела я осуществить свое намерение, как в комнату вошла Генриетта.

– Прости, Мира, я попросила горничную обойтись без доклада! Но что с тобой? Ты плакала?

– Нет-нет, всё в порядке, – я попыталась улыбнуться, торопливо засовывая письмо в карман платья.

Но сестра всё-таки заметила его.

– Это от графа? В добром ли он здравии? И не собирается ли прибыть домой хоть ненадолго? Он же еще так и не видел сына.

– Уверена, если бы у него была возможность приехать, он непременно бы это сделал, – ответила я. – Но будучи человеком военным, он не волен поступать по своему желанию.

– Разумеется, дорогая, – согласилась Генриетта.

Меня удивил ее визит. С тех пор, как я вернулась из Парижа, сестра ни разу не приезжала ко мне. И этому я находила множество объяснений – от присутствия старой графини, о чьём суровом нраве уже была наслышана моя семья, до нежелания Генриетты рассказывать мне о своих отношениях с мужем, которые, по словам папеньки, становились всё хуже и хуже.

Я и сейчас заметила на скуле сестры тщательно припудренный след от удара.

Мы обменялись несколькими вежливыми, но банальными фразами, но обе понимали, что она приехала сюда вовсе не для этого.

– Папенька сказал, что по дороге из Парижа ты купила несколько мер пшеницы. Джереми просил меня спросить, не продашь ли ты нам хотя бы одну. Боюсь, нам не хватит зерна до посевной.

В прежние годы было трудно представить, чтобы хозяйка поместья утруждала себя такими заботами – это был удел крестьян и управляющего.

Сестра смотрела на меня умоляюще, но я вынуждена была покачать головой:

– Прости, но это невозможно. Твоему мужу самому следовало об этом позаботиться. Я уже пообещала часть зерна отдать отцу. Поверь – если бы его было у нас вдоволь, я никогда не отказала бы тебе.

Она рухнула в кресло и закрыла лицо руками. Плечи ее сотрясались от беззвучных рыданий.

– Как я смогу сказать об этом Джереми? – выдохнула она сквозь ладони.

– Он бьёт тебя, Генни? – тихо спросила я. – Ты не должна позволять ему этого! Возможно, тебе стоит на какое-то время вернуться к родителям?

Она убрала руки от лица, вытерла слёзы и посмотрела на меня с удивлением.

– Как я могу так поступить, Мира? Я не могу порочить своего мужа. Что станут говорить о нас в обществе? И всё совсем не так, как ты думаешь! Джереми просто очень горяч – ты же знаешь, в нём есть итальянская кровь – и иногда он не может себя сдержать. Но он быстро приходит в себя, и тогда нет мужа заботливее и нежнее, чем он.

Я вздохнула, но предпочла промолчать. А когда она поднялась и направилась к дверям, сказала:

– Я постараюсь что-нибудь придумать, Генни. Возможно, нам удастся купить немного зерна на ярмарке в Грассе.

Лицо сестры просветлело, и она, вернувшись ко мне, обняла меня так крепко, что мне стало трудно дышать.

Глава 30

На этот раз я взяла с собой в Грасс и Кэтти, и свою горничную Сьюзан – чтобы было кому присмотреть за малышкой, когда я буду занята делами. Мы собирались провести в городе пару дней, но не подумали о том, что все постоялые дворы города будут забиты приехавшими на ярмарку торговцами. Пришлось остановиться у месье Лестьенна, жена которого оказалась весьма приятной дамой.

– Непременно посмотрите мистерию на Ратушной площади, – посоветовала она. – Мы с мужем сегодня ходили на представление и были в полном восторге. Хотя сначала я не хотела туда идти – сейчас, вроде как, совсем не до развлечений. В этот раз в город даже не пришли бродячие артисты. Но народу нужны зрелища. И пройдитесь по торговым рядам со сладостями – сейчас их на ярмарке куда меньше, чем прежде, и стоят они дорого, но вы обязательно найдете там что-то, что понравится вашей девочке. Только держите Кэтти за руку – на ярмарку в Грасс обычно стекается много всякого сброда драк и всяких бесчинств.

Мы поступили именно так, как и она и говорила, и на следующий день до обеда сначала побывали на представлении на Ратушной площади и купили вкусных леденцов в форме звездочек.

– Жаль, что Фабьену их еще нельзя, – сказала Кэтрин с набитым сладостями ртом. – Это ужасно вкусно.

Потом мы остановились полюбоваться Рождественским вертепом, который был сооружен перед главным городским собором: Спаситель в яслях, рядом – Дева Мария, Иосиф, волхвы. Были тут и фигурки рыбака, женщины с глиняным кувшином, женщины с веретеном, глашатая с барабаном, а также вола и осла. Кэтти видела это впервые и восторженно хлопала в ладоши.

А после обеда я оставила дочь на попечение мадам Лестьенн, и мы с месье Эрве отправились уже по тем торговым рядам на Ратушной площади, где продавалось всё то, что требовалось для изготовления парфюма. Но по дороге к тем рядам мы прошли через торговые палатки парфюмеров, где благоухало всё – выставленные на продажу шляпки, парики, перчатки, веера и, разумеется, поражавшие воображения изысканностью форм и роскошью украшений флаконы для духов. Правда, покупателей было здесь не так много – выбирая между ароматной эссенцией и куском хлеба люди всё больше склонялись к последнему.

Теперь, когда я была членом Корпорации парфюмеров, месье Лестьенн уже не отказывался мне помогать – он охотно ходил с нами по рядам, указывая на достоинства и недостатки тех перегонных кубов, что тут продавались. Кубы были огромными – в человеческий рост – и немыслимо дорогими. Едва услышав, сколько за них просили продавцы, мой управляющий переменился в лице и сделал еще одну попытку меня переубедить.

– Не стоит ли отложить эту затею до лучших времен, ваше сиятельство? А сейчас купить больше пшеницы и ржи. Кто знает, как оно всё обернется?

Но я стояла на своем, и к вечеру мы обзавелись необходимыми приспособлениями, на которые потратили почти все свои средства. Впрочем, на меру пшеницы денег нам всё-таки хватило – я должна была выполнить данное сестре обещание.

Мужчины взялись доставить все покупки до переулка Мастеров, где находился дом Лестьенна. Я же отправилась погулять по суконным рядам. Мой кошель был уже пуст, так что я любовалась тканями и кружевами без мыслей об их покупке. По заверениям местных жителей эта ярмарка была куда скромней, чем обычно, но даже этот ассортимент товаров весьма впечатлял.

Здесь были ковры из Фландрии и Пикардии, бумажные ткани с востока, немецкие полотна, венецианские шелка и индийский муслин. Ах, какие платья для Кэтти можно было сшить из всего этого великолепия!

На несколько завалявшихся в кармане медных су я всё-таки купила дочке красивую атласную ленту – цены на галантерею были ниже, чем на продовольствие.

– Покупаете подарки на Рождество, ваше сиятельство? – услышала я за спиной мужской голос.

Я узнала его еще до того, как обернулась.

– Месье Доризо? Рада вас видеть!

Я сказала это безо всякого ехидства, и он, польщенный, поклонился в ответ.

– Как я и говорил вам, сударыня, я к вашим услугам! Я видел, что вы купили чаны для перегонки – нужно сказать, весьма неплохие. Значит, вы всё-таки не отказались от мысли стать моим конкурентом?

Он произнес это с улыбкой, а вот я кивнула с самым серьезным видом.

– Именно так, месье! И я надеюсь, что если мы сумеем-таки изготовить что-то, достойное продажи, вы не откажетесь, как и обещали, этот товар у нас купить или хотя бы подсказать, где это можно будет выгодно продать.

– Разумеется, ваше сиятельство! Когда вы снова приедете в Грасс, вы можете без стеснения ко мне обратиться. Мой фахверковый дом – самый большой на Епископской площади.

Он снова поклонился и поцеловал мне руку, чуть задержав ее в своей руке.

Глава 31

Мадемуазель Тюрье, в молодости несколько лет жившая в нянях в западной части Пруссии, рассказывала нам, что в тех местах на Рождество было принято ставить в храмах и домах прихожан праздничную ель, которую называли «Христовым деревом». Ее украшали яблоками, печеньем и цветами.

Ее рассказы выходили столь красочными, что Кэтти непременно захотела, чтобы такое дерево было и у нас. Правда, ни одной ели в окрестностях поместья мы не нашли, зато возле самого крыльца у нас рос молодой кипарис. Мы украсили его прямо на улице.

Месье Эрве повесил над входными дверями гирлянду из остролиста, листья которого олицетворяли терновый венец, а ягоды – капли крови Спасителя.

Женщины же были заняты на кухне. Мы привезли из Грасса достаточно продуктов, чтобы сделать хороший праздничный стол. Жозефина запекала гуся с яблоками и готовила традиционную пшеничную кашу с маслом, мёдом и маком. А на уже вынутых из печи противнях притягивали взгляды имбирные пряники в глазури.

Мадемуазель Тюрье взялась за особые рождественские угощения – пряничных человечков, напоминавших нам о том, что Бог создал каждого из нас, и карамельных тростей в виде пастушьих жезлов, символизировавших пастухов, посетивших Младенца Христа в первое Рождество.

В Сочельник мы, как и положено, постились, а к полуночи отправились в город на праздничную мессу.

В эту ночь храм был местом, объединяющим всех, и голоса и богачей, и бедняков сливались в едином торжественном песнопении. И я видела слёзы радости и обращенные к Распятию взгляды, полные надежды.

Но после службы копившиеся долгие месяцы проблемы напомнили о себе – у крыльца храма было куда больше просивших подаяния нищих, чем прежде, а многие из выходивших из храма прихожан от этих нищих мало чем отличались. Никто не хвастался богатыми нарядами и мало кто зазывал гостей к себе на праздничную трапезу.

Впрочем, мы изначально условились, что отец и Эмма поедут после мессы к нам в поместье. Я приглашала и Генриетту – в праздничный день не хотелось думать о былых распрях. Но сестра вежливо отказалась, а слышавшая наш разговор Мэрион Маруани прошипела, что «лучше она станет есть похлебку из травы, чем сядет с нами за один стол». И судя по бледности лица и худобе тела мадемуазель Маруани именно это и приходилось есть.

Кэтти не могла дождаться, когда ей позволят сорвать с кипариса что-нибудь вкусное, и едва карета остановилась у крыльца, как она бросилась к дереву и, встав на цыпочки, дотянулась до покрытой белой глазурью звезды – но сняла ее не для себя, а для младшего брата. Фабьен тут же стал запихивать лакомство в рот и запричмокивал от удовольствия, вызвав всеобщий восторг.

К нашему приезду стол был уже накрыт, а горевшие в канделябрах свечи придавали ему почти сказочную атмосферу.

Жозефина постаралась на славу, и мы отдали должное и гусю с яблоками, тушеной свинине, и запеченному карпу, и супу из перепелов, и жареным каштанам.

– Следует быть более бережливой, дорогая! – попеняла мне мачеха, с удовольствием позволяя положить себе в тарелку очередную порцию рыбы.

Но и я, и остальные предпочли сделать вид, что не услышали ее слов. В праздник не хотелось думать ни о чём дурном.

Во главе стола восседала старая графиня, и роль хозяйки чрезвычайно ей льстила. Она давно уже не принимала участия в таких обедах и теперь понемногу вспоминала, каково это – встречать праздник в кругу своей семьи. Она умело поддерживала разговоры и управляла горничными и лакеями, которые прислуживали за столом.

И только однажды лицо ее заметно омрачилось – когда разговор зашел о военных баталиях. Папенька высказал пожелание, чтобы все сражения завершились как можно скорей триумфальными победами французской армии, а все солдаты и офицеры вернулись домой. Мы горячо поддержали его слова, но каждый в этот момент, я уверена, подумал о том, как долго уже не было вестей от графа де Валенсо. И только я одна знала, что вестей этих уже не будет. Никогда.

Я понимала, что рано или поздно об этом узнают и другие и страшилась думать о том, что за этим последует.

За неделю до Рождества я отправила письмо барону Пуанкаре в Сен-Жакю-де-ла-Мер. Я посчитала должным ответить ему, и пусть письмо получилось довольно скупым, я надеялась, что его слова о том, что он будет рад получить от нас хоть пару строк, не были простым проявлением вежливости.

Я предложила отцу и мачехе остаться у нас ночевать, но они отказались. А вот предложение положить им с собой немного еды с праздничного стола было воспринято Эммой благосклонно. Я почти не сомневалась, что днем мачеха отправится с этой едой в гости к Генриетте, и потому велела Жозефине положить в лотки побольше и гуся, и карпа, и пряников.

Глава 32

К весне работа в сарае, выделенном под производство духов, работа кипела вовсю. В поместье на неделю прибыл месье Лестьенн, дабы руководить установкой чанов. Работа эта оказалась сложной, и прошло немало времени, прежде чем всё, что требовалось для дистилляции, было размещено в нужной последовательности и соединено между собой.

Когда всё было уже почти готово, в поместье пожаловал Антуан Доризо. Он приехал не верхом, а в карете, и от моего предложения пройти в дом, чтобы обогреться и утолить голод, отказался, предпочтя сразу отправиться в наш цех. Он тщательно осмотрел всё то, что было сделано, и одобрительно кивнул. А после этого дал несколько советов, с которыми месье Лестьенн, подумав, согласился. Из того, что он говорил, лично мне было понятно немногое, но я постаралась запомнить каждое слово.

Когда мы вышли из сарая, я поблагодарила месье Доризо за помощь. Он небрежно пожал плечами – дескать, проезжал мимо, решил заехать и посмотреть, как у нас идут дела.

– Вы начитаете производство в сложное время, – сказал он то, что я понимала и сама. – Парфюм становится слишком большой роскошью, и мало кто готов сейчас тратить платить за него столько, сколько он стоит на самом деле. В прошлом году наши продажи упали на треть, и если этот год снова окажется неурожайным, то упадут и еще. Никто не станет покупать ароматизированную воду, если не на что купить хлеб.

– Вы правы, сударь, – согласилась я. – Но если, как вы изволили заметить, пшеница и рожь снова не уродятся, у нас, возможно, будет хотя бы лаванда. И я слышала, что в Италии ситуация с продовольствием не так плоха, как у нас. Нельзя ли продавать парфюм в другие страны?

Тонкие губы месье Доризо тронула едва заметная улыбка.

– Только не в Италию, мадам! Традиции производства духов у итальянцев куда более давние, чем у нас. И первая парфюмерная фабрика в Европе появилась в начале этого столетия именно там – во Флоренции при одном из монастырей под личным покровительством Папы. Кстати, знаете ли вы, ваше сиятельство, что именно с помощью дистилляции некоторые ученые пытаются получить эликсир молодости. А аптекарь нашего венценосного короля подвергает перегонке не только растения, а и множество других вещей – например, человеческие черепа.

Мне стало дурно от его слов, и он извинился за то, что меня напугал.

– А вы уже думали, как станете упаковывать свой товар? Хорошие флаконы стоят дороже самих духов.

– О, да! – кивнула я, вспомнив помандер, за который де Валенсо когда-то заплатил немыслимую сумму в сто пятьдесят ливров.

– На первых порах я посоветовал бы вам продавать духи посреднику большой партией.

– Например, вам? – догадалась я.

Он с улыбкой поклонился:

– А почему бы и нет, ваше сиятельство? Я дам вам хорошую цену. К тому же ездить сейчас с товаром по стране небезопасно. А я мог бы забирать бутыли у вас прямо здесь. Поверьте мне, договариваться с парижскими лавочниками – то еще удовольствие.

Я обещала ему подумать над этим предложением, и мы расстались почти друзьями.

Но когда я вернулась домой, меня ждала буря в лице старой графини.

– Извольте объяснить мне, что происходит у нас в поместье! – она стояла напротив меня, и глазах ее сверкали молнии. Сегодня до меня дошли кое-какие слухи, которые показались мне просто невероятными!

– Не понимаю, о чём вы говорите, сударыня! – я пожала плечами.

Долго скрывать производство духов, которое должно было начаться, как только всё вокруг расцветет, от нее всё равно было бы невозможно. Но сейчас я была голодна, а потому совсем не склонна к серьезному разговору. К тому же я изначально знала, что она не придет от этой затеи в восторг, а спорить с ней у меня не было ни сил, ни желания.

– Я говорю о том, что на землях де Валенсо вы намерены заняться тем, чем занимаются презренные мануфактурщики, не имеющие ни титулов, ни положения в обществе! Это совершенно недопустимо, и я требую, чтобы вы дали слово, что с именем рода де Валенсо ничего подобного связано не будет.

Она преграждала мне путь в столовую, и я, вздохнув, решила говорить начистоту.

– Боюсь, сударыня, что такого слова я вам дать не смогу.

– Что-о? – возмущенно выдохнула она. – Да как вы смеете такое говорить? И как вы посмели принять такое решение, не посоветовавшись ни со мной, ни с Эмилем? Наглая безродная выскочка, возомнившая себя тут хозяйкой!

Она кипела от гнева, и руки ее, и всё тело сотрясала дрожь негодования.

– Если вы изволите меня выслушать, ваше сиятельство, то я вам всё объясню, – я старалась говорить как можно спокойнее, но это словно только еще больше распаляло ее.

– Я не намерена ничего слушать! Я завтра же велю снести тот сарай, в котором вы решили проводить свои мерзкие опыты! – судя по всему, она получила исчерпывающую информацию о том, что там происходило. – О, мне говорили, что вы вышли замуж за Эмиля едва ли не обманом. Мой сын всегда был слишком доверчив. Но я, сударыня, не такова! Мне слишком дорога честь рода де Валенсо, чтобы я могла хоть кому-то позволить ее попирать. И если ваш отец и ваша матушка не объяснили вам в детстве, как подобает вести себя женщине благородного происхождения, то я сделаю всё, чтобы Эмиль расторг с вами брак.

– Что вы ели сегодня на обед, сударыня? – холодно спросила я.

Этот вопрос заставил ее растеряться, и за нее пришлось ответить мне самой.

– Вы ели и мясо, и сыр, и белый хлеб. А теперь извольте вспомнить, что подавали к столу у Шавро, к которым вы были приглашены на ужин на прошлой неделе? Кажется, вы говорили, что приехали из гостей почти голодной. Но вы, разумеется, не задумывались над тем, почему мы можем позволить себе несколько больше, чем наши соседи?

– Не хотите же вы сказать, что покупали продовольствие на деньги, полученные столь бесчестным путем? – осведомилась она, еще не вполне мне поверив.

– Именно это я и хочу сказать, – подтвердила я. – Только, в отличие от вас, я не считаю этот заработок бесчестным. Не всё ли равно, что продавать – зерно, что мы получаем от своих крестьян, или лавандовую воду?

– Дворяне не могут быть мануфактурщиками или торговцами – это ремесло достойно лишь низших классов! А если мы опустимся до их уровня, то чем мы будем лучше их?

Всё это была пустая демагогия, и мне было жалко тратить время на этот спор. Ради того, чтобы мои дети не голодали, я готова была сама сеять пшеницу и доить коров. Поэтому я развернулась и, раз уж не могла пройти в столовую, направилась на кухню – там Жозефина тоже могла меня накормить.

– Я сожгу этот сарай собственными руками! – закричала графиня мне вслед. – Если только так можно вытравить эту заразу с наших земель.

Я обернулась.

– Если вы сделаете это, сударыня, то эти земли пойдут с молотка. И родовое гнездо де Валенсо будет принадлежать кому-то другому. Подумайте об этом на досуге.

Глава 33

Генриетта вот-вот должна была разродиться вторым ребенком, и я сильно волновалась за нее. По словам Эммы, барон Маруани много пил и неоднократно заявлял, что если она снова родит девочку, то он выгонит ее на улицу и потребует развод. Из-за постоянного волнения и скудного питания сестра сильно подурнела, и однажды призналась мне, что понимает, почему ее муж к ней охладел. Глупышка во всём винила себя, и я, как ни старалась, не могла ее разубедить. Она надеялась, что появление долгожданного сына вернет ей любовь барона, и не хотела даже думать о том, что этой любви, быть может, никогда и не было вовсе.

Но о родах сестры я узнала не от нее самой и не от родителей, а от барона Маруани – он приехал к нам в дом поздним вечером. Он был небрежно одет, словно собирался в большой спешке, и от него разило спиртным.

Слуги были уже отпущены отдыхать, и дверь гостю открыл месье Эрве, с которым мы засиделись в гостиной, обсуждая хозяйственные дела.

– Эта никчемная тварь снова принесла девку! – с порога заявил Маруани, ничуть не смущаясь того, что говорил так о своей жене и моей сестре. – А ведь я предупреждал ее, что будет, если это снова случится!

– Что вы сделали с Генриеттой? – закричала я.

Месье Эрве явно чувствовал себя неловко, и я попросила его вернуться в гостиную, а своего обезумевшего зятя провела в кабинет. Он явно был не в себе – никогда прежде я не видела его в таком состоянии. Обычно он бывал невозмутим и слишком уверен в себе, чтобы опускаться до такого поведения.

– Еще ничего, – рыкнул он. – Но непременно сделаю, когда вернусь домой. Я отвезу вашу сестру назад к вашему отцу. Мне не нужен бракованный товар.

– Надеюсь, вы вернете ее родителям вместе с приданым? – осведомилась я.

Барон ухмыльнулся, и его пьяный взгляд, проблуждав некоторое время по комнате, остановился на мне.

– Во всём виноваты именно вы, Альмира! Согласись вы выйти за меня замуж, всё могло бы быть по-другому. Мне нужна такая женщина, как вы, а не эта пустышка Генриетта. И ведь я любил вас, сударыня! Да-да, любил!

– Вы проявляли свою любовь довольно странным образом, сударь! – возразила я.

– Возможно, – не стал спорить он. – Но лучше такая любовь, чем никакой, вы так не думаете? Разве ваш супруг когда-то вас любил? Он был холодным как только-только выловленный в речке сазан. У него, должно быть, вовсе не было чувств.

– Не смейте так говорить о моем муже! – громко сказала я.

– Почему? – усмехнулся Маруани. – Потому что о мёртвых плохо не говорят?

Мне стало трудно дышать, и я, боясь упасть, прислонилась к стене.

Откуда он узнал? И как давно он это знает?

– Кажется, вы испуганы, но отнюдь не удивлены, сударыня? Я так и думал, что вы уже знаете об этом. Знаете, но почему-то предпочитаете молчать.

– Не понимаю, о чём вы говорите, сударь, – я уже пришла в себя.

– Я получил сегодня письмо от своего знакомого шевалье Родригеза, который служит в кавалерийском полку. Он написал мне, что в боях погибло немало его земляков, и перечислил несколько фамилий, среди которых была и фамилия де Валенсо. Нет-нет, не беспокойтесь, Альмира, я не намерен выдавать вашу тайну, – тут он сделал паузу, а потом добавил, – разумеется, если я получу кое-что взамен.

При этом он облизал пересохшие губы, а его пристальный, словно раздевающий меня взгляд не оставлял никаких сомнений относительно того, что он хотел получить взамен.

– Подите прочь, сударь! И можете сколько хотите рассказывать о том, что вы узнали – об этом всё равно скоро станет известно.

– Вы стойко держите удар, сударыня, – восхитился он, – но именно это мне в вас особенно нравится. Вы совсем другая, чем Генриетта. Но даже вы не сумеете справиться с тем, что на вас свалилось, в одиночку. Вам потребуется помощь мужчины, и этим мужчиной готов стать я.

Он говорил об этом с таким самодовольством, что мне стало смешно. Несколько лет назад Маруани был довольно красив, но даже тогда его внимание ничуть не льстило мне. Теперь же, когда он подрастерял почти весь свой лоск, он выглядел почти нелепо.

– Вы предлагаете мне стать вашей любовницей, сударь? – спросила я.

Он ответил не сразу. Сначала долго испытующе смотрел на меня, а потом сделал несколько неуверенных шагов в мою сторону:

– Я готов вам предложить стать не моей любовницей, а моей женой!

– Женой? – а вот этого я совсем не ожидала. – Вы сошли с ума, сударь? Вы, кажется, забыли, что женаты на моей сестре.

Он прохрипел в ответ:

– Я добьюсь развода – даю вам слово. Я обвиню ее в неверности, и она не посмеет мне возразить.

– Она – моя сестра, сударь! – мой голос зазвенел от гнева.

Но для него это не значило ровным счетом ничего, и он отбросил это возражение небрежным взмахом руки.

– Чушь! Вам следует подумать о себе и о своем сыне! Когда кредиторы узнают, что де Валенсо погиб, они потребуют оплаты счетов. И если рядом с вами не будет того, кто сумеет вас защитить, они вас разорят.

Всё то, что он говорил, я понимала и сама. Вот только я не могла довериться такому мужчине, как он.

А он подходил всё ближе и ближе, и я уже чувствовала запах дешевого вина, которое он влил в себя, прежде чем сюда приехать.

– Ну же, Альмира, не упрямьтесь! – он схватил меня за плечи и попытался поцеловать, но я увернулась, и его губы коснулись моего уха. – Кому еще вы будете нужны в таком положении? А я сделаю всё, чтобы вам помочь.

Я попыталась вырваться, но он, несмотря на то что был нетрезв, сумел меня удержать. А его шершавые губы спускались всё ниже и ниже, вызывая у меня тошноту.

– Я дам вам время подумать, Альмира, – прошептал он, – но хотел бы получить маленькую гарантию того, что на этот раз вы не откажете мне.

Его левая рука по-прежнему сжимала мое плечо, а правая принялась задирать мою юбку.

– Мне никогда не нравились пышные дамские платья, – с губ его сорвался смешок. – Они ужасно неудобны, не так ли?

Его губы впились в мои, лишая меня возможности закричать, и я пожалела, что не сделала этого раньше. Всем своим телом он прижимал меня к стене, задирая платье всё выше и выше. А когда его рука коснулась моего бедра, она показалась мне раскаленным железом, и я едва не лишилась чувств.

Он чуть ослабил хватку, когда распутывал завязки на своих панталонах, и я дернулась в сторону стола – там, рядом с книгами, лежал нож для разрезания бумаги.

Глава 34

В его взгляде уже не было ничего разумного – только похоть. И я понимала, что что бы ни сказала ему сейчас, он меня не услышит. А потому, когда моя рука нащупала рукоять ножа, я не колебалась ни секунды.

Вот только взмах оказался недостаточно силён – сказалось и то, что рука была левой, и то, что отнюдь не слабый мужчина прижимал меня к стене. Острие ножа рассекло его щеку и слегка царапнуло шею. Кровь быстро окрасила воротник его белой рубахи в алый цвет.

Но это не остановило его – лишь только распалило еще больше. Он зарычал и ударил меня по лицу.

– Зря вы это сделали, Альмира! Кажется, я церемонился с вами слишком долго, – он схватил мою державшую оружие руку и сжал ее так сильно, что мои пальцы разжались и выронили нож. – Я сделаю вас своей, а потом вы сами будете умолять меня, чтобы я не трепался об этом на каждом углу. И вы будете делать всё, что я скажу, чтобы никто не узнал, что я овладел вами прямо на этом столе. А иначе не только от вашего поместья, но и от вашей репутации не останется вообще ничего!

Кровь продолжала течь, но он, казалось, вовсе этого не замечал. Но во мне тоже проснулась ярость, и я продолжала отбиваться изо всех сил, которые у меня еще оставались. А когда барон чуть ослабил хватку, и мой рот на мгновение оказался свободен, я закричала. Правда, его ладонь тут же снова припечатала мои губы, и крик оборвался.

К счастью, кто-то услышал его, потому что дверь в кабинет отворилась, а через несколько мгновений кто-то ударил Маруани по голове тяжелым серебряным кубком, всегда стоявшим на низеньком столике у дверей.

Руки барона тут же опустились, и я подумала, что он рухнет на пол. Но нет, он устоял. Но этого хватило мне, чтобы оттолкнув его назад, отскочить в сторону.

Я ожидала увидеть в кабинете месье Эрве, но нет, это был не он – посреди комнаты стояла старая графиня. На голове у нее был чепец, который она надевала, отправляясь спать, а на плечах – бархатный халат. Ее худые дрожащие руки уже не могли удержать кубок, и когда она выпустила его, он с грохотом упал на паркет и покатился по полу. Удивительно было, как она вообще сумела его поднять. Ее глаза метали молнии, и думаю, если бы в ее руках оказалось оружие пострашней, она и его использовала бы безо всяких сомнений.

– Ах ты, старая ведьма! – заорал барон и сделал шаг в ее сторону.

Но на пороге, привлеченный то ли моим криком, то ли грохотом кубка уже стоял месье Эрве. Нас уже было трое, и даже если бы Маруани был отъявленным смельчаком (а он таковым отнюдь не был), он вряд ли мог надеяться на победу.

Управляющий смотрел на меня удивленно-испуганно, и я, спохватившись, оправила юбку. Щеки мои пылали и от стыда, и от удара.

– Ну, что же, ваше сиятельство, – прохрипел барон, обернувшись ко мне, – если вы хотите войны, то вы ее получите. Завтра весь Прованс узнает, что граф де Валенсо погиб, и кредиторы слетятся к вам как стая воронья. Вы лишитесь всего, Альмира, и я уже ничем не смогу вам помочь! Это был ваш выбор, дорогая свояченица!

Он обошел старую графиню, которая не двинулась с места, и едва не сшиб в дверях месье Эрве. Походка его была неуверенной, и теперь уже трудно было сказать, что было этому причиной – чрезмерное количество выпитого вина или полученный по голове удар.

Но о Маруани я сейчас думала меньше всего. Я смотрела на старую Гвинет. Каково ей было услышать о гибели сына именно так? И то, что она узнала это не от меня или от кого-то из сослуживцев графа, а от гнусного человека, делало это известие еще более ужасным.

– Я закрою дверь на засов, ваше сиятельство, – месье Эрве тактично удалился, понимая, что нам с графиней нужно было поговорить наедине.

– Простите, сударыня…, – начала я.

Но она не дала мне договорить.

– Поставьте кубок на место! – велела она. – Я подняла бы его и сама, но мне уже тяжело наклоняться.

Она произнесла это почти спокойным тоном. И в ее глазах не было ни слезинки. Мне даже показалось на мгновение, что она вовсе не поняла того, что сказал Маруани. И я, поставив кубок обратно на стол, застыла, не зная, что делать дальше.

А потом с губ графини вдруг сорвался стон – протяжный, полный боли. И когда она пошатнулась, я едва успела подхватить ее под локоть. Она едва держалась на ногах, и когда я подвела ее к стоявшему у камина креслу, то она почти рухнула в него.

Ее тело сотрясала дрожь, и я принялась разжигать в камине огонь, хотя и понимала, что она не перестанет дрожать, даже если в комнате станет тепло.

– Когда ты узнала об этом? – вдруг спросила она. – Эмиль был еще жив, когда ты приезжала в Париж?

Она обратилась ко мне на «ты», и сейчас это отчего-то не показалось мне странным.

Я повернулась к ней и покачала головой.

– Нет, ваше сиятельство. Это случилось еще летом. Сюда приезжал офицер из полка его сиятельства.

– Почему ты об этом никому не рассказала?

Я ответила не сразу. Трудно было найти слова для описания этой ситуации. Гвинет только что узнала о том, что потеряла сына. А теперь я должна буду сказать ей о том, что мы почти потеряли поместье. И пусть она не любила имение мужа, этот дом был нашим единственным приютом.

– То, что он сказал про кредиторов – это правда? – так и не дождавшись от меня ответа, снова спросила она.

– К сожалению, да. Они отсрочили уплату долга до возвращения Эмиля, надеясь на то, что вознаграждение, которое он получит за доблестную службу, окажется достаточно большим, чтобы заплатить еще и хорошие проценты. А как только они узнают о его гибели, они станут требовать всё и сразу. Боюсь, у нас не останется другого выхода, кроме как продать поместье. Я надеялась, что когда мы по осени соберем урожай, это позволит нам расплатиться хотя бы с наиболее докучливыми кредиторами. Но и рожь, и пшеница сгнили на корню из-за сильных ливней. Продавать было уже нечего.

– Так вот почему ты взялась за лаванду!

– Если у нас не станут покупать парфюм, мы разоримся. Но теперь, должно быть, всё окажется напрасным, – вздохнула я. – Как только Маруани объявит о гибели графа де Валенсо, всё будет кончено.

Я ненавидела этого человека всей душой. Он принес мне так много зла, что я не могла отыскать для него уже никакого оправдания. И я жалела сейчас только о том, что моя рука не сумела нанести более точный удар.

Кажется, старая графиня думала о том же.

– Нам не следовало выпускать его отсюда, – сказала она с пугающим сожалением. – Если бы силы в моих руках оказалось чуточку больше, он уже ничего и никому не смог бы рассказать.

Я не ожидала услышать от нее ничего подобного, а потому воззрилась на нее в немом изумлении. А она лишь махнула рукой и попыталась встать. Я помогла ей подняться и так, поддерживая ее под локоть, довела ее до спальни. Больше она ни о чём не спрашивала, а мне совсем ни о чём не хотелось говорить.

Потом я отправилась в гостиную, где находился месье Эрве.

– Теперь вы тоже всё знаете, сударь. А скоро узнают и все.

– Мы справимся, сударыня, – тихо сказал он в ответ. – Скоро всё вокруг зацветет, и у нас будет сырье для производства этой душистой воды. А до тех пор, будем надеяться, вам удастся сохранить вашу тайну. Мне искренне жаль господина графа, но я полагаю, что даже окажись он здесь сейчас, он не смог бы сделать для поместья Валенсоль больше, чем вы.

Он впервые сказал мне такие слова, но сейчас они не принесли мне облегчения.

– Мы не сможем хранить эту тайну и дальше. Маруани не из тех, кто бросает слова на ветер.

Но управляющий покачал головой.

– Что за резон ему рассказывать об этом всем? Вот увидите, сударыня, что когда хмель выветрится из его головы, он сам поймет, что это не в его интересах. Куда полезнее для него было бы придержать язык за зубами и запросить за это хорошую цену.

Такие рассуждения показались мне разумными, и я немного приободрилась. Эрве был прав – барон был слишком практичен, чтобы расстаться с этим секретом просто так. И хотя в обмен на его молчание я готова была заплатить отнюдь не любую цену, стоило попытаться хотя бы поторговаться.

Когда я, направляясь в свою комнату, проходила мимо дверей спальни Гвинет, я услышала рвущие душу рыдания. Я остановилась на мгновение, не знаю, имею ли я право туда войти и хотя бы попытаться ее успокоить. Но потом поняла, что нет, не имею – она не пролила ни слезинки в нашем присутствии, запрятав боль так далеко, как только смогла. Она хотела оплакать эту потерю в одиночку, и я могла лишь восхититься ее мужеством и оставить ее в покое хотя бы на эту ночь.

Глава 35

Сама я этой ночью заснуть так и не смогла. Стоило мне лишь на мгновение провалиться в сон, и я снова и снова оказывалась в кабинете в объятиях барона Маруани. Слышала его скрипучий голос, чувствовала хмельное дыхание. И я тут же просыпалась в холодном поту.

Мне захотелось смыть с себя следы его прикосновений, и я поднялась с кровати и, смочив полотенце водой из стоявшего на подоконнике кувшина, принялась тереть щеки, плечи, руки. Кожа уже почти горела, когда я, наконец, смогла остановиться.

Невольно подумала о сестре, которая каждую ночь ложилась с бароном в постель. Неужели ей когда-то были приятно его внимание? В том, что оно не могло быть приятно ей сейчас, я уже почти не сомневалась.

Я боялась, что, вернувшись домой из Валенсоля, весь свой гнев он выместит на Генриетте. А ведь она еще так слаба после родов! И что он наговорит ей про меня? А в том, что он снова попытается посеять вражду между нами, можно было быть уверенной.

Мне следует поговорить с отцом – если барон поднял руку на Генриетту, он будет делать это снова и снова. И не стоит ли сестре расторгнуть свой брак с ним, даже несмотря на то, что это вызовет пересуды в обществе и порицание. Что может дать такой союз их дочерям, если уже сейчас Маруани ненавидит своих малюток?

Под утро я уже начала произносить те доводы, что намеревалась привести и отцу, и сестре. И хотя всё это звучало убедительно, я знала, что Генриетта снова меня не послушает. Она никогда не решится пойти против общественного мнения.

Утром я всё-таки смогла заснуть и проснулась только тогда, когда услышала, как приоткрылась дверь, и в спальню заглянула Кэтти.

– Мамочка, тебе привезли письмо! А Сьюзан не решилась тебя побеспокоить. А я подумала, вдруг это что-то важное, – и она помахала свернутым вчетверо листом бумаги.

Ничего хорошего от писем я уже не ждала и, ощутив тревогу, быстро вскочила с кровати.

– А бабушка тоже еще не выходила, – рассказывала Кэтрин. – Я постучалась к ней, но она не разрешила войти – сказала, что у нее ужасно болит голова.

– От кого письмо? – спросила я, закалывая волосы шпильками.

– От тети Генриетты!

Сердце застучало еще быстрей. Неужели Маруани всё-таки обо всём рассказал?

Я почти выхватила бумагу из руки Кэтти, и девочка посмотрела на меня с удивлением.

– Это очень важное письмо, дорогая, и я должна прочитать его как можно скорей. А за то, что ты принесла мне его, тебе положена награда. Скажи Жозефине, чтобы она дала тебе имбирного печенья, не дожидаясь обеда.

Кэтрин захлопала в ладоши и бросилась на кухню – это печенье было ее любимым.

А я нетерпеливо развернула листок и запрыгала взглядом по строчкам.

«Дорогая Альмира, прошу тебя, срочно приезжай! Случилось нечто ужасное, но я слишком слаба, чтобы изложить это в письме».

Я вызвала горничную и велела закладывать карету. Беспокойство сводило меня с ума. Возможно, сестра написала письмо по указке барона, и тогда мне не следовало ехать туда одной – кто знает, до чего может дойти этот бесчестный человек. Но и не поехать я не могла – Генриетта была там совсем одна, ведь все слуги в доме и сестра ее мужа наверняка были на стороне хозяина.

Мелькнула мысль заехать сначала в поместье отца, но это значило бы сделать большой крюк. К тому же папенька был уже стар, и мне не хотелось лишний раз его волновать.

Когда я вышла на крыльцо, то вдруг увидела на козлах кареты месье Эрве.

– Если позволите, я сам отвезу вас в дом Маруани, – сказал он. – Не ровен час, барон снова окажется пьян и вздумает вам навредить. По моему разумению, вам вовсе не следовало бы туда ехать.

Я поблагодарила его за заботу – мне в самом деле стало чуточку спокойней. И всё-таки когда мы подъехали к дому барона, я вышла из экипажа на дрожащих ногах.

– Прошу вас, ваше сиятельство! – метнулся ко мне лакей. – Ее милость велела сразу вас к ней провести!

Интересоваться делами хозяев у слуг было дурным тоном, но я всё-таки не удержалась и спросила:

– У вас что-то случилось?

– Господин барон исчез, сударыня, – мужчина понизил голос до шепота. – Сегодня утром прибежала его лошадь. А его самого нигде нет.

Дышать мне сразу стало легче. Нет, я не подумала и не пожелала ничего дурного – наверняка, Маруани продолжал где-то хлестать вино. А быть может, отправился к доктору, чтобы тот зашил ему рану. А лошадь просто позабыл привязать.

В любом случае я была рада поговорить с сестрой без присутствия ее мужа.

Генриетта лежала в кровати – худенькая, с почти прозрачной кожей. Ее глаза были полны тревоги, но когда она увидела меня, выражение ее лица переменилось.

– Мира, как я рада, что ты приехала! Я не решилась написать матушке, но мне так нужно было с кем-то поговорить! Ты же знаешь – у меня совсем нет друзей.

Она протянула руку, приглашая меня сесть на кровать, и когда рукав ее тонкой сорочки чуть отогнулся, я заметила синяки у нее на запястье. А потом, присмотревшись – и на ее щеке. Возможно, следы ударов были и на теле, но я знала, что сестра ни за что не признается мне в этом.

А потому я спросила о другом – о том, что было куда важней отлучки барона.

– Здорова ли твоя малышка? И как ты сама себя чувствуешь?

Уже задав вопрос, я едва не прикусила язык. Если я хочу сохранить в тайне ночной визит ее мужа в Валенсоль, я должна была спросить совсем другое. Я еще не должна была знать, что у нее родилась дочь.

Но сестра была слишком слаба для того, чтобы заметить мою оплошность.

– Всё в порядке, дорогая, – слабая улыбка пробежала по ее бледным губам. – Она сейчас с кормилицей. Боюсь, я еще долго буду не в состоянии держать ее на руках. Но не беспокойся, мне уже немного лучше, чем было ночью.

– Как ты решила ее назвать?

– Луиза, в честь матери Джереми, – сказала она и снова помрачнела. – Я думала, что это побудит его отнестись к ней хоть чуточку лучше. Ты же знаешь – он надеялся, что будет мальчик. А я снова не оправдала его надежд.

– Как ты можешь так говорить? – возмутилась я. – Дети рождаются по воле Божьей. На этот раз именно девочке было суждено появиться на свет, и ты не могла этого изменить. Так что перестань считать себя виноватой и подумай лучше о том, как быстрее встать на ноги. Должно быть, ты еще ничего не ела сегодня, а тебе сейчас нужно питаться особенно хорошо. Жозефина вчера приготовила отменное жаркое – я привезла вам целый горшочек. Давай пообедаем вместе – у меня сегодня тоже еще не было во рту ни крошки. А где малышка Сильви? Уж она-то, когда подрастет, точно будет рада, что у нее появилась сестренка. Вместе им будет особенно весело – помнишь, как мы играли с тобой в детстве?

Генриетта снова слабо улыбнулась.

– Не пытайся меня успокоить, Мира! Я знаю, что Джереми никогда не полюбит ни одну из своих дочерей. И его можно понять – если у него не будет сына, то однажды его поместье достанется его дяде или кузену.

– Сколько еще ты станешь его оправдывать? – хмуро откликнулась я. – Скажи мне честно – он ударил по лицу тебя именно этой ночью? Именно тогда, когда тебе и без того было нелегко?

Я могла бы добавить, что на моем лице тоже был след от его руки, который я постаралась скрыть под слоем пудры, но это было бы слишком жестоко по отношению к сестре.

– Он – мой муж, Мира! – напомнила Генриетта, как будто бы я могла об этом забыть.

– Когда твои дочери станут постарше, он станет вымещать свою злость и на них.

Сестра вздрогнула, и я поняла, что подобные мысли приходили в голову и ей самой. И тут же пожалела о своих словах – не следовало обсуждать это именно сейчас.

– Мира, я позвала тебя сегодня не только для того, чтобы сообщить о рождении Луизы. Случилось кое-что еще. Джереми уехал вчера из дома поздним вечером – сразу после того, как он узнал о дочери. Он был сильно пьян, и я даже обрадовалась, что он решил провести эту ночь где-то еще. Мне всего лишь хотелось хоть немного поспать. А сегодня утром лошадь, на которой он уехал, вернулась домой одна.

Голос ее сорвался, а на глазах показались слёзы. Я взяла ее за руку – ее пальцы дрожали.

– Он мог отправиться в город и задержаться там в какой-нибудь таверне. Или поехать к кому-то из ваших соседей и там заснуть. А лошадь просто отвязалась и пришла домой.

Теперь, когда я произносила эти слова вслух, они и самой мне казались неубедительными. И когда в коридоре раздался чей-то крик: «Ваша милость! Ваша милость!» моя рука задрожала так же, как и рука сестры.

Глава 36

Дверь распахнулась, и на пороге я увидела того слугу, который встречал меня полчаса назад – но сейчас он тяжело дышал от быстрого бега, а на лице его застыл ужас.

– Ваша милость, Альбер нашел господина барона!

– Где он? Что с ним? – Генриетта подалась вперед.

– Не знаю, как вам сказать…, – лакей переминался с ноги на ноги, старательно отводя взгляд. – Альбер нашел его милость в расщелине. Должно быть, господин барон отправился ночью в горы и не удержался в седле.

– Он жив? – почти выкрикнула сестра.

– Никак нет, госпожа баронесса! – слуга покачал головой. – Он сильно разбился.

– Пошел прочь! – услышала я вдруг со стороны коридора.

Лакей, поклонившись, метнулся вон, а на его месте через секунду появилась заплаканная Мэрион Маруани. Она была такой же худой, как и во время нашей прошлой встречи в городе, но сейчас бледность ее кожи была особенно заметной на контрасте с красными пятнами на ее щеках, которые, как я помнила, всегда появлялись на ее лице в моменты крайнего волнения.

– Это ты, ты во всём виновата! – она смотрела на Генриетту с ненавистью и болезненное состояние невестки не удержало ее от обвинений. – Он уехал вчера из-за тебя!

Сестра попыталась что-то сказать, но не смогла и только разрыдалась, закрыв лицо руками.

– Я понимаю, мадемуазель Маруани, как вам сейчас тяжело, – я поднялась и стояла теперь напротив девушки, стараясь скрыть от нее Генриетту, – но эта ссора не вернет вам вашего брата. И проявите хоть немного уважения к его жене – она тоже сегодня потеряла близкого человека, и в этом горе вам следует поддерживать друг друга.

– А, госпожа графиня! – воскликнула она, словно только теперь заметив меня. – Уж вы-то точно не станете проливать слёзы по Джереми, не так ли?

Я не стала отвечать, предоставив ей право думать об этом то, что ей заблагорассудится. Я могла бы сказать ей, что мое отношение к барону Маруани имело под собой основания, но сейчас это было неуместным.

– Мэрион, прошу тебя, не говори так! – простонала Генриетта, снова упав без сил на подушки. – Никто из нас не желал Джереми ничего дурного.

– Как бы не так! – взвизгнула девушка. – Ты думаешь, что я не слышала, что ты говорила ему вчера?

– А того, что он бил свою только-только разрешившуюся от бремени жену вы, разумеется, не слыхали?

Я соболезновала ее утрате, но не могла позволить ей нападать на сестру, которая была еще слишком слаба, чтобы защищаться самостоятельно.

– Мира, не надо! – выдохнула Генриетта.

– Он был ее мужем и имел на это полное право, – слёзы на щеках Мэрион уже высохли. – Он всего лишь вышел из себя, когда узнал, что она снова разродилась девочкой. И теперь, когда нас выкинут из этого дома, вы и сами поймете, что он был прав. Наше имение достанется младшему брату отца, который был с папенькой в ссоре, и у которого нет ни малейшей причины, чтобы проявить к нам снисхождение. Он выставит нас на улицу безо всяких угрызений совести.

Она развернулась и выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью, а я, снова сев на кровать, обняла сестру.

– Она права, Мира! – прошептала Генриетта. – Джереми всегда отзывался о своем дяде с большим неодобрением. Кажется, его отец выгнал брата из дома, когда тот был еще совсем молодым, и теперь тот имеет полное право поступить с нами точно так же.

– Не думай об этом, – ответила я. – Возможно, всё окажется совсем не так. Но как бы всё ни обернулось, ты всегда можешь вернуться к папеньке.

Сестра подняла на меня полные слёз глаза.

– А если с нашим отцом тоже что-то случится? Дом перейдет к его кузену, которого мы никогда даже не видели. Нас опять погонят прочь – и меня с девочками, и матушку.

– Тогда вы приедете в Валенсоль, – сказала я. – И полно лить слёзы. Того, что случилось, уже не изменить.

– Ах, Мири, мне так стыдно! – сестра расплакалась еще пуще. – Потому что Мэрион сказала правду – вчера я в самом деле пожелала Джереми дурного. Ты знаешь, как сильно я его всегда любила – еще с тех пор, когда была совсем девчонкой. Но вчера, вчера… когда он ударил меня, я…, – она не смогла договорить – закашлялась, еще сильнее побледнела, хотя, казалось, это было уже невозможно.

Я вызвала горничную, велела ей принести воды и отправить кого-нибудь в город за доктором.

В таком состоянии я не могла оставить Генриетту одну, и я отправила месье Эрве домой с запиской для ее сиятельства.

Новый барон Маруани прибыл в поместье в день похорон Джереми. Он оказался мужчиной средних лет – хмурым, неразговорчивым. И он не пожелал проявить какой-то особой приязни к вновь обретенным родственникам. Когда его племянник упокоился в фамильном склепе Маруани, его милость произнес короткую торжественную речь, но этим и ограничился, не пожелав пообещать того, что позаботится о сестре или детях Джереми.

Генриетта едва держалась на ногах, и я старалась находиться рядом, чтобы она могла опереться на мою руку. Мне было жаль Джереми (как бы там ни было, но я не желала ему такого конца), но еще больше мне было жаль свою сестру. Я не знала, как она сможет выйти из того отчаяния, в которое погрузилась после смерти мужа.

Оставаться и долее в усадьбе Маруани я не могла, а потому вернулась домой, а через несколько дней, отправившись навестить родителей, застала в их доме и Генриетту с детьми.

– Ты представляешь, Альмира, сколь бесчестным оказался этот месье Маруани? – Эмма отказывалась называть дядю Джереми его новым титулом. – Он недвусмысленно указал нашим девочкам на дверь. Заявил, что в нынешних условиях содержать такой дом – непозволительная роскошь. Он собирается уволить всех слуг и вернуться в город. Генриетта слышала, как он велел управляющему присылать ему деньги в Париж.

– А Мэрион? – спохватилась я. – Хотя бы ей он разрешил остаться в доме?

Мачеха фыркнула:

– Если он не погнушался выставить на улицу маленьких детей своего племянника, от которого, между прочим, унаследовал титул барона, то с чего бы ему быть более щедрым именно к ней? Он сказал, что незамужняя девушка может удалиться в монастырь или наняться к кому-то в услужение. Вот только ни компаньонок, ни гувернанток нынче никто не нанимает – тем более, девиц с таким характером, как у нее.

Во время этого визита меня порадовали только малышки-племянницы. Обе девочки были очень милы, и я надеялась, что рано или поздно именно они сумеют вернуть моей сестре способность улыбаться.

Глава 37

Весна раскрасила Прованс яркими разноцветными красками, и в звенящем после первых гроз воздухе стали ясно чувствоваться цветочные ароматы, словно всё вокруг – деревья, луга и даже горы было спрыснуто изысканными дорогими духами.

Однажды я увидела, как Гвинет стояла у распахнутого настежь окна гостиной и смотрела на раскинувшиеся вдоль реки лавандовые поля. Они были восхитительны красивы – вытянувшиеся в струнку ровные фиолетовые ряды на фоне голубого неба. Мне трудно было угадать, с каким чувством она созерцала всё это, но я надеялась, что теперь, зная, в каком положении мы оказались, она хотя бы перестанет упрекать меня в том, что я взялась за неподходящее для аристократки занятие.

Услышав мои шаги, старая графиня торопливо отвернулась от окна и, сев в кресло и поднеся к лицу лорнет, сделала вид, что зачиталась книгой. Мы почти не разговаривали с тех пор, как она узнала о гибели Эмиля. Должно быть, она до сих пор не могла простить мне того, что я так долго это от нее скрывала. Но зато она стала больше времени проводить с Фабьеном и Кэтрин, словно пытаясь додать им то, что, быть может, недодала сыну.

Охотно она разговаривала и с моим отцом, когда он приезжал навестить нас. И вот в беседе с ним она всё-таки признала, что Прованс красив по весне.

– Когда здесь всё цветет, – грустно улыбнулась она, – я, пожалуй, могу смириться с тем, что вынуждена была уехать из Парижа в провинцию.

А папенька, который никогда не отличался любовью к столице, рассмеялся:

– Да я бы ни за что не променял свое поместье на самый лучший парижский дворец!

Время сбора лаванды еще не наступило, и пока наш цех в сарае не использовался по назначению. Крестьяне были заняты на других работах – распахивали поля, сеяли рожь и пшеницу, сажали цветную капусту, лук, артишоки. Погода пока благоволила подобным занятиям, и мы осторожно надеялись, что урожай этого года позволит забыть о прошлогоднем голоде как о страшном сне.

В один из прекрасных солнечных дней я получила письмо из Бретани от барона Пуанкаре.

«Дорогая госпожа графиня!

Поскольку Вы любезно ответили мне на мое предыдущее письмо, я счел это дозволением писать Вам и дальше. А ежели мои письма будут для Вас скучны или обременительны, Вы можете бросать их в огонь, не читая.

Прованс, наверно, уже весь в цвету, а у нас еще дуют с моря холодные ветра, и земля только начинает покрываться тонким зеленым ковром. Зато у нас можно гулять по песчаному берегу и смотреть на Ла-Манш. А если в ясную погоду переправиться на лодке на небольшой островок Эбиан и подняться на стоящую там башню, то можно увидеть остров Джерси, а при богатом воображении – и саму Англию.

Но море красиво даже в пасмурную погоду – тогда оно являет нам такое величие природы, перед которым невозможно не оробеть. Иногда мне становится ужасно жаль, что я недостаточно искусен в живописи и не могу перенести на холст ни белую пену морских волн, ни силуэты парящих над водой чаек.

По морю я плыву, взирая боязливо,

Как самый ясный день грозу в себе таит;

Благоразумие мое не победит

Ее внезапного свирепого порыва.

Надеюсь, сударыня, Вы не подумали, что я дерзнул отправить Вам свои стихи. Нет-нет, на авторство ничуть не претендую. Это строки де Гомбо.

Должно быть, Вы уже поняли, что рифмоплет из меня такой же скромный, как и художник. Но я полагаю, чтобы восхищаться красотой того, что окружает нас, совсем не обязательно быть поэтом.

Впрочем, должно быть, Вас уже утомило мое пустое словоблудие. А потому перехожу к делам вполне практическим. Недавно наш с Вашим покойным супругом сослуживец шевалье Дижон, направляясь с дипломатической миссией в Лондон, навестил меня в моей скромной обители. Он сообщил мне, что графу де Валенсо так и не было выплачено то жалованье, что причиталось ему за доблестную службу (такое в армии случается сплошь и рядом – полковые канцеляристы не всегда расторопны), и передал мне увесистый мешочек с деньгами. Дижон собирался сам Вам его привезти, но побоялся, что дела в Англии могут задержать его надолго. Я дал ему слово, что отправлю Вам деньги немедленно. Полагаю, это дополнение к письму порадует Вас куда больше, чем те строчки, что Вы прочитали. В столь суровые времена каждый ливр может оказаться большим подспорьем.

Надеюсь, Вы и Ваши дети (я чрезвычайно рад был узнать, что у моего так рано ушедшего друга есть не только дочь, но и сын!) пребываете в добром здравии.

С искренним почтением к Вам барон Жером Пуанкаре».

Меня порадовали и само письмо, и прибывшие вместе с ним деньги. Их оказалось достаточно для того, чтобы расплатиться с нашим основным кредитором – владельцем крупнейшего в Провансе банка Коллоном. И в день, когда я получила назад долговую расписку графа де Валенсо, я велела Жозефине испечь мясной пирог, и мы всласть отпраздновали такое событие.

Я красочно описала это в ответном письме барону Пуанкаре, надеясь, что он порадуется этому вместе с нами.

Глава 37

– Вербена и базилик укрепляют брак, омела борется с бесплодием, мята привлекает достаток, жасмин и корица позволяют женщине сохранить красоту, – мадам Туссен говорила тихо, но я старалась расслышать и запомнить каждое слово.

Мы шли по лугу к подножью горы, и мне казалось, что старуха знала каждое растение, что попадалось нам на пути. Иногда она наклонялась, чтобы показать мне какой-нибудь цветок или травку. И выходило так, что все они имели какие-то особые свойства – в том числе, по заверению мадам, и магические.

Сначала я не воспринимала это всерьез – такие измышления можно было списать на ее возраст. Вежливо слушала, но пропускала мимо ушей. И только когда она сказала что-то о моей матушке, я навострила уши.

– Мадлен Ланьон умерла слишком рано, не то она рассказала бы тебе обо всём сама – уж она-то знала не меньше моего.

– Вы знали мою маму? – удивилась я.

– Кто же ее не знал? – улыбнулась старуха. – Она была рыжим солнцем и то и дело мелькала то тут, то там. Из нее вышла бы настоящая ведьма, кабы она не вздумала выйти замуж за вашего папеньку. А ведь всем известно – ведьма должна быть одинокой.

– Ведьма? – еще больше изумилась я. – Настоящих ведьм давно не существует – их истребила инквизиция. И нам ни к чему вести такие разговоры – даже сейчас это может быть опасным.

Она странно хихикнула:

– Думаете, ваше сиятельство, я не знаю, что до того, как вы стали графиней, вы часто хаживали ночью в старый лес? Я хоть и не из ваших мест, но в ваших краях бывала. Да и земля слухами полнится.

Такое напоминание о прошлом совсем не обрадовало меня. И хотя она была права – я действительно иногда выходила ночью из дома, чтобы посмотреть на звезды и насладиться той тишиной, которой никогда не бывает днем, обсуждать это с ней мне совсем не хотелось.

Но да, недалеко от нашего особняка была красивая роща, куда меня тянуло тогда, когда мне бывало тяжело – особенно после ссор с мачехой. В такие минуты я всегда думала о своей родной матери, пытаясь представить, какой она была. А думалось мне о ней лучше всего в той самой роще. Именно там, в северной части поместья, рос посаженный ее руками дуб. Он рос вместе со мной, и когда я трогала его ветви, мне казалось, что он передавал мне свою силу. И хотя он сам был еще совсем молодой и тонкий, этой силы у него было много, и он щедро делился ею со мной.

Старуха будто прочитала мои мысли:

– Дуб успокаивает душу. Ваша матушка посадила его на том самом месте, где когда-то был переход на другую сторону гор.

– Переход? – не поняла я.

Мадам Туссен кивнула.

– Именно так, сударыня! Говорят, бывали времена, когда по другую сторону Альп за мгновение можно было оказаться – хоть в самом Лионе.

Я улыбнулась – ну, что за ерунда? Такое могло быть разве что в сказке.

Но от этих бесед со старой мадам Туссен неожиданно вышла и практическая польза. Хотя изначально эта затея тоже показалась мне абсурдной.

Мы решили добавлять в наш лавандовый парфюм и другое растительное сырье, дабы придать ему «исключительно необычные свойства» - именно эта фраза была написана в моем письме месье Доризо, которое я отправила в Грасс с первой партией нового товара.

Сначала господин парфюмер отнесся к этому скептически, о чем и не преминул уведомить меня в ответном письме. «Ваше сиятельство! Я восхищен вашим желанием привнести необычные ноты в уже привычные всем ароматы, но полагаю, что эти усилия не будут в состоянии окупиться. Дамы покупают духи исключительно для того, чтобы привлечь внимание противоположного пола или отбить неприятные запахи. Все же прочие их свойства вряд ли будут востребованы».

Наверно, я не стала бы ничего предпринимать, если бы месье Доризо давал нам за наш товар достойную цену. Но он платил нам в несколько раз меньше, чем я получила бы, отвезя духи в Париж. И я непременно отправилась бы в такую поездку, если бы ситуация в стране была хоть чуточку более спокойной. Но война продолжалась, и на дорогах было полно мародеров, что вкупе с голодающим простым народом делал путешествие слишком опасным.

Но я всё-таки написала месье Доризо, что если он не пожелает выставлять наш новый товар, то мы повезем его в Марсель (там было много иностранных судов) или в Бретань – чтобы предложить английским контрабандистам. И пусть с моей стороны это была лишь пустая угроза, тон парфюмера сразу переменился, и он согласился выставить наши духи в своих магазинах на немного других условиях.

Результат превзошел самые смелые ожидания – оказалось, что и девицы, и замужние дамы были отнюдь не чужды самых сказочных ожиданий и охотно поверили в то, что флакончик духов способен эти ожидания оправдать. Особенно хорошо продавались духи с фиалковым ароматом – на бутылочках было написано, что они помогут владелице очаровать любого мужчину, и пока ни одна из покупательниц еще не пожаловалась на ненадлежащее качество товара.

Месье Доризо прислал аванс и заказал новую партию – и фиалковых, и мятных, и коричных ароматов.

Мы потихоньку расплачивались с долгами, и дышать стало чуточку легче. Старая графиня всё еще не могла смириться с нашим ремеслом, но она хотя бы осознала его необходимость и просто делала вид, что ничего этого не замечает.

Мы старались держать это в секрете хотя бы от соседей. Пусть я и не стыдилась своего занятия и не хотела отказываться от него, но понимала, какие разговоры оно может вызвать в обществе. Хотя скрывать это было уже довольно сложно – мои крестьяне приносили лаванду с гор большими мешками, заполняя ею огромные сараи, и наше поместье пропиталось стойким цветочным ароматом. А огромные, засаженные лавандой поля необыкновенной фиолетовой красоты мог не заметить разве что слепой.

Часть крестьян уже освоили работу в нашем цехе и выполняли ее прекрасно. Этот заработок был большим подспорьем для их семей – тем более, что в Провансе опять зарядили дожди, и мы со страхом предполагали повторения прошлогоднего неурожая зерновых.

– Надеюсь, хотя бы в других частях Франции с погодой всё в порядке, – вздыхал месье Эрве, наблюдая, как тонули в воде наши поля с пшеницей и рожью, – и цены на продовольствие не взлетят до небес.

Но судя по новостям, поступавшим из других провинций, этим надеждам не суждено было оправдаться.

Глава 38

Когда я расплатилась с пятью основными кредиторами, я перестала бояться того, что у нас могут отобрать поместье. Теперь, даже если бы остальные займодавцы узнали о том, что граф де Валенсо погиб на поле боя, они вряд ли потащили бы меня в суд – сумма нашего долга перед каждым из них в отдельности была слишком мала, чтобы стоило ссориться ради этого с графиней де Валенсо. К тому же, мы платили им хорошие проценты, и им не на что было жаловаться.

Почти всё лето мы собирали лаванду (она расцветала в разное время на равнине и в горах), и даже я сама и малышка Кэтрин принимали в этом участие. Конечно, если бы наши соседи увидели меня в чепце и простом платье, с корзиной в руках, они решили бы, что я сошла с ума. Но мне было уже наплевать на то, что они могли подумать.

Лето снова выдалось дождливым – и не только в Провансе, но и во всей Франции, и мы уже не надеялись на богатый урожай. Стало понятно, что осень и зима снова будут голодными. Народ недоедал и вынужден был употреблять в пищу то, что прежде считалось совершенно несъедобным (я лично видела, как люди ели испорченное мясо и гнилые овощи), и это становилось причиной быстрого распространения болезней.

Нам сообщали о вспышках брюшного тифа по всей стране, и я запретила своим людям покидать пределы поместья. И всё же я понимала, что изолироваться от внешнего мира не получится. По дорогам бродили тысячи голодных нищих, принося с собой и лихорадку, и панику. Один из таких нищих умер прямо у наших ворот, и слугам, которые вызвались его хоронить, было велено надеть плотную одежду и перчатки, а нос и рот закрыть обильно смоченной в смешанной с винным уксусом воде тканью.

Приезжавшие из других регионов путешественники рассказывали кто о тысячах, а кто и о десятках, а то сотнях тысяч умерших от голода и эпидемии тифа. Такие разговоры сводили с ума Эмму и Генриетту, и чтобы хоть как-то их успокоить, мне приходилось ездить в поместье отца несколько раз в неделю.

– Надеюсь, ты не собираешься ехать в Грасс или, тем более, в Париж? – вопрошала мачеха, поднося к носу нюхательную соль. – Это было бы чистым безумием. Надеюсь, хотя бы с его величеством всё хорошо, и к нему во дворец никого не пускают.

Король ввел запрет на экспорт зерновых, но это не сильно повлияло на ситуацию. Даже без этого запрета вряд ли кто-то решился бы вывозить пшеницу из страны. У нас на юге положение с продовольствием было чуточку лучше, чем в центральной части страны, так как поблизости были порты, а в других странах Средиземноморья дожди не причинили сельскому хозяйству такого вреда, и в Марсель время от времени приходили груженые зерном и овощами суда.

Я слышала от врачей, что для того, чтобы иметь возможность противостоять тифу, человек должен хорошо питаться, и я старалась следить за тем, чтобы мои родные, слуги и крестьяне получали всё необходимое. Младшая дочка Генриетты росла слабым ребенком, и я запретила поить ее сырым молоком, а все фрукты и овощи, что подавались к столу, велела тщательно мыть. Но сестра не верила в такие меры, хоть и обещала тщательно их соблюдать.

– Ты слышала, Мира, что в поместье Маруани вспышка тифа? – спросила меня она, когда я в очередной раз приехала их навестить.

– Вот как? Кому оно сейчас принадлежит?

– Всё еще дядюшке моего покойного мужа. Он так и не смог пока его продать – сейчас люди предпочитают тратить деньги на еду, а не на покупку обветшавшего особняка в окружении заросшей сорной травой сада. Но он, как и намеревался, уволил всех слуг и заколотил в доме окна и двери. Управляющий остался жить в сторожке – чтобы собирать подати с крестьян и пересылать их хозяину. Говорят, что в сторожке живет и Мэрион. Ты можешь себе это представить? Это же попрание всяких правил приличий! А прежде она так ратовала за их соблюдение.

Генриетта произнесла это не без злорадства, но я не разделила ее настроения. Какой бы змеей ни была сестра Джереми Маруани, мне было ее жаль.

И потому, выехав из имения моего отца, я велела кучеру повернуть не в сторону дома, а в сторону поместья Маруани. И хотя я изначально понимала, что за несколько месяцев отсутствия хозяина оно должно было прийти в упадок, картина, представшая перед нашими взорами, меня поразила.

Разруха и запустение были повсюду, и когда карета проезжала через деревню, находившуюся на расстоянии одного лье от особняка, я увидела худых, изможденных крестьян, которые смотрели нам вслед кто с равнодушием, а кто – со злобой. Наверно, если бы мы везли продукты, они напали бы на карету безо всяких раздумий.

Сторожка стояла на въезде в поместье, и кучер остановил возле нее лошадей. На звук наших голосов из домика вышел высокий мужчина – его бледная кожа имела зеленоватый оттенок, и я не сразу признала в нём управляющего Маруани, которого прежде видела несколько раз.

Он поклонился мне с большим трудом и, после приступа тяжелого кашля, сказал:

– Не стоило вам приезжать сюда, ваше сиятельство.

А когда я хотела выйти из кареты, он протестующе взмахнул рукой.

– У меня жар, тошнота и сыпь – все признаки тифа.

Мой кучер метнулся обратно на козлы и жалобно посмотрел на меня, предлагая немедленно возвращаться домой.

– Где мадемуазель Маруани? – спросила я, на всякий случай поднеся к носу щедро надушенный шелковый платок.

Мужчина указал на стоявший в стороне покосившийся сарайчик.

– Как только я почувствовал жар, я убедил ее милость удалиться туда, чтобы не заразиться. С тех пор я ее не видел.

– Но почему после смерти брата мадемуазель осталась в поместье? Почему не поехала к дяде или к другим родственникам?

Его бледные губы дрогнули в усмешке:

– Да кто же сейчас примет лишний рот?

Он еще раз взмахнул рукой и скрылся в доме. Я велела кучеру подъехать поближе к сараю.

– Не стоило бы этого делать, ваше сиятельство.

Но я строго посмотрела на него, и он, вздохнув, взялся за вожжи.

На сей раз я всё-таки вышла из экипажа, но в сарай тоже не вошла, потому что прежде на его пороге показалась женщина, мало похожая на Мэрион Маруани. И всё-таки это была она.

Она всегда была худощавой, но сейчас мне показалось, что в ее теле нет не то, что жира, но и мяса – сплошные кожа до кости. И между тем, несмотря на свое пребывание в сарае, одета она была аккуратно, но очень просто – тонкое платье было заштопано в нескольких местах. А в темных волосах ее уже серебрились седые нити. А ведь ей не было еще и тридцати!

– Графиня де Валенсо? Какая честь! – она криво ухмыльнулась.

А вот характер у нее, судя по всему, ничуть не изменился.

– Как вы себя чувствуете, Мэрион?

Это был не слишком тактичный вопрос, но что еще я могла спросить?

– А разве вы сами не видите? Просто прекрасно! Насколько я понимаю, вы прибыли, чтобы насладиться своим триумфом? Когда-то я могла позволить себе смотреть на вас свысока, а теперь мы поменялись местами. Ну, что же, имеете право! Вы после смерти мужа не позволили себе пребывать в унынии и сумели противостоять обстоятельствам.

Она знала о гибели Эмиля! Знала, но никому не сказала!

– Знаете, Альмира, я никогда не могла понять, что мой брат в вас находил. А теперь, кажется, понимаю. Но довольно разговоров! Убирайтесь отсюда! Разве вы не понимаете, что здесь творится?

– Я заберу вас с собой, – сказала я и сразу же услышала, как громко охнул кучер. – Вам тоже нельзя здесь оставаться.

В ее темных глазах мелькнуло изумление. Казалось, что на миг она заколебалась. Но нет, всё-таки покачала головой.

– Благодарю за предложение, Альмира. Именно от вас я ожидала его меньше всего. Но я не могу поехать с вами. А вам самой нужно думать о детях и сидеть дома. Дома, понимаете?

Я попыталась настаивать, но она только еще больше разозлилась. И тогда я, порадовавшись, что одну из корзин мы забыли выгрузить в поместье отца, оставила эту корзину ей.

– Здесь хлеб, печеная репа и отварная курица. Только не ешьте сразу слишком много. И если решите поделиться продуктами с вашим управляющим, не подходите к нему самому – просто оставьте их на крыльце сторожки.

Она кивнула. В глазах ее стояли слёзы.

Глава 39

Поездка в поместье Маруани так расстроила меня, что мне просто необходимо было с кем-то этим поделиться. Дети были еще слишком малы, чтобы я могла рассказать им о подобных ужасах, а старая графиня, да и месье Эрве не одобрили бы моих действий.

И потому я взялась за перо и бумагу. Отчего-то куда проще мне показалось изложить свои сумбурные мысли в письме к барону Пуанкаре.

Сначала я полагала, что мне хватит для этого одного листа, но вот он был исписан целиком, потом – другой, третий. А я всё еще не могла остановиться. У меня накопилось так много тайн, что они разрывали мне душу, и теперь, выплескивая их на бумагу, я испытывала облегчение.

Я не боялась, что его милость осудит меня – по его письмам я уже поняла, что он был добрым и тактичным человеком. Но даже если бы и осудил, то что с того? Он был для меня чужим человеком, и его мнением я могла бы пренебречь.

Но стоило мне подумать так, как я вынуждена была признать, что это было неправдой. Отчего-то мне показалось важным услышать одобрение именно от него. И было ужасно жаль, что ответ на это письмо я смогу получить только через несколько недель.

И от таких невеселых мыслей особенно приятной неожиданностью стало то, что вручив на следующее утро почтовому служащему одно письмо, я в, словно в обмен, получила от него другое. И не смогла сдержать улыбки, прочитав обратный адрес – Сен-Жакю-де-ла-Мер, Бретань.

В предыдущем письме я, наконец, решилась признаться барону в том, что открыла в своем поместье цех по производству ароматизированной воды. Я постаралась, как смогла, обосновать мотивы своего поступка, и всё равно мне показалось, что для его милости они окажутся недостаточно убедительными.

И теперь я открывала его письмо дрожащими руками, боясь, что оно окажется слишком коротким, и это будет означать лишь одно – что господин барон не хочет более иметь со мной никакого дела, потому что я пренебрегла дворянской честью и опустилась на уровень более низкого сословия.

Но нет – в конверт были вложены несколько листов бумаги, и я, уняв взволнованное дыхание, приступила к чтению.

«Любезная госпожа, надеюсь, мое письмо застанет Вас, как и прежде, в добром здравии и превосходном настроении!

Я отвечаю Вам сразу же, как только прочитал строчки, написанные Вашей рукой, и надеюсь, что почтовая служба доставит Вам письмо как можно скорей.

Как вы могли подумать, Ваше сиятельство, что я осмелился бы хоть в чём-то Вас упрекнуть? Напротив, я восхищаюсь Вами всё более и более, и боюсь лишь, что я не сумею складно изложить свои мысли для того, чтобы Вы смогли почувствовать это.

Уверен, что если бы всё сложилось по-другому, и мой добрый друг и Ваш супруг был подле Вас, Вам не пришлось бы взваливать на себя такую ношу. А в том, что Вы пренебрегли мнением общества для того, чтобы спасти свою семью и своих людей, нет ничего дурного. И Вы ничуть не опорочили имя де Валенсо. Не сомневайтесь – Эмиль сказал бы Вам ровно то же самое».

Прочитав эти строки, я не могла не улыбнуться. Эта поддержка со стороны почти незнакомого мне человека была для меня очень важной.

Мне не удалось сразу прочитать письмо целиком – в комнату с какими-то вопросами вошла мадемуазель Тюрье, и я положила листы в секретер, а потом, отвлекшись на хозяйственные дела, мыслями возвращалась к ним снова и снова. И едва дождалась вечера, чтобы вновь заскользить взглядом по этим размашистым неровным строкам.

«Надеюсь, заботы о хозяйстве на занимают Ваше время целиком, и хоть иногда Вы позволяете себе провести вечер за томиком стихов или чтением нового парижского романа? Я хотел с этим письмом прислать Вам прелюбопытнейшее произведение - «Матильда д’Агилар» некоей Мадлен де Скюдери, владелицы знаменитого парижского салона, но моя служанка пролила на книгу суп, приведя ее в совершенно ненадлежащий вид. Но я постараюсь отыскать для Вас что-нибудь другое, не менее увлекательное. И не судите строго, если вдруг я пришлю Вам роман, который Вы уже читали – мы находимся слишком далеко от столицы, и всё новое добирается до нас с большим трудом.

И прошу Вас, Ваше сиятельство, не пренебрегать заботами о собственном здоровье и здоровье Ваших близких. В наших краях недавно заговорили об множестве тифозных больных – до Бретани эта напасть еще не добралась – возможно, потому, что здесь, на побережье морской воздух губительно действует на то, что возбуждает эту болезнь. Остерегайтесь употреблять плохую пищу. И несмотря на устойчивое мнение о том, что слишком частое мытье тела делает кожу тонкой и более подверженной заболеваниям, поверьте мне – это не так. Напротив, нужно тщательно мыть лицо и руки – это мне доподлинно известно от одного знакомого эскулапа. Надеюсь, то, что я уделяю внимание подобным вопросам, вы не сочтете неприличным.

За сим откланиваюсь и буду с нетерпением ждать Вашего ответного письма – если, разумеется, Вы не захотите лишить меня удовольствия знать о Вас то немногое, что Вы считаете нужным мне сообщить.

Передавайте поклон Вашим детям и ее сиятельству.

С совершеннейшим к Вам почтением, барон Пуанкаре».

Глава 40

Через пару дней я решила снова съездить в поместье Маруани – если Мэрион была больна, то у нее уже должны были проявиться симптомы. Но если она была здорова, то ее следовало оттуда забрать, прежде, чем она на самом деле заболеет.

Но кучер, которому я велела запрягать лошадей, пришел от моей затеи в ужас.

– Ваше сиятельство, как можно? В такое время лучше сидеть дома и к себе никого не пускать. У вас дети малые, ваше сиятельство – подумайте о них!

Я понимала, что он прав, но ничего не могла с собой поделать – почти прозрачная Мэрион Маруани так и стояла у меня перед глазами. И пусть она никогда не делала для меня ничего хорошего, а ее брат так и вовсе принес мне и моей семье много зла, но я не могла поступиться собственными принципами.

Но и заставлять кучера ехать в место, где могли находиться больные тифом, я не могла – у него тоже были маленькие дети. И я запрыгнула на козлы и взяла в руки вожжи.

– Как можно, ваше сиятельство? – кучер мигом пошел на попятную.

Но раньше, чем он забрал у меня вожжи, это сделал месье Эрве.

– Я сам отвезу вас, ваше сиятельство! Нет-нет, не возражайте! Но пообещайте, что не станете приближаться к мадемуазель Маруани, если она всё-таки окажется больна. И будете держать у лица смоченную в вине тряпицу. И не будете снимать перчатки. И не посадите мадемуазель Маруани к себе в карету – она вполне может расположиться на запятках. И когда мы привезем ее сюда, то разместим отдельно и не позволим ей войти в дом. И первые несколько дней слуги будут просто приносить ей еду и тоже не станут к ней подходить.

Я охотно пообещала ему это, поскольку это всё вполне согласовывалось с моими собственными мыслями. И еще добавила:

– Может оказаться, что вы напрасно дали мне эти советы, месье! Боюсь, в каком бы состоянии ни находилась мадемуазель Маруани, она не захочет поехать с нами и предпочтет остаться у себя дома.

– Дома? – хмыкнул управляющий. – Кажется, это уже не ее дом, и когда ее родственник сумеет его продать, новый хозяин наверняка попросит ее оттуда удалиться.

Мы взяли с собой три корзины с продуктами – этого хватило бы Мэрион и управляющему поместьем Маруани по крайней мере на неделю. Но когда мы прибыли туда, то быстро поняли, что управляющий в этом уже не нуждался. Его бездыханное тело лежало в нескольких шагах от сторожки, и над ним кружилось полчище мух.

Но Мэрион была жива, и она вышла из своего сарайчика, когда наша лошадь заржала. К счастью, выглядела она вполне сносно – была всё так же худа, но никаких признаков тифа у нее не наблюдалось.

– Месье Джузеппе скончался еще вчера, но я не нашла в себе силы, чтобы его похоронить. Он много лет служил нашей семье верой и правдой, а я не смогла ему помочь. Я даже подойти к нему побоялась.

Сейчас она разговаривала со мной не так, как в прошлый раз – в ее голосе не было враждебности, а во взгляде – вызова. Но во всём ее облике была какая-то усталая опустошенность. Она осталась тут одна, смирилась с этим и не хотела ничего менять.

– Мы приехали за вами, Мэрион!

Она усмехнулась и покачала головой:

– Это ни к чему, Альмира! Ваша жалость унизительна для меня. И если вы ждете от меня благодарности, то напрасно. Я не просила вас приезжать сюда. Вы делаете это не столько для меня, сколько для себя. Чтобы показать всем, насколько вы благородны. И чтобы совесть не мучила.

– Пусть так, – я не стала с ней спорить. – Но если вы откажетесь поехать с нами сейчас, то вынудите нас приезжать снова и снова. А на дорогах сейчас опасно. И когда однажды мы не приедем, вы сами будете терзаться мыслью – а не случилось ли с нами чего, когда мы ехали, чтобы вам помочь.

Я видела, что она начала сомневаться. Что изначально принятое решение изначально не казалось ей однозначным, и сейчас она пыталась понять, стоило ли ей продолжать упорствовать.

– Давайте забудем о прошлом, Мэрион. Я вовсе не предлагаю вам дружбу – полагаю, что между нами она невозможна. Но я предлагаю вам в это трудное время просто держаться вместе. А потом, когда голод закончится, вы будете вольны делать то, что вам заблагорассудится.

– Советую вам согласиться, ваша милость, – вмешался в беседу месье Эрве. – И если вам не жаль ни себя, ни ее сиятельство, то пожалейте хотя бы меня и наших лошадей, которые вынуждены проделывать такую дорогу лишь для того, чтобы в очередной раз услышать ваш отказ.

Она криво усмехнулась, но всё-таки сделала шаг в нашу сторону.

– Я поеду с вами с одним условием – что вы, месье, пересядете в карету к госпоже графине, а я сяду на козлы. Не беспокойтесь – я умею править.

Месье Эвре мигом оказался внутри кареты, а Мэрион не без труда, но взобралась на козлы. Мы снова проехали мимо сторожки, и я услышала, как с губ мадемуазель Маруани сорвался стон.

– Я размещу ее в старом домике егеря, ваше сиятельство, – сказал месье Эрве. – Полагаю, ее милости будет там вполне удобно. А через несколько дней она может перебраться в особняк, если, конечно, вы готовы это предложить.

Мы так и поступили. Мне показалось, что Мэрион обрадовалась, что я не потащила ее в свой дом – ее нынешние вид и состояние были совершенно неподходящими для знакомства с моими детьми и свекровью. И я была уверена, что меньше всего ей сейчас хотелось вести светские беседы.

Месье Эрве лично отнес в домик егеря одну из корзин с продуктами. Потом он рассказал мне, что мадемуазель Маруани заснула, едва добравшись до кровати.

Она провела в отдалении от нас целую неделю, и за это время ее лицо и фигура чуть округлились, и пусть она всё еще была бледна, она уже становилась похожей на себя прежнюю. Но даже когда стало понятно, что она не заразилась тифом, она категорически отказалась перейти в ту комнату, что подготовили для нее в особняке, испросив у меня дозволения остаться в доме егеря. И я не отказала ей. Я понимала, насколько ей с ее свободолюбивым нравом было трудно чувствовать свою зависимость от нас.

Она начала выходить из дома и гулять по поместью, и встретив ее как-то после одной из таких прогулок, я с удовлетворением заметила румянец у нее на щеках.

– Я и прежде считала вас сумасшедшей, Альмира, а теперь лишний раз в этом убедилась, – сказала она в ответ на мое приветствие. – Кажется, вы решили забыть о том, что у вас есть титул и заняться тем, что совершенно не подходит благородной даме. Неужели вы считаете это разумным?

Кажется, во время этой прогулки она посетила сарай, где находился цех по переработке растительного сырья. Ну, что же, рано или поздно это должно было случиться.

Должно быть, она ожидала, что я стану что-то объяснять и доказывать, а потому сильно удивилась, когда этого не произошло. Я всего лишь пожала плечами, предоставляя ей возможность думать об этом что ей заблагорассудится.

– Да, пока вам удается держать всё в тайне, но однажды общество узнает об этом и обольет вас презрением. И ваш сын, Альмира, когда вырастет, первым же станет вас презирать.

Я уже направлялась к дому, но после ее слов всё-таки обернулась.

– Главное, что он вырастет, Мэрион. А уж будет он меня или не будет, пусть решает сам.

Глава 41

– Ты с ума сошла? – возмутилась Генриетта, когда я рассказала ей, что Мэрион Маруани сейчас живет у нас в поместье. – Эта девица не упускала ни малейшего шанса уколоть меня, когда я была женой ее брата. И разве ты забыла, что именно она когда-то распускала о тебе грязные слухи? Нет, я понимаю, что всем нам надлежит быть похожими на добрых самаритян, но не до такой же степени! Ты пригрела на сердце змею, и однажды она ужалит безо всякого сожаления.

– Возможно, ты права, – вздохнула я, – и я даже не стану с тобой спорить. Но я не могла оставить ее там – такую голодную, такую слабую.

На сей раз на мою сторону не встал даже папенька.

– От этих Маруани, Мира, не приходится ждать ничего хорошего. Мне кажется, этой девушке следовало попросить приюта у своего дяди. А уж то, что после всего причиненного тебе зла она решила воспользоваться твоей добротой, тем более характеризует ее не самым лучшим образом.

Но сожалеть о сделанном было уже поздно. Пока же я просто старалась свести общение с мадемуазель Маруани к минимуму. Сама она тоже старалась держаться от нас подальше, равно как и от своих прежних знакомых.

Я написала о Мэрион барону Пуанкаре, и он оказался единственным, кто одобрил мой поступок.

«С каждым письмом я обнаруживаю в Вас всё новые и новые черты, которые меня восхищают. Ваш муж был счастливейшим человеком, который обладал истинным сокровищем».

Я не могла позволить себе читать его письма в присутствии кого-то другого – потому что иногда, стоило мне прочесть какую-то строчку, как мои щеки вспыхивали от смущения.

А сейчас я почти ругала себя за то, что в своем письме была столь откровенна. Не подумал ли его милость, что я намеренно выставляю себя в столь благоприятном свете, дабы дать ему лишний повод мной восхититься? От этой мысли меня бросило в жар.

На самом деле у меня вовсе не было такой цели! Я всего лишь хотела поделиться своими мыслями с кем-то, кто понимал меня так хорошо, как не понимал никто и никогда.

И то, что я почти ничего не знала о бароне Пуанкаре, делало наше общение особенно непринужденным. Иногда я порывалась спросить, сколько ему лет, и есть ли у него семья, но всякий раз останавливала себя. Самой себе я не решалась признаться, насколько я уже очарована им и насколько боюсь разочароваться.

До тех пор, пока мы общались исключительно как друзья по переписке, мы многое могли себе позволить, а любое поднятие завесы сделало бы такое общение уже невозможным.

– Мамочка, ты сегодня получила письмо? – спросила меня Кэтти, когда мы отправились с ней в горы за лавандой.

Я почувствовала, что краснею, и торопливо спросила:

– С чего ты взяла, дорогая?

– Ты сегодня так улыбалась за обедом!

Кажется, я покраснела еще больше и строго велела себе перестать вести себя как неразумная девчонка. Но потом всё равно старалась как можно быстрее наполнить корзину цветами, чтобы вернуться домой, закрыться в спальне и достать из-под подушки еще не дочитанное письмо.

«О, счастлив тот, кто смог изгнать желанье славы Из сердца своего, кто избежал отравы Стремлений суетных, безрадостных забот, Кто временем своим распоряжаться волен, Имеет скромный дом, судьбой своей доволен И невозможного не хочет и не ждет.

Возделывает он то поле, на котором Трудился дед его, он равнодушен к спорам, Что власть имущие ведут между собой, Не тщится разгадать причины непогоды И за одним следит: чтоб не погибли всходы, Когда грозит бедой им ветер грозовой.

Он видит, что нужды его семья не знает, Он видит, как в полях колосья серп срезает, Как виноградари срывают виноград, И кажется ему, что влажные долины, Холмы зеленые, просторные равнины Дары осенние вручить ему спешат.

Пусть не владеет он роскошными дворцами, С их капителями, колоннами, коврами, Пусть роскошь не вошла в приют его простой,— Он видит, как зима сменяется весною, Ковер живых цветов он видит пред собою И наслаждается живою красотой.

Глушь, сердцу милая! Вдали от жизни шумной, Вдали от суеты, от роскоши безумной Я начал забывать страданья прошлых дней. Долины тихие, ручьи, лесные тени, Вам видеть довелось души моей смятенье, Теперь свидетели вы радости моей.

Когда я читал эти строки Онора де Ракана, я почему-то думал о Вас, Ваше сиятельство. Если они не понравятся Вам, то нижайше прошу меня простить – я вовсе не хотел ничем Вас обидеть. Мне просто приятно думать о том, как Вы гуляете по лугам в своем поместье, наслаждаясь солнцем, пением птиц и ароматами цветов.

Возможно, сейчас у вас опять идет дождь (как, надо признать, и у нас), и нарисованная мной картина не вполне соответствует действительности, но рано или поздно дождь закончится, и небо станет чистым и ясным».

Да, за окном опять шел дождь, но на душе у меня было светло и солнечно.

Глава 42

– Я возьму пару бутылей фиалковых духов, бутыль духов с омелой и еще одну – с вербеной.

На этот раз месье Доризо прибыл за товаром лично. Он уже стал почти своим человеком в нашем доме, и даже Гвинет уже не морщилась, когда я приглашала его разделить с нами обед. Более того, отсутствие у месье Доризо дворянского титула отнюдь не мешало старой графине приятно общаться с ним за столом. А детям он всякий раз привозил из Грасса новые игрушки, так что они тоже встречали его с большой радостью.

– Представьте себе – моя сестра вообразила, что ее подруга после нескольких лет бездетного брака оказалась в интересном положении исключительно потому, что целый месяц наносила на запястья духи с ароматом омелы. Я пробовал объяснить Шарлиз, что дело вовсе не в духах, а в том, что ее подруга и супруг, вероятно, приложили к этому несколько больше усилий, чем прежде, – тут он смутился и с опаской посмотрел на Гвинет, но та только погрозила ему крючковатым пальцем. – А другая ее подруга, которую все давно уже записали в старые девы, вдруг вышла замуж. Угадайте, какое объяснение Шарлиз этому нашла?

– Неужели, фиалковые духи? – рассмеялась я.

– Именно! – подтвердил месье Доризо. – И как бы я не убеждал ее, что жених повелся вовсе не на духи, а на хорошее приданое невесты, она мне не поверила.

Наш товар хорошо продавался, но я боялась, что это может побудить месье Доризо самому начать производство духов с теми растениями, которые использовали мы. Он был большим докой в этих вопросах, и наверняка у него бы получилось куда лучше, чем у нас. Впрочем, на этот вопрос он ответил сам.

– Признаюсь, ваше сиятельство, что я изготовил несколько пробных партий духов с похожими ароматами, – тут он вздохнул и виновато опустил голову. – Но Шарлиз утверждает, что это – совсем не то. И что когда она пользуется моими духами, она не ощущает ничего подобного тому, что чувствует, когда пользуется вашими. Не удивлюсь, если у вас есть какие-то секретные ингредиенты.

Я ограничилась тем, что ответила ему улыбкой. Хотя кое в чём он не ошибся.

Нашим секретным ингредиентом были те заклинания, которые читали мы с мадам Туссен всякий раз, когда нужная трава бросалась в огромные чаны. Вернее, сначала она читала их сама, но потом ей пришло в голову, что куда больший эффект это будет иметь, если слова будет произносить рыжеволосая женщина. И как ни странно, она сумела в этом меня убедить. И хотя я по-прежнему воспринимала всё это с изрядной долей скептицизма, делать это я не отказалась.

Месье Доризо оставил нам за товар весьма приличную сумму денег, и мы с Гвинет и месье Эрве стали составлять список того, что нам следует купить на большой осенней ярмарке в Марселе, куда собирался отправиться наш управляющий. Нам следовало позаботиться и о продуктах, и о семенной пшенице, и о новой добротной одежде для Фабьена и Кэтти.

Это было такое приятное обсуждение, что мы хоть и спорили друг с другом, но спорили с улыбками на лицах. Мы давно уже не могли позволить себе подобных трат и теперь вспоминали почти забытые ощущения.

– Тебе самой не помешает новое платье, – строго сказала Гвинет.

А я как раз думала о том же самом – но только для нее.

Звук подъехавшей ко крыльцу кареты мы услышали как раз тогда, когда обсуждали покупку сладостей и специй. Уже вечерело, и в столь поздний час уже не принято было наносить визиты без предупреждений.

– Шевалье Патрик де Прежан! – доложил встретивший гостя слуга.

Мы с Гвинет переглянулись – что могло заставить шевалье приехать в Прованс?

– Счастлив приветствовать вас, ваше сиятельство! – гость поклонился и поцеловал мне руку. А потом направился в сторону старой графини. – Рад видеть вас в добром здравии, дорогая тетушка.

Она позволила ему себя обнять. За эти несколько мгновений месье Эрве, взглядом испросив моего разрешения, тактично удалился, заявив, что он распорядится насчет ужина.

– Из-за дождей дороги так развезло, что по ним просто невозможно ездить, – пожаловался шевалье де Прежан, усевшись в кресло, которое он сначала подвинул поближе к камину. – Мой экипаж застревал несколько раз, и приходилось ждать, пока мой кучер не находил кого-то, кто мог бы нас вытащить.

– Зачем же, дорогой Патрик, ты отправился в путешествие именно сейчас, когда идут проливные дожди, и на дорогах столь опасно? – Гвинет прищурилась.

– Я ездил по делам, – уклончиво ответил он, – и подумал, что, раз уж я оказался недалеко от Веленсоля, то было бы неплохо нанести вам визит. Настали суровые времена, и близкие люди должны держаться вместе, разве не так?

Старая графиня похвалила его за такую правильную мысль, хотя я видела, что его слова ничуть ее не обманули.

За ужином шевалье был весьма словоохотлив – он был в приятном изумлении и от нашего изобилия за столом, и от мастерства нашей кухарки.

– Ничего подобного нынче не увидишь и в лучших домах Парижа, мои любезные сударыни. Мы вынуждены ограничивать себя во всём, и потому я вынужден попросить у вас прощения за свой затрапезный вид.

Он и впрямь заметно похудел по сравнению с тем, каким я помнила его во времена нашего знакомства. Но это даже пошло ему на пользу – кожа на лице перестала лосниться, а щеки – обвисать.

Гвинет спросила его, много ли в столице тифозных больных, и он разволновался.

– Они повсюду, тетушка! В бедных кварталах трупы лежат даже на улицах – их просто некому хоронить. Его величество принимает все возможные меры, чтобы остановить распространение болезни, но народ зачастую вредит себе сам. Опять же, сказывается и голод. В соседнем со мной доме проживает эскулап – так вот он говорит, что дабы сопротивляться эпидемии, надобно, прежде всего, хорошо питаться, – и шевалье с удовольствием велел лакею положить себе в тарелку еще немного тушеной говядины.

В столовой зале он так и не открыл нам подлинную причину своего приезда в Прованс, но позже, когда Гвинет отправилась к себе отдыхать, он попросил меня задержаться в гостиной.

– Скажите мне, Альмира – надеюсь, вы позволите мне по-родственному называть вас именно так – давно ли вы получали вести от Эмиля?

Я вздрогнула. Наверно, он узнал о гибели графа де Валенсо и именно поэтому приехал сюда. Ну, что же, мы с Гвинет были к этому готовы. Мы решили, что будем продолжать делать вид, что доподлинно нам ничего не известно – признай я, что столько времени скрывала правду, и общество осудило бы меня еще и за это. О том, что о гибели мужа меня известил приезжавший с места боевых действий офицер, знала только я. Конечно, за столько времени отсутствия корреспонденции я должна была бы обеспокоиться и сама. И я внешне я беспокоилась и уже начала говорить об этом родным и друзьям. Даже Мэрион Маруани знала лишь то, что написал знакомый ее брата, а он мог и ошибиться.

– Да, – кивнула я и поднесла к лицу платочек, – я уже давно не получала от мужа писем.

– Простите меня великодушно, ваше сиятельство, – заерзал в кресле шевалье, – но я вынужден сообщить вам, что до меня дошли слухи, что Эмиль погиб в бою. Кажется, это случилось уже давно, но штабные писцы в армии бывают ужасно нерасторопны и невнимательны. Они могли отправить письмо не по тому адресу или вообще забыть его отправить. Если вы не будете возражать, по возвращении в Париж я наведу соответствующие справки.

Я кивнула, и он продолжил:

– Но давайте предположим (о поверьте, мне совсем не хотелось бы этого!), что ваш супруг действительно погиб. Вы понимаете, Альмира, какие проблемы сразу свалятся на вас? Полагаю, всеми хозяйственными делами занимался именно Эмиль, и я слышал, что у него было немало долгов. А как только станет известно, что вы стали вдовой, на вас набросятся все, кому он был должен хотя бы денье.

– Вы пугаете меня, сударь, – нахмурилась я.

– О нет, я говорю это совсем с иной целью! – воскликнул он, вскочил с кресла и заходил по комнате. – Я всего лишь хотел, чтобы вы поняли, как важно, чтобы в такой момент рядом с вами был человек, на которого вы могли бы рассчитывать целиком и полностью. Человек, который вместо вас разговаривал бы с кредиторами и решал бы те вопросы, что касаются управления поместьем. Согласитесь – это не женское дело.

Почти то же самое я слышала ранее от барона Маруани. И не собирался ли шевалье де Прежан тоже предложить мне себя в мужья?

– Благодарю вас, сударь, но…

– О, ваше сиятельство, прошу вас – называйте меня запросто Патриком!

– Благодарю вас, Патрик, но мы с Гвинет попробуем справиться сами.

– Кажется, Альмира, вы не совсем понимаете, в какой сложной ситуации вы можете оказаться, – настаивал он. – Не удивлюсь, если в обществе заговорят о том, что графский титул остался в вашей семье не на вполне законных основаниях.

– Что? – я не могла скрыть своего изумления. – О чём вы говорите, сударь?

– Нет-нет, сам я ни в коем случае так не думаю, но не могу исключить, что так могут подумать другие. Дело в том, что ваш сын появился на свет тогда, когда ваш супруг уже находился в армии, и это дает простор для всевозможных домыслов.

Я поднялась, сжимая кулаки.

– Я не намерена в собственном доме выслушивать подобные оскорбления. И право же, вам не стоило проделывать такой путь ради подобного разговора.

– О, нет, Альмира, я вовсе не хотел вас оскорбить! – растерялся шевалье. – Я всего лишь хотел сказать вам, что если бы вы согласились стать моей женой, то никаких разногласий относительно титула не было бы вовсе.

Он выглядел так жалко, что мне даже стало смешно. Но я подавила улыбку и холодно сказала:

– Я не стану выгонять вас ночью, шевалье. Но я хотела бы, чтобы утром вы покинули наш дом.

Проснувшись на следующий день, я долго лежала в кровати, ожидая услышать шум объезжающей от крыльца кареты. Но не услышала.

Зато, спустившись к завтраку, я обнаружила шевалье в столовой зале. Он еще раз попытался принести мне свои извинения, но я не стала даже слушать, а присутствие в комнате детей и слуг делало невозможным более откровенный разговор.

После трапезы де Прежан отправился вместе с Гвинет в ее апартаменты и, похоже, постарался изложить свои мысли еще и ей. Но она поступила еще более решительно, чем я – она сама велела заложить его карету.

А когда он уехал, она сказала мне:

– Он прав в одном, Альмира – женщина не должна заниматься хозяйством в одиночку. Я давно хотела сказать тебе об этом, но не решалась затронуть эту тему. Но ты должна знать – ты вовсе не оскорбишь меня, если снова выйдешь замуж.

Она обняла меня, и это проявление нежности с ее стороны было столь неожиданным, что я расплакалась. А потом мы долго сидели на диване и вспоминали Эмиля. Она рассказывала о том, каким он был в детстве, а я – о том дне, когда впервые увидела его, и он согласился взять меня в жены за хорошее приданое, которое давал за мной отец. И мы вместе смеялись и плакали.

А на следующий день я решила, что довольно сидеть дома. У нас оставалось еще несколько бутылей с духами разных видов, и если на этом можно было хорошо заработать, то к чему было отказываться от этого.

Я хотела поехать в Бретань – там было полно контрабандистов, который легко могли переправить наш товар в Англию и предложить нам за него куда большую цену, чем давал месье Доризо.

Глава 43

– Это же просто безумие, ваше сиятельство! – месье Эрве и смотрел на меня как на сумасшедшую. – До Бретани больше двухсот лье. Это несколько дней пути! Мы не можем позволить себе уехать сейчас из поместья. И в Грассе, и в Марселе скоро будут осенние ярмарки, на которых можно выгодно продать свой товар и прикупить то, что нам необходимо.

– Но именно поэтому и стоит поехать в Бретань именно сейчас, – возразила я. – В Ренне тоже будет ярмарка, и туда наверняка приедут люди, которые нелегально возят товары в Англию – возможно, их заинтересует наша ароматизированная вода. Здесь, в Провансе, ее изготавливают многие, а потому за нее трудно получить хорошую цену. Но Англия – совсем другое дело. Наверняка лондонские модницы будут рады получить такие духи. И если всё получится, мы можем договориться о регулярных поставках.

– Но как же закупки? – растерялся он. – Если мы не купим зерно для посева сейчас, то цены на него к весне могу вырасти вдвое, а то и втрое.

– Его закупите вы, месье! – улыбнулась я. – Потому что я не беру вас с собой в Бретань. Вы совершенно правы – оставить поместье без надзора сейчас, когда завершаются полевые работы, было был неразумно, – я увидела, что он нахмурился, и поспешила добавить: - Я могу доверять только вам, дорогой Ноэль!

Я нечасто называла его по имени, и такое обращение сейчас заметно растрогало его.

– Но как же вы, ваше сиятельство? Такая дорога слишком опасна.

– На Робера, как мне кажется, вполне можно положиться. Он не только хороший кучер, но и весьма сильный мужчина, и он умеет управляться с оружием.

Но месье Эрве покачал головой:

– Отправляться в такую дорогу только с кучером весьма неосмотрительно – ему придется ночевать на конюшне, вместе с лошадьми. А если вам потребуется помощь в гостинице или на ярмарке? Возьмите с собой хотя бы горничную. Уверен, что Сьюзан будет только рада вас сопровождать.

На том же самом настаивала и старая графиня.

– Если нет никакой возможности удержать тебя от этого путешествия, то мы должны хотя бы знать, что ты едешь не одна. К тому же путешествовать одной для благородной дамы просто неприлично.

И я, после некоторых размышлений, согласилась взять с собой Сьюзан. Правда, девушка совсем не обрадовалась такому решению. И хотя она как обычно сказала: «Как вам будет угодно, ваше сиятельство!», я поняла, что она сильно расстроена из-за отъезда. Причина ее переживаний вскоре выяснилась – оказалось, что ее молодой человек из деревни вот-вот должен был сделать ей предложение, и она ожидала, что это случится на Празднике урожая. А если она в это время будет не здесь, а где-то в Бретани, то он непременно рассердится, а то и променяет ее на какую-нибудь другую девушку, ведь он у нее – парень видный. И хотя столь ветренное поведение ее жениха не показалось мне достойным уважения, я не могла лишить девушку столь ожидаемого события, а потому решила, что возьму с собой другую служанку – да вот хоть ту же Вивьен, что прислуживала Гвинет.

Но вскоре я обзавелась и еще одной попутчицей и даже не знала, радоваться этому или нет.

– Я слышала, вы собираетесь в Бретань, Альмира? – такими словами поприветствовала меня мадемуазель Маруани однажды утром. – Такая поездка небезопасна, вы знаете это?

– Благодарю вас за остережение, Мэрион. Но, как известно, не разбив яиц, не сделаешь яичницу.

– Вы едете туда по делам? Будете продавать свой товар?

Мне показалось, что ее губы дрогнули в усмешке, и я сразу же ощетинилась и холодно бросила:

– Мне кажется, вас это не касается.

Я развернулась, но она схватила меня за руку.

– А если я хочу, чтобы это меня касалось?

Она встала передо мной, преграждая мне путь, и смотрела на меня с вызовом.

– Не понимаю, о чём вы, Мэрион.

– Возьмите меня с собой, Альмира! – вдруг попросила она. – Я никогда не бывала за пределами Прованса, и мне любопытно посмотреть, каково оно там. К тому же я слишком многим вам обязана, а я не люблю быть в долгу. На дорогах сейчас опасно, и пусть я всего лишь женщина, я умею управляться со шпагой.

За то время, что она провела у нас в поместье, она заметно окрепла – кожа стала смуглее, а на щеках появился румянец.

– Нам придется провести в одной карете не меньше двух недель, – предупредила я. – Уверены ли вы, что к этому готовы?

Она рассмеялась:

– Мое желание посмотреть другие места, кажется, сильнее нелюбви к вам, дорогая Альмира. Правда, я не обещаю, что буду помогать вам на ярмарке – во мне еще сохранились остатки дворянской чести.

Я сделала вид, что не заметила эту шпильку. Признаться, я даже была рада, что она решила меня сопровождать. Оставить ее без присмотра тут казалось мне куда опаснее. Пока она по-прежнему проживала в домике егеря и не выказывала желания выходить в свет, но в случае моего отъезда всё могло перемениться, и кто знает, что она могла наговорить местному обществу.

К тому же месье Эрве был прав – в придорожных гостиницах тоже было небезопасно, а с Мэрион мы могли ночевать в одном номере и спать по очереди, прислушиваясь к тому, что будет происходить за дверями.

Правда, ее присутствие, упрощавшее одну задачу, делало более трудным решение другой. Я никому, кроме себя самой, не могла признаться в том, что еду в Бретань не только для того, чтобы найти покупателей на нашу ароматизированную воду. И что побывать я хотела не только в Ренне, но и маленький городок Сен-Жакю-де-ла-Мер, расположенный на берегу Ла-Манша.

Глава 44

Я хотела отправиться в дорогу с таким расчетом, чтобы прибыть в Бретань за несколько дней до начала ярмарки. Это дало бы нам возможность остановиться в Ренне в приличной гостинице (в которых, когда в город со всей провинции съедутся и продавцы, и покупатели, уже не будет свободных мест). Там я оставила бы мадемуазель Маруани и Вивьен, а сама отправилась бы дальше – на побережье. От Ренна до Сен-Жакю-де-ла-Мер было меньше двадцати лье, и я могла обернуться за пару дней. Причину для такой поездки я уже придумала – решила сказать, что там проживает моя знакомая, с которой я подружилась, когда была в Париже. Я могла описать хоть ту же Анаис де Трувиль. Мэрион всё равно не была знакома ни с кем из столичных жителей и не смогла бы уличить меня во лжи.

Я много думала о том, как приеду в Сен-Жакю-де-ла-Мер и познакомлюсь с бароном Пуанкаре. Я рисовала мысленно его образ, но всякий раз он получался немного другим, и я так и не определилась, каким бы я хотела, чтобы он оказался на самом деле. Я пыталась убедить себя, что еду туда исключительно с дружеским визитом – чтобы поблагодарить старого друга Эмиля за ту поддержку, что он мне оказал. Но сердце говорило другое.

И чем ближе становился день отъезда, тем больше я волновалась. И сама эта затея, прежде казавшаяся мне столь блестящей, теперь уже пугала меня. И потому я почти обрадовалась, когда отъезд пришлось отложить.

Всё началось с того, что поздним вечером к нам приехал месье Доризо. Теперь он был частым гостем в нашем доме, но впервые прибыл в столь неподходящее для визитов время. И потому я вздрогнула, когда лакей о нём доложил.

– Что-то случилось, месье? – спросила я, ответив на его приветствие.

– Прошу прощения, что появился на ночь глядя, – он поцеловал мою руку и замолчал, пытаясь унять частое дыхание, – но дело не требует отлагательств. Мне срочно нужна большая бутыль духов с вербеной.

– И только-то? – облегченно выдохнула я. – Но, право же, это совсем не стоило того, чтобы проделывать такой путь в такой спешке. К тому же, прямо сейчас я всё равно не смогу вам помочь – именно этих духов у нас как раз и нет.

Тут я немного слукавила, потому что одна такая бутыль у меня всё же имелась, но она была уже упакована для путешествия в Ренн и лежала в багажном отделении кареты. И делиться ею с месье Доризо я была не намерена.

– Но они нужны мне, ваше сиятельство! – он издал такой тяжкий вздох, что я снова насторожилась. – И очень срочно!

Это показалось мне странным. Духи с вербеной не относились к числу наших самых продаваемых товаров, и сам же месье Доризо брал их у нас в сравнительно небольших количествах. И я не могла понять, что же заставило его переменить о них свое мнение.

– Простите, Антуан, но именно вербену в этом месяце мы еще ни разу не добавляли. Вы сами в прошлый раз взяли у нас только маленький флакон.

– Я был не прав, ваше сиятельство, – торопливо признал он. – А сейчас я готов заплатить за них вдвое против обычной цены.

– Вдвое? – переспросила я.

Это было решительно на него не похоже. Несмотря на наши почти дружеские отношения, он никогда не был склонен переплачивать, а потому столь щедрое предложение заставило меня насторожиться еще больше.

За каждый флакончик духов он платил нам всего три ливра – и ни денье больше. А когда покупал большую партию, то норовил сбавить цену до двух с половиной. За большую бутыль вроде той, что лежала сейчас в карете, он платил пятьдесят ливров – по объему она была как раз равна двадцати флаконам. Нам приходилось соглашаться, потому что возить товар в большие города самим было и дорого, и опасно.

– Да, я предлагаю вам за нее целых сто ливров, – подтвердил он.

И хотя нынешний аттракцион неслыханной щедрости обрадовал меня, я не спешила воспользоваться его предложением.

– Если бы вы сообщили нам о своем желании, Антуан…

– Да-да, я понимаю, – волнуясь, он бесцеремонно перебил меня и даже этого не заметил. – Но поверьте – это дело особой важности! Я заберу у вас все остатки духов с вербеной, какие есть.

– Зачем они вам понадобились, месье? – удивилась я. – И до тех пор, пока вы не скажете мне этого, я не намерена продолжать разговор.

Он колебался, но недолго. А потом, попросив принести воды и получив мое разрешение присесть, опустился в кресло. Я велела горничной принести и еды, и легкие закуски, что остались от ужина – судя по всему, наш гость испытывал не только жажду, но и голод.

– Дело в том, госпожа графиня, – приступил он к рассказу, – что недавно я отправил в Париж подарок для одной весьма важной особы. Это была шкатулка с пятнадцатью разными ароматами. Пять из этих флаконов были вашими, а остальные десять – моего собственного производства. Вообразите себе мое удивление, когда эта дама особенно впечатлилась именно вербеновыми духами. Поскольку я доставил ей этот подарок лично, на следующий же день она снова вызвала меня к себе и сказала, что купит у меня пару десятков подобных флаконов. И даже больше, если у меня есть. Я пытался привлечь ее внимание к другим ароматам, которые были у меня с собой в большом количестве, но она не пожелала даже слушать. Я вынужден был пообещать ей, что немедленно же отправлюсь в Прованс, а потом без промедления вернусь в столицу с нужным ей товаром.

– Вот как? – улыбнулась я. Признаться, я была польщена. Возможно, всё то, что рассказывала мне старая мадам Туссен, имело под собой какие-то основания. И если так, то эта дама из Парижа хотела укрепить свой брак и готова была заплатить за это немалую сумму.

– Именно так, – кивнул он. – И вот я провел несколько дней в пути и прибыл сюда, даже не заехав домой.

– Пятьсот ливров, Антуан, и бутыль ваша!

Он вздрогнул от названной суммы, но смолчал. И я не торопила его, позволив насладиться паштетом, сыром и пирогами. Я видела, что пока он ел, он не на минуту не переставал подсчитывать что-то в уме.

– Хорошо, ваше сиятельство! – наконец, согласился он, отложив вилку в сторону и промокнув салфеткой губы. – Но знайте – эта сделка окажется для меня убыточной, потому что такую сумму я запросить с той дамы не смогу. Более того – боюсь, я вынужден буду подарить ей эти духи, потратившись еще и на дорогие флаконы.

Но сильно расстроенным он не выглядел. Более того – на его тонкие губы вернулась улыбка. Кажется, эта сделка, не слишком выгодная ему в финансовом отношении, сулила ему прибыль в чём-то другом.

– Ну же, месье Доризо, – я посмотрела прямо ему в глаза, – признайтесь же, кто эта дама. К чему недомолвки между друзьями?

Мне думалось, я догадалась, о ком он говорил, но мне хотелось услышать это имя из его уст. И он его произнес.

– Это мадам де Ментенон. Теперь вы понимаете, что я не мог не выполнить ее просьбу? И поверьте мне, угодить первой даме Франции – задача совсем не из легких. Маркиза очень взыскательна во всём, при этом она не любит показной роскоши и вызывающих ароматов.

– Вы имеете знак поставщика королевского двора? – полюбопытствовала я. – Я хочу получить такой же, месье.

Однажды наше тайное производство духов станет явным, и вот тогда этот знак может помочь нам противостоять насмешкам местного общества. Тогда уже никто не осмелится бросить мне в лицо обвинение в том, что я занимаюсь недостойным ремеслом. И пусть они будут сплетничать за моей спиной, в моем присутствии они будут вынуждены считаться с тем, что я поставляю духи в сам Версаль.

– Для благородной дамы вы слишком быстро научились торговаться, – вздохнул месье Доризо.

И я поняла, что он добудет для меня этот знак.

Глава 45

– Наши духи будут в Версале? – недоверчиво прищурилась Гвинет, когда я за обедом рассказала ей обо всём.

– Именно так, ваше сиятельство, – подтвердил месье Доризо.

– Ну, что же, – вздохнула старая графиня, – это несколько меняет дело. Хотя, надо признаться, я отношусь к мадам де Ментенон без особого пиетета. Она добилась расположения его величества через его детей и обрела такое влияние, которое и не снилось Франсуазе де Монтеспан. При этом она лишила королевский двор той великолепной роскоши, что прежде выделяла его среди всех королевских дворов Европы.

Я, отвернувшись, улыбнулась. Похоже, обитатели пансиона мадам Карбонье были в курсе всех светских новостей. Мне же не было никакого дела до связи мадам де Ментенон с королем – если она будет продолжать покупать у нас ароматизированную воду, то всем остальным в ее отношении я готова была пренебречь.

– Впрочем, – спохватилась и моя свекровь, – кто мы такие, чтобы обсуждать его величество?

Месье же Эрве куда больше, чем имя нашей покупательницы, впечатлила сумма, которую мы получили за бутыль духов.

– Пятьсот ливров, мадам! – кажется, он всё еще не мог в это поверить. – Пожалуй, нам стоит позаботиться и о дровах. Если зима окажется такой же суровой, как и предыдущие, посидеть у разожженного камина будет особенно приятно.

Я одобрительно кивнула. В прошлую зиму даже у нас в Провансе было ужасно холодно, и не раз мы видели замерзших на дороге пришлых людей. Из-за войны и голода бродяжничество стало массовым явлением.

– И нам следует позаботиться о ремонте в том крыле, где располагаются слуги, – напомнила я управляющему. Полагаю, сейчас мы уже можем выделить для этого средства.

– Вы весьма заботливая хозяйка, ваше сиятельство, – похвалил меня месье Доризо.

– Так оно и должно быть, месье, – важно заметила Гвинет. – Его величество проявляет заботу о нас, а мы должны не забывать о своих слугах.

– Вы совершенно правы, госпожа графиня, – согласился с ней Антуан. – Будучи в Париже, я слышал, что наш славный король весьма озабочен тем, что происходит в стране. Он уже запретил вывоз зерна за границу и активизировал военные действия, дабы обеспечить проход торговых судов во Францию. Турвиль — у Лагуш, Жан Бар — в открытом море близ Текселя сражались не только ради славы, но и для того, чтобы накормить от имени короля страну, которая бедствует. И только помогая друг другу, мы сможем продержаться. Не случайно, интендантов тех провинций, которые почти не пострадали от голода, попросили помочь бедствующим соседям. Так, например, Нижний Лангедок помогал Лангедоку Верхнему. И мне по секрету сказали в столице, что Францию ждут серьезные изменения в части налогов. Генеральный контролер финансов де Поншартрен уже готовит для этого почву.

– Новые налоги? – сразу забеспокоился месье Эрве. – Но разумно ли это сейчас? Народ и без того голодает.

– О, уверяю вас, сударь, что, вводя новый налог, его величество более всего проявляет чаяние именно о простом народе. Ввод этой капитации будет направлен на то, чтобы сделать налогообложение более справедливым. Бедные станут охотнее платить налоги, если будут знать, что дворяне от этого бремени тоже не будут освобождены.

– Не понимаю, о чём вы, Антуан! – нахмурилась Гвинет. – Не хотите же вы сказать о том, что знать тоже станет платить налоги?

– Боюсь, сударыня, – вздохнул месье Доризо, – что именно это я и хочу сказать. Это будет совершенно новый тип налога – подушная подать, которую станут платить все, независимо от сословий и званий.

– Но это немыслимо! – и она сердито затрясла головой, а потом обвела нас взглядом, ожидая поддержки.

Но месье Доризо и месье Эрве, не будучи дворянами, налоги платили и прежде. А впервые разделившая с нами завтрак Мэрион неожиданно встала на сторону Антуана.

– А я полагаю это вполне справедливым, ваше сиятельство, – сказала она. – Кому больше дается, с того больше и спрашивается, разве не так? И теперь, во дни бедствий, разве не нам надлежит показать пример простому народу и выполнить свой долг безропотно и честно?

Старая графиня хмыкнула, но не стала спорить, а вместо этого уточнила:

– И что же, все будут платить эту подать в равных суммах?

Мне показалось, что такое уравнивание шокировало бы ее больше всего. Но, к счастью, месье Доризо заверил ее, что это будет не так.

– Нет, ваше сиятельство. Все плательщики будут разделены на классы, и каждому классу будет определена своя сумма. К первому классу его величество относит себя и членов своей семьи, а также всех своих министров – каждый из них будет платить в казну две тысячи ливров. А простой солдат или слуга – всего лишь ливр.

Тот факт, что налог будет платить даже сам его величество, заставил Гвинет переменить свое мнение, и после некоторых размышлений она, пусть и не слишком охотно, признала его разумность.

Она, как и всегда после обеда, отправилась к себе в комнату, чтобы немного отдохнуть, а для нас, оставшихся за столом ради десерта, месье Доризо продолжил свой рассказ:

– Я не стал говорить этого при госпоже графине, но, кажется, прежнее деление на три сословия уже не будет актуальным. Маркизы, графы и бароны будут находиться в одном классе со сборщиками тальи и контролерами почт, – тут он позволил себе хмыкнуть. – А дворяне, у которых нет земельных владений, и вовсе помещены в тот же класс, что и университетские сторожа и содержатели кабаре.

Как ни странно, но нам с мадемуазель Маруани это показалось более забавным, нежели оскорбительным. Если это позволит пополнить казну и поспособствует более быстрому завершению войны, то с этим можно было смириться.

В этот день мы легли спать пораньше, дабы ранним утром отправиться в путь. Мы с Мэрион отправлялись в Бретань, месье Доризо – в Грасс, а месье Эрве – в Марсель.

Перед отъездом я попросила управляющего не экономить на том, что будет полезным для хозяйства, и положиться на свои рассудительность и опыт. Он же в ответ попросил меня проявлять осторожность и, ежели дорога окажется опасной, немедленно поворачивать назад.

Я ехала не одна, но когда, посмотрев в окошко кареты, я увидела вышедших на крыльцо Гвинет и детей – они махали нам платочками – я не смогла сдержать слёз.

Глава 46

Снова зарядили дожди, и по превратившимся в кашу дорогам мы добирались до Ренна больше недели. Были измучены и лошади, и мы сами. Даже Мэрион, которая отправилась в путешествие в весьма приподнятом настроении, была разочарована.

Мелькавшие за окнами красоты скрывала пелена дождя, а холод на улице напрочь пресекал всякое желание без крайней надобности выходить из экипажа.

И если в начале поездки мы с Мэрион еще пытались поддерживать хоть какую-то видимость беседы, то чем дальше от Валенсоля мы объезжали, тем более скудными становились наши разговоры, и мы всё больше молчали, предпочитая дремать в полумраке кареты.

В город мы въехали через ворота Морделез (их название я узнала позже, когда уже гуляла по Ренну пешком). А номера (один, на третьем этаже, с красивым видом на площадь – для нас с Мэрион, другой – на первом этаже, рядом с кухней – для Вивьен) сняли в одной из лучших гостиниц города. Наверно, можно было найти что-то подешевле, но на окраинном постоялом дворе могла собраться крайне опасная публика. К тому же, такое расположение было весьма удобным – отсюда было совсем недалеко до площади Ристалищ, где в былые времена проходили рыцарские турниры, а теперь – большие ярмарки.

Мы с Мэрион так устали за время пути, что отказались от ужина и предпочли лечь в кровать, как только попали в отведенный нам номер. И утром, когда я проснулась, мадемуазель Маруани еще спала.

Я не стала ее будить и позавтракала одна в большой зале на первом этаже. Служанка подала мне свежайший утиный паштет и сваренные вкрутую яйца.

– Ежели пожелаете, обед и ужин, сударыня, я могу принести вам в комнату. Пока у нас еще пусто, но на площади уже установили торговые ряды, а значит, в течение дня все номера заполнятся, и здесь будет людно.

Она знала, что мы приехали одни, без мужей или отца, и хотела уберечь нас от общения не с самыми приятными посетителями.

– Благодарю вас, мадемуазель, – сказала я, – полагаю, так нам и следует поступить.

Ярмарка должна была открыться уже на следующий день, и я с сожалением подумала, что поездку в Сен-Жакю-де-ла-Мер придется отложить. Я боялась, что отправься я туда сейчас, мы с бароном Пуанкаре могли разминуться – ведь он наверняка собирался в Ренн. При мысли о том, что он, возможно, находится где-то рядом, а я, гуляя по торговым рядам, могу пройти мимо него, меня охватило странное волнение. Я пыталась убедить себя, что это было смешно – придавать нашей дружеской переписке такое значение – но ничего не могла с собой поделать.

Днем мы с Мэрион отправились на прогулку. Наконец, вышло солнце, и город сразу показался нам светлым и приятным. Я мало что знала о Ренне – только то, что он долгие годы соперничает с Нантом за право называться главным городом Бретани, и что к Франции он был присоединен два столетия назад.

Мы побывали в величественном кафедральном соборе и полюбовались изысканно-строгим Дворцом парламента Бретани. На площади Ристалищ уже было шумно – здесь смешались представители всех сословий, и гомон стоял такой, что Мэрион закрыла уши.

В гостиницу мы вернулись как раз к обеду и с удовольствием полакомились и луковым супом, и нежным сыром с какими-то ароматными добавками, которые были нам незнакомы. Сытость располагала к дружелюбию, и я сказала:

– Должно быть, вы уже жалеете, что поехали со мной?

– Жалею? – Мэрион посмотрела на меня с удивлением. – Ничуть! Как вы могли такое подумать? Здесь просто чудесно! Поверьте – несколько месяцев пребывания в сторожке нашего бывшего дома как нельзя лучше учат радоваться самому малому. Хотя, признаюсь, ярмарка меня немного пугает. Там слишком много людей, а к людям, надо признаться, я с недавних пор отношусь не слишком хорошо.

Я протянула ей бархатный мешочек.

– Здесь – пять ливров. Наверняка вам захочется что-то купить. Уверяю вас – это от чистого сердца.

Но она гневно фыркнула:

– Вот еще, Альмира! Вы и так сделали для меня слишком много (особенно учитывая наши прежние отношения), что я ни за что не стану брать у вас денег. И простите, но на площадь завтра я не пойду вовсе. Лучше погуляю по набережной.

Но я всё-таки убедила ее взять мешочек – даже во время обычной прогулки ей могло что-то понадобиться, и я не хотела, чтобы она целый день ходила голодной.

Сама я на следующее утро снова отправилась на площадь Ристалищ – там уже вовсю кипела торговля. Я прошла по всем рядам – овощным, рыбным, мясным, кожевенным, гончарным – но нигде не нашла ничего похожего на парфюмерию. И все торговцы, к кому бы я ни обращалась, лишь пожимали плечами, пока, наконец, одна женщина, продававшая сушеные лечебные травы, не посоветовала мне обратиться в лавку месье Леграна, что находилась на идущей как раз от площади улице Виноделов.

По указанному адресу я в самом деле нашла небольшую лавку, войдя в которую, почувствовала головокружение от слишком резким и слишком не сочетающихся друг с другом ароматов. В витрине были выставлены маленькие флаконы причудливых форм, но их содержимое вызвало у меня только одно желание – как можно скорее выйти на улицу. Но я героически преодолела свое малодушие и, любезно улыбнувшись, спросила у хозяина, нет ли у него чего-то более нежного и изысканного.

А вот он посмотрел на меня не слишком приветливо – наверно, гримаса отвращения, мелькнувшая на моем лице, всё-таки не ускользнула от его внимания.

– Для чего же и покупать духи, сударыня, как не для крепкого стойкого запаха? – казалось, он был удивлен вполне искренне. – А ежели вам надобно что-то легкое, так проще прицепить на булавку к пальто букетик цветов, – тут он сам ухмыльнулся своей шутке. – И зря вы воротите свой прелестный носик. У нас тут не столица, конечно, но ежели желаете знать, так я этот товар даже в Лондон поставляю.

В Лондон! Это было как раз то, что нужно!

– В Англию? – уточнила я.

– А разве вы знаете другой Лондон, сударыня?

– Но торговля с англичанами запрещена!

Он самодовольно улыбнулся:

– Есть у меня там свои люди – им на всякие запреты наплевать.

– О, сударь, а вы не могли бы меня с ними познакомить? Разумеется, я заплачу вам за услугу.

Наверно, мне не стоило говорить с ним так открыто, но у меня не было другого выхода. Оставаться в Ренне на несколько дней и искать другие варианты? Могла ли я надеяться их отыскать? Разумеется, тот товар, что мы привезли сюда, я могла предложить и самому месье Леграну, но это была бы всего лишь разовая сделка, а мне хотелось поставлять в Англию товар на более-менее регулярной основе.

Хозяин лавки, учуяв во мне конкурента, сразу переменился в лице.

– Ежели вам есть, что им предложить, сударыня, то сделайте это через меня. А если речь идет о душистой воде, так уверяю вас – вам не удастся это здесь продать. Как вы видите, у меня самого торговля идет не шибко хорошо. Народ тут не привык тратить деньги на то, что нельзя съесть, надеть или хотя бы потрогать. Да и два года голода сделали свое дело. И хотя большую цену я вам предложить вряд ли смогу, это всё же лучше, чем ничего, не так ли?

Я пообещала подумать и выскочила на свежий воздух. Конечно, если я не найду ничего лучше, мне придется отдать товар этому месье – не везти же бутыли обратно в Прованс. К тому же я взяла с собой не так много денег, понадеявшись на то, что на обратную дорогу я заработаю в Ренне. И мне хотелось купить подарки для детей, родителей, сестры и Гвинет.

Я вернулась в гостиницу усталая и недовольная собой. А вот прогулка Мэрион, судя по довольному выражению ее лица, оказалась куда приятнее моей. Я рассказала ей о посещении парфюмерной лавки, и она посоветовала мне вернуться к обдумыванию этого вопроса утром – на свежую голову. Нам и в самом деле нужно было хорошенько отдохнуть, а Вивьен уже приготовила нам постели.

Но спать нам не дали. Прошло чуть больше часа с тех пор, когда мы потушили свечи, и комната погрузилась в темноту, когда я вдруг услышала звук открываемой двери. Это было странно, потому что я прекрасно помнила, что мы заперлись изнутри на ключ. Но ни вскочить с кровати, ни позвать на помощь я не успела, потому что уже в следующее мгновение в комнате оказались трое мужчин.

Глава 47

Один из непрошенных гостей приставил нож к моему горлу, второй вытащил из кровати Мэрион, а третий распахнул гардины на окне. Ночь была лунной, и в комнате стало почти светло.

– Сударыни, не вздумайте кричать! – хриплым голосом сказал тот, что стоял рядом со мной. – Малейший лишний звук с вашей стороны, и у меня или моих товарищей может дрогнуть рука. Просто отвечайте на вопросы и делайте то, что вам велят. И тогда мы не причиним вам вреда.

– Что вам нужно? – пролепетала я. От страха у меня кружилась голова, а руки дрожали.

– Нам нужно то, что вы привезли с собой в Ренн на продажу, – ухмыльнулся он, обнажив темные зубы.

У меня невольно сжались кулаки. Этот месье Легран мне не понравился сразу. Мне не следовало ничего ему говорить!

– Вы люди лавочника с улицы Виноделов? – спросила я, хотя и без того знала ответ.

Но мужчина почти оскорбился:

– Ничего подобного, сударыня! Мы – вольные торговцы и ни на кого не работаем. Но с Леграном мы иногда имеем дело. Впрочем, мы заболтались мадам, а ведь мы пришли сюда отнюдь не для разговоров. Отдайте нам емкости с духами, которые вы привезли, и мы уйдем. И пусть это послужит вам уроком – женщины, независимо от их сословия и положения в обществе, не должны путешествовать без мужчин.

– Это действительно весьма поучительно, сударь! – сказала я. – Но поступая по наущению Леграна, вы лишаете себе большой прибыли. И если вы позволите мне сказать, то я найду, как решить наш общий вопрос ко взаимной выгоде.

– Про какую это прибыль она говорит? – подал от окна голос третий мужчина.

Я знала о них только то, что они занимались контрабандой. Но по манере их речи можно было предположить, что они отнюдь не простолюдины, за которых пытались себя выдавать. Возможно, обнищавшие дворяне или бывшие военные. Может быть, даже дезертиры. Но уж что-что, а считать они должны были уметь.

– За сколько вы продаете в Англии тот товар, что берете у Леграна? Уверена, что задешево.

– Английские дамы совсем не такие, как наши, – хмыкнул второй мужчина. – Они чураются всего вызывающего – в том числе и крепких ароматов. А барышни попроще не готовы много платить. Но к чему это вы клоните, сударыня?

– К тому, что мой товар вы сможете продавать именно аристократам и по превосходной цене. Мои духи имеют благородный, тонкий аромат и даже самой чопорной англичанке не покажутся вызывающими. Я поставляю их в сам Версаль – и это тоже вы сможете рассказать своим покупательницам.

– Сдается мне, сударыня, что вы просто заговариваете нам зубы, – мужчина, стоявший рядом со мной, хоть и отвел нож от моей шеи, но не торопился его убирать. – Но если вы надеетесь, что кто-то придет вам на помощь, то ошибаетесь. Мы прирежем вас прежде, чем кто-то войдет в эту комнату. А сами мы успеем выбраться через окно.

Я понимала, что он отнюдь не блефовал. Даже если мы закричим, вряд ли постояльцы из соседних номеров или даже хозяин гостиницы поспешат прийти нам на помощь.

– Я поставляю духи в Париж, Версаль, а через Марсель – и в некоторые средиземноморские страны, – нет, я не врала, я всего лишь немного преувеличила. И у меня есть знак поставщика королевского двора. Но мне нужен новый рынок, и именно Англия могла бы им стать. Если бы не война, я бы сама могла отвозить товар в Лондон. Но запрет на торговлю вынуждает меня просить о помощи вас. И поверьте – внакладе вы не останетесь.

В темноте им было трудно обменяться взглядами, но я видела, что каждый из них задумался о моих словах.

– Давайте сделаем так, сударыня, – наконец, сказал мужчина подле меня, – мы сейчас заберем ваш товар, и ежели мы, как вы и говорите, сумеем продать его в Портсмуте или Лондоне за хорошую цену, то заплатим вам за него, когда вы приедете в Ренн в следующий раз. И будем закупать у вас товар хоть каждый месяц. Считайте, что вы продали нам его в долг.

Я видела, как Мэрион кивала головой, призывая меня согласиться. Да и товара у нас с собой было не так много, чтобы из-за него рисковать. Но я не могла не думать о том, что, согласившись на это, мы оставались почти без денег. А это означало, что мы ничего не смогли бы купить на ярмарке, да и всю обратную дорогу нам пришлось бы голодать.

У нас было с собой всего три бутыли духов – по одной фиалковых, лавандовых и жасминовых. Если брать обычную цену, по которой мы продавали их месье Доризо, то они стоили сто пятьдесят ливров. Отправляясь сюда, в Ренн, я надеялась получить за них вдвое больше. Но теперь уже было понятно, что на ярмарке я продать их за такую стоимость вряд ли смогу.

– Я должна получить от вас хоть что-то, – упрямо сказала я. – Нам необходимо купить продукты в дорогу и кое-что из теплых вещей. А еще – подремонтировать карету. Скажем, сто ливров.

Если они заплатят нам эту сотню, то убыток составит всего пятьдесят ливров – не такое уж большое вложение в наше будущее сотрудничество. А в том, что после продажи первой партии товаров они сотрудничать захотят, я не сомневалась.

– Сто ливров? – изумился тот, что у окна. – Мне кажется, вы шутите, сударыня? Неужели кто-то захочет платить такую цену за какую-то воду?

– Вы же понимаете, сударыня, что мы можем забрать у вас всё это просто так? – спросил мужчина рядом со мной. – С чего бы нам соглашаться на ваше условие?

– Эти духи стоят гораздо больше – это вам подтвердит даже месье Легран. Вы выиграете сейчас эти сто ливров, но лишите себя возможности заработать куда большую сумму. Вы продадите в Англии мой товар, а когда ваши покупатели захотят приобрести его снова, вам уже нечего будет им предложить. А если вы думаете, что легко закупите что-то подобное в других местах, то знайте – в том же Париже это будет стоить в пять, а то и в десять раз дороже.

Они отошли к дверям, чтобы обсудить предложение, а Мэрион воспользовалась этим и подошла ко мне. Она уже не дрожала и выглядела почти спокойной.

– Быть может, у вас нет с собой этих ста ливров? – спросила она.

Один из мужчин усмехнулся:

– Вы недооцениваете нас, сударыня! – он достал из кармана увесистый кошелек и, подойдя к окну, где было светлее, отсчитал нужную сумму. – Будем считать это вложением в наше совместное предприятие, мадам. И было бы хорошо, если бы следующую партию товара вы смогли привезти в Ренн хотя бы за месяц до Рождества.

– Нам искать вас через месье Леграна? – спросила я.

– О нет, – рассмеялся мужчина, – его участие в этом деле совсем ни к чему. Я скажу, кого вы должны известить о своем прибытии в город.

Когда они ушли, забрав бутыли, мы с Мэрион заперли дверь, приставили к ней стул (не полагаясь, впрочем, не надежность такого препятствия) и без сил упали в кровати. Я думала, что после такого волнения я не смогу уснуть, но усталость оказалась сильней, и я проспала до самого рассвета.

Я не знала, одновременно со мной заснула Мэрион или еще долго лежала без сна, но когда я встала с постели, она еще спала. Я не стала ее будить. Еще накануне я сказала ей, что на пару дней уеду из города, чтобы навестить старую знакомую в маленьком городке на побережье, а ночью, после ухода контрабандистов, я велела ей на время моего отсутствия велеть Вивьен ночевать в этой комнате.

Робер уже приготовил экипаж и после завтрака мы выехали в сторону Сен-Жакю-де-ла-Мер.

Дороги в этой части Франции из-за частых дождей были куда хуже, чем в Провансе. Но преодолев расстояние от Валенсоля до Ренна, я уже не готова была отступить. Но первые пятнадцать лье мы ехали по крайней мере по широкой дороге. А вот от Динана дорога стала совсем узкой, и чтобы разъехаться со встречными экипажами, Роберу приходилось сильно стараться.

Местечко Сен-Жакю-де-ла-Мер находилось на длинном и узком мысе, со всех сторон, кроме одной, омываемой водами Ла-Манша. Наверно, здесь всегда были ветра, и когда мы подъехали к стоявшей недалеко от дороги церкви, и я вышла из экипажа, то ветер едва не сбил меня с ног.

Теперь, когда встреча с бароном Пуанкаре была столь близка, меня охватила паника, и я едва не велела Роберу поворачивать назад. Я уже жалела, что приехала сюда. Что подумает обо мне его милость, когда поймет, что я проделала такой путь ради него? Быть может, станет презирать меня? А потом, когда я уеду, посмеется надо мной в кругу своих друзей.

\Мне было страшно еще и оттого, что, перемени он обо мне свое мнение, и наша переписка станет более невозможной, а я не хотела лишаться этой тонкой нити, что связывала нас.

Мы прибыли в Сен-Жакю-де-ла-Мер в воскресенье, и я подумала, что именно в это время барон может быть на службе – у церкви как раз стояли экипажи. А пока я раздумывала, стоя у своей кареты, двери церкви распахнулись, и с крыльца стал спускаться народ. Прихожан было не так много, и я с волнением вглядывалась в лицо каждого мужчины.

Я находилась на расстоянии от них, но они смотрели в мою сторону и, должно быть, пытались понять, что за незнакомка оказалась в их маленьком поселении. Я так и не решилась ни к кому из них обратиться. Но дождавшись, когда они разошлись, я всё-таки подошла к церкви как раз тогда, когда на крыльцо вышел седой священник.

– Вы кого-то ищете, сударыня? – спросил он низким голосом.

А я снова струсила, и прошло немало времени, прежде чем я смогла ответить:

– Да, падре, я ищу барона Пуанкаре.

Я почувствовала, что краснею, и смущенно опустила голову.

– Его сегодня не было на службе, – сказал священник. – Но его усадьба неподалеку, и если вы прибыли в экипаже, то доберетесь туда за четверть часа. Я объясню вам, как ее найти, – он поднял руку, желая показать, в какую сторону нам следует ехать. Но не сделал этого, а воскликнул: – Как же я сразу не подумал? На службе же была баронесса! Ее экипаж стоит вон там, у розового особняка мадам Бюжо – должно быть, ее милость зашла выпить к ней чаю. Вы можете добраться до нужной усадьбы вместе с ней.

– Баронесса? – дрогнувшим голосом переспросила я.

Я уже всё поняла и сама, но всё-таки ждала, когда он произнесет то, что разобьет мне сердце.

– Да, именно так, сударыня! Селеста – жена барона Пуанкаре.

Глава 48

Я пошатнулась, и священник участливо спросил:

– Сударыня, с вами всё в порядке?

– Да, благодарю вас. Это всё ветер.

– О, всем, кто прибывает сюда впервые, ветер кажется слишком сильным. А мы, знаете ли, к нему привыкли и уже почти не замечаем, – он улыбнулся.

А между тем из розового дома вышла женщина. Придерживая шляпку, она подошла к своему экипажу, и когда кучер открыл дверцу, поднялась в него.

Я надеялась, что экипаж поедет прочь от нас, тогда бы я сделала вид, что мы отправляемся следом за ней, а потому велела бы Роберу возвращаться в Ренн. Тогда барон Пупнкаре не узнал бы о том, что я проделала такой путь, чтобы встретиться с ним. И даже если священник сообщит ему, что его разыскивала какая-то дама, он ни за что не догадается, что это была именно я.

Но как я могла оказаться столь наивной, чтобы проехать полстраны ради знакомства с человеком, которого я совсем не знала? И в какое неловкое положение я теперь угодила! С чего я вообще взяла, что барон испытывает ко мне хоть какие-то чувства? Почему старалась придать обычным письмам куда больший смысл, чем вкладывал в них сам отправитель? Разве он писал мне когда-то о любви? Разве о чём-то просил? С его стороны было лишь простое человеческое участие, желание помочь вдове погибшего друга. А что себе вообразила я?

Но экипаж баронессы повернул в нашу сторону, и я поняла, что через пару минут он окажется в непосредственной близости от церкви. Нужно было как можно скорее что-то предпринять – прежде, чем открытый экипаж подъедет достаточно близко, чтобы священник мог подать кучеру или баронессе знак.

Но сделать я ничего не успела – потому что падре уже махал баронессе рукой. И она, заметив это, велела кучеру остановиться у церкви. Я поблагодарила священника и пошла к экипажу ее милости. Я надеялась, что падре не пойдет вслед за мной, но он пошел, и я уже не могла обратиться к баронессе с каким-то другим вопросом.

– Дорогая Селеста, как удачно, что вы еще не уехали! – радуясь, что может мне помочь, сказал священник. – Эта дама как раз спрашивала, как проехать к вашему дому.

Женщина из экипажа смотрела на меня с любопытством. Ей было лет сорок-сорок пять. Красивое лицо, чуть полноватая фигура. Элегантная, хоть и не новая одежда.

– Простите, мы знакомы? – улыбнулась она.

– Н-нет, – пробормотала я, чувствуя себя почти падшей женщиной. Сейчас священник скажет ей, что я искала ее мужа! Мои щеки заполыхали стыдом. – Простите, я кажется, ошиблась. Мои знакомые попросили меня передать привет некоему барону и его супруге, но я запамятовала его имя.

– Вот как? – удивилась она. – И этот барон живет в Сен-Жакю-де-ла-Мер? Здесь не так много людей с титулами, и если вы попытаетесь вспомнить, то мы непременно его найдем!

– Нет-нет, не именно в Сен-Жакю-де-ла-Мер, а на побережье. Мои знакомые и сами толком не знали, куда из Ренна переехал тот барон. А я как раз ехала мимо вашего городка, вот и решила спросить. Но, полагаю, я сейчас уже не вспомню его имя. Прошу прощения за беспокойство!

Я собиралась сбежать. Просто сбежать, не дожидаясь других вопросов или осуждения. Мне было всё равно, что они обо мне подумают. Они не знали моего имени, и я не собиралась им его называть.

Я отступила на шаг назад, готовясь к бегству. И именно в этот момент очередной порыв ветра сорвал с меня шляпу и рассыпал волосы по плечам. Я закусила губу, пытаясь сдержать слёзы, но они всё-таки навернулись на глаза.

А священник с неожиданной ловкостью, которую в нём трудно было заподозрить, догнал мою шляпу и с поклоном вернул ее мне. Но прежде, чем я успела водрузить ее обратно на голову, я услышала голос баронессы:

– Вы – графиня де Валенсо?

Мне показалось, что я ослышалась. Она не могла знать мое имя! Тогда почему она его произнесла?

От следующей мысли я похолодела. Барон показывал ей мои письма! Он обсуждал с женой всё то, что я ему писала! И хотя я никогда не писала ему ничего того, за что мне могло бы быть стыдно, мне было неприятно, что мои письма читал не только адресат. И раз она узнала меня в женщине, которую видела впервые в жизни, то значит, я дала ему основание полагать, что увлеклась им настолько, что могу совершить столь безрассудный поступок.

Я замотала головой, желая сказать, что она ошиблась. Но прежде, чем я произнесла это вслух, она сказала:

– Вы же Альмира, правда? Ох, как здорово, что вы приехали! Я и надеяться на это не смела!

Теперь уже я смотрела на нее с удивлением. Она была рада, что я приехала? Но почему? И почему барон никогда не писал о своей супруге? Ведь передавая поклоны моей свекрови и детям, разве не логично было написать пару строк и о своей семье?

Я уже ничего не понимала. И должно быть, это недоумение отразилось на моем лице, потому что баронесса выскочила из экипажа и, обняв меня, расцеловала в обе щеки.

– Да что же мы стоим на ветру? Садитесь рядом со мной, а вашему кучеру мы скажем, чтобы он ехал следом.

Я была слишком растеряна, чтобы возразить. Да и теперь я и сама уже хотела во всём разобраться. И раз уж она догадалась, кто я такая, то отступать было уже поздно, и мне следовало познакомиться с господином бароном, хотя, разумеется, наша последующая переписка с ним будет уже невозможна. И я послушно позволила ей усадить себя в карету.

До особняка Пуанкаре мы ехали примерно четверть часа. Всё это время баронесса расспрашивала меня о том, как прошло путешествие – понравился ли мне Ренн, и сильно ли отличается погода в Провансе от того, что я увидела в Бретани. Я что-то отвечала, но едва понимала, что именно я говорю.

– Я никогда не бывала на юге, – со вздохом сообщила она. – Но если вы когда-нибудь будете столь любезны, что пригласите нас в гости, то мы с удовольствием воспользуемся вашим приглашением.

Приглашу? В гости? Нет, кажется, она вовсе не издевалась и не смеялась надо мной.

Карета остановилась перед небольшим и, должно быть, некогда очень красивым домом, на фасаде которого сейчас явно читались признаки не самого хорошего положения хозяев.

Кучер помог мне выйти из экипажа, а баронесса, уже поднимавшаяся по ступенькам крыльца, поманила меня за собой.

Мы вошли в дом, и хотя изнутри он тоже отнюдь не сиял красотой, там было очень уютно. И пусть мебель была не нова, она была подобрана с большим вкусом.

– Дорогая, ты уже вернулась? – услышали мы мужской голос из одной из комнат.

И хотя я еще не видела мужчину, в этом голосе было столько тепла и приязни, что у меня не осталось сомнений в том, что барон любит свою супругу и скучает по ней даже тогда, когда она отлучилась из дома всего на пару часов.

Выбежавшая встречать хозяйку горничная приняла у нас с баронессой шляпки. А ее милость уже распахнула дверь в большую и теплую комнату.

– Да, я вернулась. И не одна.

Я вошла в гостиную вслед за ней. Барона Пуанкаре я увидела сразу – он стоял у окна. Мужчина среднего роста, седой, но отнюдь не старый. И взгляд его темных глаз за стёклами очков обратился ко мне с выражением явного интереса.

Но ни он, ни я не успели ничего сказать, потому что я услышала сдавленный стон из другой части комнаты – от камина. И когда я посмотрела туда, я подумала, что я сошла с ума. Потому что того человека, который сидел там, здесь быть не могло.

И едва я осознала это, комната поплыла у меня перед глазами, и я упала бы на пол, если бы барон Пуанкаре не успел меня подхватить.

– Альмира!

Это был его голос! Голос графа де Валенсо – моего покойного мужа!

Глава 49

– И когда же, сударь, вы собирались сообщить нам о том, что вы живы?

Барон и баронесса тактично оставили нас в гостиной одних. Его сиятельство сидел в кресле у камина, а я стояла в нескольких шагах от него.

Он, граф де Валенсо, мой муж, сильно изменился за то время, что я не видела его. Впрочем, было бы странно, если бы война не оставила никаких следов на его внешности или в его душе. И она оставила – и шрам на высоком, изборожденном морщинами лбу, прямо у самой кромки волос; и дрожание правой руки, которое он безуспешно пытался скрыть, отводя ее за спину; и неподвижность ног, на которые он уже не мог подняться как прежде.

Хотя поняла я это не сразу. Сначала я просто удивилась тому, что он продолжал сидеть, когда мы с баронессой стояли. А потом заметила смятение в его взгляде и ту неловкость, что явно испытывали хозяева, одновременно и желая обелить его в моих глазах, и не желая лезть в наши отношения без спроса.

И тогда я догадалась обо всём. Но даже испытав чувство жалости (которое, я надеялась, сумела от него скрыть), я не могла его простить за то, что он сделал.

– Или вы не собирались объявляться вовсе? Вам показалось удобным переложить на меня всю ответственность за нашу семью? За вашу дочь. За вашу матушку. И за нашего маленького сына. А если бы я не справилась, сударь? Вы подумали о том, что могло стать со всеми нами?

Справедливости ради я всё-таки нашла ему некоторые оправдания. Ведь именно он был инициатором нашей переписки, а значит, не был безразличен к тому, что у нас происходило. И он отправил нам свои деньги – наверно, всё, что он заработал на службе у его величества. А ведь, судя по тому, что я здесь видела, они бы пригодились и ему самому.

Но всё это я готова была признать лишь мысленно. Потому что еще слишком сильна была обида.

– Всё совсем не так, Альмира! – откликнулся он. – Позвольте мне сначала рассказать вам обо всём. И нет, я не пытаюсь доказать, что я ни в чём не виноват. Я лишь пытаюсь объяснить, что у меня были на то некоторые причины.

Я чуть наклонила голову, давая понять, что готова выслушать его, и села на стоявшее у окна канапе.

– Это случилось во Фландрии. Мы переправлялись через реку, направляясь к Неервиндену. А войска Вильгельма Оранского пытались нашей переправе помешать. Нам приходилось перебираться вплавь под огнем вражеской артиллерии. Снаряд разорвался рядом со мной, мою лошадь убило – как и многих товарищей, что были подле меня. Я и сам потерял сознание и скрылся под воду. Это видели несколько человек из нашего полка – они посчитали, что я погиб. И когда после боя стали составлять списки погибших, то мое имя там тоже было.

– Значит, это случайность? – спросила я. – То известие о вашей гибели, что привез мне офицер, оно было сделано не по вашему наущению?

– Разумеется, нет! Мне бы и в голову не пришло обманывать вас намеренно. В том месте было сильное течение – оно отнесло меня слишком далеко от того места, где был наш полк. Но меня выбросило на берег, и там меня подобрали крестьяне. Они оказались достаточно великодушны, чтобы не воспользоваться моей слабостью. Они выходили меня, и я провел у них несколько месяцев, то впадая в забытье, то выходя из него на короткое время. Но когда я, наконец, пришел в себя, то оставаться у них и дольше я уже не мог – им самим едва хватало пропитания. К тому же я был почти недвижим и превратился для них в обузу. Я попросил мужчину, который ухаживал за мной, найти кого-то из французских офицеров и рассказать ему обо мне. Так он и поступил. А офицером, к которому он обратился, оказался мой старый друг – барон Пуанкаре, который после ранения направлялся к себе домой. Он-то и рассказал мне, что вас уже известили о моей гибели. А к тому времени я уже понял, что не смогу подняться на ноги. Это было слишком тяжело осознать. Барон предложил мне отправиться вместе с ним к нему домой, и я с радостью ухватился за это предложение. Я не мог показаться вам в таком виде, Альмира!

Я слушала его со слезами на глазах – каждое слово давалось ему нелегко. Я старалась не смотреть на его дрожащую руку, но мой взгляд обращался к ней снова и снова. И де Валенсо чувствовал это. Наверно, я смотрела бы и на его ноги, но они были прикрыты пледом.

– К тому времени вы уже несколько месяцев считались вдовой. И ведь вы могли уже снова выйти замуж! Нет-нет, я не осудил бы вас. Вы вышли замуж без любви, и я сам сделал слишком мало для того, чтобы вы прониклись ко мне каким-то светлыми чувством. Так что вы не обязаны были скорбеть обо мне. Возможно, вы даже были рады тому, что освободились от нелюбимого мужа.

Я издала возмущенный возглас. Как же плохо он меня всё-таки знал!

– Меня беспокоило только одно – что титул и поместье после моей гибели должны были перейти к моему кузену. Я не мог допустить, чтобы вы лишились всего.

– И тогда вы написали мне письмо, – сказала я.

– Да! – подтвердил он. – Если бы вдруг оказалось, что всем завладел де Прежан, то я вынужден был бы объявить о себе, чтоб вернуть титул и имение. Но из вашего ответного письма я узнал, что у меня появился сын. Вы не представляете себе, что я испытал, получив такое известие! Мой сын, моя плоть и кровь, новый де Валенсо!

Его глаза тоже заблестели, и он отвернулся и долго смотрел на огонь в камине.

– Вы отправили нам все свои деньги, – тихо напомнила я.

– Пуанкаре отказался принять от меня хотя бы ливр, – усмехнулся он. – Они с женой ужасно обижались, когда я называл себя нахлебником.

– Мне кажется, они очень хорошие люди.

– О, да, это так!

– И всё-таки вы должны были нам обо всём рассказать! Мы имели право это знать! Мы все – и я, и ваша мать, и ваши дети!

До этого он старался не смотреть мне в глаза, но сейчас не отвел взгляд.

– Да поймите же, Альмира, я не мог!

– Не могли сразу, – согласилась я, – когда лежали в крестьянском доме во Фландрии. Но потом! Потом, когда вы получили от меня письмо, и узнали, что я не вышла снова замуж, а у вас есть сын!

– Напротив! – возразил он. – Именно тогда, когда я стал получать ваши письма как барон Пуанкаре, я и не мог уже ничего рассказать! Потому что я не мог позволить себе предстать перед вами калекой! Беспомощным, ни на что не способным мужчиной!

Рука его задрожала еще сильней, и я уже не могла сдержать слёз.

– Но неужели вы думали, Эмиль, что в таком состоянии вас будут меньше любить ваши мать или дочь? Что они предпочли бы оплакивать вас как погибшего, а не видеть вас каждый день пусть даже и в этом кресле?

– А вы? Вы, Альмира? – выдохнул он. – Вы не имели оснований меня любить даже тогда, когда я был здоров! Так зачем вам нужен был бы муж, который даже с кровати не в состоянии подняться без посторонней помощи? Мне было бы невыносимо знать, что вы испытываете ко мне не только жалость, но и презрение.

Сначала я хотела ему возразить – так горячо, как только смогла бы. Но потом поняла, что во многом он был прав. Если бы он вернулся ко мне тогда, я вряд ли смогла бы его полюбить. Не потому, что он стал калекой, а потому, что он бы оставался тем самым графом де Валенсо, который сам меня никогда не любил. Наш брак был необходимостью для обеих сторон, и таковым бы он и оставался, если бы… Если бы не эти письма, что связали накрепко Бретань и Прованс.

– Давайте всё оставим как есть, Альмира! – продолжил он, так и не дождавшись от меня ответа. – Возвращайтесь домой и будьте там хозяйкой. А иногда, если вас не затруднит, сообщайте мне о том, что у вас происходит. Мне будет достаточно знать, что у вас всё хорошо.

Неужели он предлагал мне это всерьез? Неужели он думал, что я смогу оставить его здесь и делать вид, что ничего не случилось? Возможно, я смогла бы так поступить, если бы речь шла только о графе де Валенсо, которого я знала прежде. Но ведь за эти месяцы я узнала его совсем другим. И от этого другого я не могла отказаться.

– Надеюсь, письма мне вы писали сами? – осторожно спросила я.

Он усмехнулся:

– Исключительно сам. Я не смог бы доверить их даже лучшему другу. И когда в моей руке что-то есть – нож, ложка или перо – она почти не дрожит.

– Мне показалось, когда я читала их…, – я сделала паузу, пытаясь подобрать нужные слова и не покраснеть при этом, – что человек, который их писал, испытывал ко мне какие-то чувства. Значит, я ошибалась?

Он посмотрел на меня с изумлением:

– Что вы такое говорите, Альмира? Конечно, я испытывал к вам чувства! С самой первой нашей встречи!

Я недоверчиво покачала головой:

– Простите, но я не верю вам, ваше сиятельство. Вы всегда смотрели на меня как на человека другого сорта – того, кто ниже вас по положению и моральным качествам.

– Это не так, Альмира! – он так сильно подался вперед, что я испугалась, что он упадет с кресла. – Я влюбился в вас с первого взгляда. Я никогда не видел никого красивей вас! Простите, что не считал нужным сказать вам это раньше. Но признаюсь – тогда я видел в вас лишь красивую женщину. О ваших душевных качествах и о стойкости духа я смог узнать гораздо позже. Боюсь, я так никогда и не узнал бы о них, если бы продолжал оставаться вашим мужем.

А мне уже хотелось не плакать, а смеяться – потому что ровно те же слова ему могла сказать и я сама. Потому что я тоже смогла узнать его с другой стороны только по этим письмам.

– Вы привезли из Парижа мою мать – хотя кому, как не мне, знать, какой сложный у нее характер. Вы сделали для нее то, что не сумел сделать я – дать ей дом и семью. И вы стали куда более близким человеком, чем я, для моей дочери. И я никогда не осмелился бы сделать в поместье то, что сделали вы. И боюсь, если бы я был рядом, то и вам не позволил бы этого. Для Валенсоля стало благом то, что вместо хозяина у него появилась хозяйка.

– А теперь? – настороженно спросила я. – Вы же не заставите меня разрушить то, что мы с таким трудом начинали? Вы не велите мне отказаться от производства парфюма?

– Я? – переспросил он. – Как я могу вам что-то запрещать, находясь здесь?

Я хмыкнула и, поднявшись с канапе, сделала шаг в его сторону.

– Но вы же поедете со мной домой, Эмиль? Потому что наш дом нуждается не только в хозяйке, но и в хозяине. А вашей матери нужен сын. А детям – отец. И в этих ролях я уж точно не смогу вас заменить.

Я сделала еще один шаг и опустилась рядом с его креслом на колени. Я взяла в свои руки дрожащую его, и мне показалось, что она перестала дрожать.

– Я никогда не смогу отплатить вам за то, что вы для меня сделали, Альмира.

– Ты сможешь, – сказала я, переходя на «ты». – И мне потребуется твоя помощь – когда наши соседи и знакомые узнают о том, что в имении Валенсоль производятся духи. Они станут презирать нас, и мне хотелось бы, чтобы в этом время рядом со мной был человек, на которого я смогу опереться.

– Я буду рядом, Мира! – тихо сказал он. – До тех пор, пока я нужен тебе, я буду рядом.

И левой рукой погладил меня по голове – как ребенка.

Глава 50

Блюда на столе были скромными, и я мысленно ругала себя за то, что не догадалась купить в Ренне продуктов. Но этот обед был одним из самых радостных и светлых в моей жизни. Потому что за этим столом было тепло и уютно. И никакие позолоченная посуда или изысканные яства не смогли бы заменить ту милую семейную атмосферу, что царила здесь.

Мы с баронессой сразу почувствовали друг к другу такую приязнь, какой иногда невозможно достигнуть и за долгие годы знакомства. Она сказала мне, что пыталась уговорить Эмиля во всём мне признаться, но не настаивала на своем мнении, боясь, что он подумает, что он им в тягость. Но теперь она даже рада, что всё случилось именно так, как случилось, потому что мы оба с мужем подтвердили, что эти письма для нас обоих оказались слишком важны. А значит, стоило так долго находиться в разлуке, чтобы понять, что, оказывается, рядом с тобой изначально находился твой человек.

И Эмиль оказался вовсе не таким беспомощным, каким себя описал. И его рука действительно не дрожала, когда он что-то делал ей. А делать он умел многое. Он даже ловко именно с помощью рук перебирался сам с кресла на кровать. И пусть он еще смущался, когда я в такие моменты смотрела на него, я верила, что однажды он сумеет снова встать на ноги.

Мы выехали из Сен-Жакю-де-ла-Мер ранним утром, взяв с хозяев слово, что они приедут к нам в Прованс на Рождество. Робер старался ехать особенно осторожно, чтобы «господину графу было удобно».

– Он отчего-то был не сильно удивлен, когда увидел меня, – недоумевал Эмиль. – И не принял меня за привидение.

Он сидел в карете рядом со мной и держал меня за руку. Я рассмеялась:

– Потому что о том, что ты погиб, знали только я и Гвинет. Ох, да, еще мадемуазель Маруани. Она, кстати, ждет нас в Ренне. Так что не удивлюсь, если она, увидев тебя, лишится чувств.

– Мадемуазель Маруани? – Эмиль нахмурился. – Она приехала в Ренн вместе с тобой? Мне казалось, вы прежде отнюдь не были подругами.

– С тех пор многое переменилось. Мэрион сейчас живет у нас в поместье. Надеюсь, ты не будешь возражать. После смерти брата она лишилась своего дома.

– Как многого я о тебе еще не знаю, – он вдруг поцеловал мне руку. – Мне кажется, я каждый день буду влюбляться в тебя всё больше и больше.

Чувств мадемуазель Маруани не лишилась, но долго смотрела на моего мужа издалека, не решаясь ответить на его приветствие.

– Значит, Альмира, именно поэтому ты никому не говорила о том, что его сиятельство погиб – потому что знала, что это неправда?

Я только улыбнулась в ответ – это была только наша с Эмилем история, и я не готова была никому о ней рассказывать.

Обратная дорога заняла чуть больше времени, но мы провели его в приятных разговорах. Мэрион оказалась прекрасной собеседницей, и чувствовавший себя поначалу неловко де Валенсо оттаял уже к середине пути.

Домой мы прибыли днем, и я еще издалека увидела в окошко кареты, как на крыльцо выбежала Кэтти, которая сразу же радостно замахала руками, а потом, должно быть, на ее зов, вышли старая графиня и мадемуазель Тюрье с Фабьеном на руках.

Больше всего я переживала за Гвинет – ведь только она думала, что Эмиль погиб, и могла испугаться его появления. И потому я первой вышла из кареты, обняла и расцеловала детей, а потом шепнула на ухо свекрови:

– Прошу вас, ваше сиятельство, только не волнуйтесь и ничему не удивляйтесь.

А потом обратилась к тоже стоявшему на крыльце месье Эрве:

– Прошу вас, Ноэль, вместе с Робером помогите выбраться из кареты господину графу.

А когда они, подхватив его под руки, оказались с ним у крыльца, Кэтрин взвизгнула и бросилась к отцу:

– Папочка!

Маленький Фабьен смотрел на сестру с удивлением – слово «папа» было ему еще не знакомо.

А Гвинет, словно боясь поверить своим глазам, так и стояла на месте, опираясь на мою руку, а слёзы текли по ее морщинистым щекам и падали на белоснежный ворот платья, оставляя на нем следы.

В честь прибытия хозяина Жозефина особенно постаралась, и на столе в обед были самые любимые им блюда. И он с таким удивлением смотрел на эти кулинарные шедевры, что я рассмеялась.

В этот день Мэрион снова сидела с нами за одним столом. И она уже не дичилась как прежде – это путешествие сильно сблизило нас, и я надеялась обрести в ней хорошую подругу.

А несколько следующих дней мы непрерывно принимали гостей. И хотя я понимала, что Эмиль предпочел бы обойтись без этих церемоний, мы не могли отказать тем, кто желал его поприветствовать.

Месье Эрве заявил, что он смастерит его сиятельству кресло на колесах, чтобы тот мог передвигаться по дому без посторонней помощи. А мадам Туссен каждое утро приносила нам свежий отвар, который, по ее уверению, должен был поставить Эмиля на ноги. И хотя мой муж ничуть не поверил словам вдовы пастуха, я убедила его, что это снадобье ему не повредит, и он покорно принимал его перед завтраком.

И только в одном мой муж со мной не согласился – он, как я ни возражала, настоял на отдельной спальне для себя. Но мы с Гвинет не сомневались, что рано или поздно он перестанет стесняться своего состояния, и мы с ним сможем быть рядом не только днём, но и ночью. И хотя я понимала, что той самой физической близости между нами, наверно, не будет еще очень долго, мне было бы достаточно слышать рядом его дыхание.

Эпилог (спустя шесть лет)

Первое в восемнадцатом веке Рождество мы встречали в Париже.

Мы сняли прелестный особняк на Набережной Сены недалеко от Лувра. Нам требовались много комнат, потому что мы прибыли в столицу не одни.

Вместе с нами приехали мои родные – папенька, Эмма, Генриетта с дочерьми. Прежде всего мы хотели показать праздничный Париж детям – и моим племянницам, и Кэтти с Фабьеном. Они были уже достаточно большими, чтобы оценить всю красоту Рождественской мессы и установленных у соборов вертепов. А еще на площадях были ярмарки, а на улицах выступали бродячие артисты.

А вот нашего полуторагодовалого сына Генриха уличные забавы пока не интересовали – его куда больше развлекали красивые упаковки на подарках, которыми мы с радостью обменивались друг с другом. И отправляясь на прогулку по городу, мы оставляли его с мадемуазель Тюрье, которая не любила холод и тоже предпочитала сидеть дома.

А Гвинет охотно наносила визиты своим старым знакомым. Ей доставляло удовольствие бывать в гостях у тех, кто, должно быть, считал, что она окончила свои дни в пансионе для престарелых аристократов. А то, что она теперь могла позволить себе разъезжать по городу в дорогой карете и демонстрировать всем свои дорогие наряды и драгоценности придало этому путешествию особый смысл.

Баронесса Пуанкаре оказалась в столице впервые, и поэтому ее всё приводило в восторг – и Лувр, и театры, и расцвеченные огнями площади. Они с супругом часто гуляли по городу вдвоем, останавливаясь у особо красивых зданий или заглядывая в маленькие таверны, где можно было полакомиться праздничными блюдами.

Привезли мы в столицу и месье Эрве – хотя он и уверял нас, что должен остаться в Провансе, дабы присматривать за хозяйством. Но мы решили, что его верная многолетняя служба заслуживает хотя бы такого маленького отпуска. Впрочем, он и здесь находил себе работу – он отыскал в городе несколько новых лавок, владельцы которых захотели торговать нашим товаром.

Война Аугсбургской лиги закончилась в девяносто седьмом году, когда был подписан Рейсвейкский мирный договор, согласно которому Франция сохраняла за собой Нижний Эльзас и Страсбург, а также вернула себе некоторые колонии в Индии и Северной Америке. Нам это дало возможность начать торговлю с Англией на законных основаниях, и теперь наши духи можно было купить и в магазинчиках Лондона.

Была в это время в Париже и Мэрион – только теперь она именовалась не мадемуазель Маруани, а мадам Доризо. Пять лет назад она вышла замуж за Антуана. Этот брак вызвал негодование наших знакомых – ведь несмотря на богатство месье Доризо, титула у него всё-таки не было. Но осуждение света ничуть не мешало им быть счастливыми, и я была уверена, что за эти годы Мэрион ни разу не пожалела о принятом решении.

Антуан добыл для нас документ, подтверждавший, что мы являемся поставщиками королевского двора, и теперь стеклянные емкости с нашими духами украшал особый знак, сразу повысивший их статус и, соответственно, цену.

Страшный голод, который случился во Франции в девяносто третьем и девяносто четвертом годах и унес жизни почти двух миллионов человек, закончился, и обнищавшие провинции потихоньку восстанавливались. Но в девяносто пятом году случились заморозки в горах, и почти вся росшая там лаванда погибла. И вот тогда-то месье Доризо признал, что в искусственно создаваемых лавандовых полях есть какой-то смысл. Мы были едва ли не единственными во всём Провансе, кто в тот год имел сырье для производства духов. Тогда цены на них выросли еще больше, и это дало нам возможность неплохо заработать, закупить новое оборудование и полностью отремонтировать наш особняк.

Хотя в то время общество отвернулось не только от Мэрион, но и от нас – соседи и знакомые были шокированы тем, что в дворянской усадьбе было открыто производство парфюма. Нас перестали приглашать в гости, но поскольку мы с мужем и раньше были не особенно общительными, я не сильно расстроилась из-за этого.

А потом деньги и знакомство с первыми аристократами столицы (которые охотно заказывали нам особые, подобранные в соответствии с их индивидуальными пожеланиями ароматы) сделали свое дело, и общество снова повернулось к нам лицом.

Три года назад Эмиль, наконец, встал на ноги. И это побудило меня с куда большим вниманием отнестись к отварам и заговорам старой мадам Туссен. И теперь она учила нас с Кэтрин всему, что знала сама. Она говорила, что когда-то была такой же рыжей, как и мы с Кэтти, правда, сейчас об этом мало что напоминало – разве что россыпь веснушек на ее морщинистом лице.

Мадам Туссен пыталась убедить меня добавлять в утренний чай Эмиля капельку приворотного зелья («Для крепости брака, мадам!»), но это было единственное, в чём я с ней не согласилась – в наших с мужем чувствах я была уверена абсолютно. И в этом не было никакой магии – разве только магия любви.

Конец