Глава 7

— Надеюсь, этого не случится. — Она помолчала. — Я не судья и не возьмусь судить, виновны вы или нет. Хочется верить, что нет. Однако, зная, как с вами обошлись, если понадобится, я помогу вам составить прошение о помиловании и прослежу, чтобы оно попало в руки императрицы. Она славится умом и добротой.

Внутри разлилось тепло.

— Спасибо. Надеюсь, это не понадобится.

— Я тоже на это надеюсь.

Я подала ей чистое полотенце и миску. Чтобы не смущать, отвернулась, разводя теплую воду.

— Может быть, не искать ткань, а перенести графиню сюда? — спросила я.

Конечно, мне попадалась в сарае мешковина, но пыльная и пропахшая мышами. Не хватало еще вместе с ней заразу притащить.

— В кухню? Она скажет, что с ней обращаются как с нищенкой, — хихикнула Анастасия за моей спиной.

Так. Еще один пробел, и спасибо ей, что спасла меня от неловкости. Значит, придется собрать все полотенца из буфета в столовой. И там же накрыть на стол. Хорошо, что я нашла столовую еще утром, когда искала кухню. И там было довольно чисто — видимо, где-то Глаша справляться успевала, а на что-то не хватало сил. А может, старухе было не все равно, чисто ли в столовой и гостиной, а на кухню она и не заглядывала. Как теперь узнать?

— Схожу за полотенцами, — сказала я.

Когда я вернулась, княгиня уже привела себя в порядок.

— Простите, что доставила вам лишние хлопоты, — сказала она.

— Надо было взять ее с собой. Я люблю детей.

До меня вдруг дошло: в этом мире я вовсе не обязана оставаться бездетной! Вполне возможно, что у меня все получится. Жаль, что проверить это можно будет только одним способом.

— Не уверена, что малышке было бы лучше в дороге. — Анастасия улыбнулась. — Но вы, похоже, действительно любите детей, это заметно по тому, как вы о них говорите.

Я опомнилась, погасила улыбку, которая без моего ведома расплылась до самых ушей. В самом деле, не бежать же проверять прямо сейчас! Я представила, как это бы выглядело, и едва не рассмеялась сама над собой. Подхватила миску с теплой водой и кипу полотенец.

— Пойдемте. Вам понадобится еще какая-нибудь помощь?

— Мне — нет, но Вареньку ваше присутствие, пожалуй, успокаивает.

Мы вернулись наверх. Анастасия принялась за работу. И, наблюдая за ее спокойными, уверенными движениями, выдающими опытного врача, я никак не могла увязать их с внешностью совсем молодой девушки. Не могла же она окончить медицинский в десять лет? Ну в двенадцать. Или в магическом мире люди и старятся по-другому?

Что ж, спрашивать об этом было явно некого. Поживем — увидим.

— Вот и все, — сказала наконец Анастасия. — Если я больше не нужна, разрешите вас покинуть. Степан отвезет меня домой.

— Пообедайте с нами, — предложила я.

— Мне нужно вернуться к малышке. — она смущенно улыбнулась. — У Аленки режутся зубки.

— Понимаю. Тогда я заверну вам с собой, если вы не против. Вам сейчас не стоит голодать.

Извинившись перед остальными, я поспешила вниз. Да уж, с этой лестницей никакой фитнес не нужен, побегай туда-сюда и будешь стройнее тростинки, заодно и от инфаркта убежишь. Сложила в небольшой горшок блины с начинкой, заварила собранные на обратной дороге смородиновые листья в бутылке, ее тоже завернула в ткань. И грелкой послужит, не давая еде быстро остыть, и заварится как следует по дороге. Когда я вышла с узелком к лестнице, Анастасия со Стрельцовым уже стояли внизу.

— Я надеялся, что вы сможете засвидетельствовать записи осмотра комнаты и тела, — услышала я.

— Для этого у вас есть Мария Алексеевна. Она, может быть, и пристрастна, но честна, это знают все.

Стрельцов кивнул. Интересно, будет ли он обыскивать весь дом? В этаком дворце дело может затянуться на несколько дней. Мне-то все равно, заодно хоть узнаю, где тут что, а вот ему и понятым будет морока. Я решила не думать об этом: узнаю по ходу дела. Но вот будет смешно, если окажется, будто убийца зря подкинул мне «улику».

Мы с исправником проводили гостью до просторной коляски. На прощание она обняла меня.

— Рада знакомству, Глафира Андреевна. Помните, что я вам говорила, и не стесняйтесь.

Только когда коляска укатила, я сообразила, что у коновязи остались только лошади приехавших в самом начале, верхом.

— За Марией Алексеевной пришлют экипаж? — спросила я.

— Мария Алексеевна намерена пожить у вас, помочь с похоронами и прочим. И заодно поддержать, — ответил исправник.

Я подобрала отвисшую челюсть.

— А меня кто спросил? — не удержалась я.

— Марья Алексеевна не спрашивает, она делает что считает нужным, — хмыкнул Стрельцов. — Но на вашем месте я бы не отказывался. Люди очень плохо говорят о барышнях, которые живут одни, без родственницы или компаньонки, независимо от возраста. А в вашем случае и с вашей репутацией слишком велика вероятность, что кто-нибудь захочет… — Он замялся, подбирая слова. — Получить вашу благосклонность без вашего согласия.

Отлично, просто отлично. Я вспомнила сальный взгляд управляющего и его шипение «потаскуха!». Уж не пользовался ли он девчонкой по своему усмотрению?

Меня передернуло.

— Простите, Глафира Андреевна. Но я должен был предупредить, видя, что вы сами еще не осознали.

Я стиснула зубы, удерживая ругательство. Предупредительный нашелся! Лучше бы рассказал как дворянка умудрилась настолько загубить свою репутацию, что к ней относятся будто к публичной девке? Впрочем, канва была в целом понятна. «Согрешила», как говорила моя бабушка, с гусаром, которого поминают тут к месту и не к месту, а тот пошел языком трепать. Но все же этого мало, чтобы объявить девушку не способной отвечать за себя и свои поступки, и нервная горячка тоже явно не причина, чтобы «симпатии света» оказались «не на ее стороне».

— Спасибо за предупреждение, — процедила я. — Но как Мария Алексеевна может помешать вашему гипотетическому мерзавцу меня изнасиловать? Не может же она ходить за мной всюду, вплоть до… — Исправник смотрел на меня с таким ошалелым видом, что я поторопилась исправиться: — … комнаты размышлений?

Помогло плохо. Жаль, что я не художник, чтобы увековечить это выражение лица. Исправник изо всех сил старался выглядеть невозмутимым, но справиться с красными пятнами, разлившимися по лицу и шее, не смог.

— Господи помилуй, Глафира Андреевна, что вы несете!

— Вы сами начали этот разговор. И вы — не Варенька, а взрослый мужчина, представитель власти, в конце концов, так зачем жеманиться? Будто вы услышали какие-то новые слова.

— Но барышне…

Мое терпение лопнуло. Плохонькое, правду говоря, в этом теле у меня было терпение.

— Барышень не лупят по щекам поповны. Барышень не пытаются придушить управляющие. Барышням, если уж на то пошло, не намекают, что к ним относятся как к потаскухам и потому любой мерзавец имеет право их… — я удержала современное словечко, — валять как вздумается, и только присутствие взрослой и уважаемой женщины возможно — возможно! — убережет их от насилия! И что изменится, скажи я… — я возвела глаза к небу, состроила постную мину и пропищала: — «Спасибо за предупреждение, ваше сиятельство, но я не понимаю, как Мария Алексеевна способна уберечь меня от дурных намерений со стороны некоторых бесчестных личностей. Она же не сможет стать моей тенью?»

Я ожидала очередного чтения морали, но Стрельцов резко повернулся ко мне. Я машинально вскинула руку, закрываясь — он быстро перехватил мое запястье, а второй рукой приподнял подбородок, тем же жестом, что и доктор, вглядываясь в мою шею.

Но если в исполнении доктора это выглядело профессионально, ничуть меня не смутив, то сейчас я остро — слишком остро ощутила прикосновение мужских рук, дыхание, скользнувшее по щеке теплом, но заставившее кожу покрыться мурашками, как от холода. Я замерла, только сердце заколотилось часто-часто, будто крылья пойманной в силки птицы.

— Нужно немедленно показать вашу шею Ивану Михайловичу.

Сухой официальный голос исправника развеял наваждение. Я мотнула головой, вырываясь, отступила на шаг.

— Он видел. Сказал, что синяков не останется.

— Останутся.

Я пожала плечами.

— Это неважно. Свидетелей не было. Доктор появился, когда я уже смогла справиться с Савелием. Я обожгла его, и Полкан помог.

— Полкан? — переспросил исправник. — Пес, который приблудился? Вы еще попросили Герасима не обижать его.

— У вас хорошая память.

— Должность обязывает, — улыбнулся Стрельцов.

Похоже, заговорив о делах, он пришел в себя. А я, наоборот, начинаю сходить с ума, иначе чем объяснить, что от этой улыбки на миг сбилось дыхание?

Кажется, слишком много потрясений за один день для одной меня. Жаль, что я не умею падать в обмороки.

Исправник снова стал серьезным.

— Почему управляющий напал на вас?

— У меня нет свидетелей, — повторила я. — Он хотел, чтобы я как можно скорее выпроводила вас из дома. Но наверняка уже успел придумать свою версию.

А вот я совершенно забыла поинтересоваться его состоянием. Ожоги, укусы. Как бы на мою голову еще один больной не свалился. Если Вареньке я сочувствовала, то ухаживать за управляющим мне вовсе не хотелось.

— Постараюсь разобраться, — сказал Стрельцов.

— Благодарю.

Мы двинулись к дому. Через несколько шагов Стрельцов негромко сказал:

— Я служил с вашим братом.

Я опустила голову, лихорадочно соображая, что же ответить. Врать глупо и бессмысленно, непременно на чем-нибудь попадусь. Значит, придется говорить правду. По крайней мере, правду с определенной точки зрения.

— Я его не помню, — сказала я, не поднимая глаз.

— Не помните? — Голос Стрельцова стал жестким и холодным, я даже поежилась. — Павла Андреевича, который любил вас? Которого сослали в Скалистый Край? Он вас помнил. И последние его слова были о вас.

Я заставила себя посмотреть в глаза исправнику.

— Не помню. Не «не хочу помнить», а не помню. Ни его. Ни родителей. Ни того гусара, которым меня все попрекают. Ничего до сегодняшнего утра.

— Как удобно, — процедил Стрельцов. — «Каким жестоким дураком я был, жаль, что уже поздно что-то исправить» — вот его последние слова. О вас. А вы… вы просто стираете его из памяти?

Я снова поежилась — теперь от смысла, не тона.

— Я не стираю! Я правда не помню! Первое, что я помню, — тело тетушки с топором в голове. И с тех пор все вокруг намекают на какую-то ужасную историю, но никто не может сказать прямо — что случилось? Когда? Почему? Один обзывает потаскухой, второй говорит, что дворянское собрание было против меня, третья — что со мной обошлись несправедливо…

— И вы хотите, чтобы я поверил в это внезапное беспамятство? — Он смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде читалось такое презрение, что меня передернуло. — Если это способ избежать ответственности за убийство…

— Я не убийца!

— Если вы ничего не помните, то не можете этого знать, — отрезал он. — А учитывая вашу историю…

— Какую историю? — Я почти кричала. — Расскажите мне! Хоть кто-нибудь!

Он помолчал, разглядывая меня, потом покачал головой:

— Если вы надеетесь, что вас спасет повеление императрицы не предавать суду людей, учинивших смертоубийство, повредившись в уме, то лучше не надо. Я видел эти дома для умалишенных. Солома на кирпичном полу, цепи для буйных и капельная машина для излечения. Знаете, холодная вода по капле падает на голову. Говорят, когда-то на востоке это было пыткой. Сейчас… — Он усмехнулся. — С каторги можно выйти, выпросив помилование. Оттуда — никогда.

— Вы так уверены, что я виновна? — устало спросила я. Как ни поверни — все плохо. Либо я убийца и каторга, либо сумасшедшая — и в этом случае все еще хуже. Но…— Тогда зачем это все? Вся эта видимость разбирательства? Зачем вам знать о следах на моей шее… — Показалось мне, или его скулы порозовели? — Или приколачивать ступеньку? Арестуйте убийцу, да и дело с концом. — Я протянула ему руки. — Несите кандалы. Я не побегу.

— Потому, что долг обязывает меня разобраться во всем досконально. И я разберусь. Даже не потому, что должен. Ваш брат был моим другом, хоть его и разжаловали в солдаты. И ради его памяти… — Он отвернулся, глядя куда-то вдаль. — Вы хотите услышать историю?

Во рту пересохло. Я кивнула, хоть исправник и не мог видеть меня.

— Три года назад пятнадцатилетняя барышня сбежала со штаб-ротмистром гусар, стоявшим в их доме, чтобы тайно обвенчаться с ним, потому что родители отвергли его предложение, не поняв их любви. Так она считала. Вероятно, надеялась, что когда она с мужем вернется к ним, родители поверят в их чувства и простят. Она вернулась домой. Через две недели, когда свежеиспеченный муж объявил, что венчание было недействительным. Священник оказался расстригой. Ее отец вызвал негодяя на дуэль и был убит. Гусар скрылся в столице, но там его вызвал брат, оба были ранены. Скандал замять не удалось, но вместо повешения, как полагалось поступить с дуэлянтами, обоих помиловали «человеколюбия ради». Разжаловали и сослали в Скалистый край, где он и погиб. Мать… — Он опустил голову, снова распрямил плечи. — Мать не пережила позора и утраты. Барышня тяжело заболела, и все думали, что и она не задержится на этом свете. Но она выжила, став бледной тенью себя самой.

У меня подкосились ноги, и я медленно опустилась на землю. Бедный ребенок! Кто в пятнадцать не делал глупостей, тот никогда не был живым. А в результате…

— Бродила по дому, глядя в пространство, засыпала где придется и ела, только когда ее заставляли. Твердила о монастыре, но двоюродная бабушка, ставшая ее опекуншей, запретила. Доктор сказал, что барышня не сознает, о чем говорит и что делает, а постриг должен быть осознанным. К тому же старушка надеялась, что ее родственница придет в себя.

Он по-прежнему не смотрел в мою сторону.

— А теперь… Двоюродная бабушка, или тетушка, как она себя называла, мертва. Убита. Барышня утверждает, будто потеряла память. А я должен найти убийцу. И я его найду.

Я закрыла лицо сцепленными руками, чтобы оно не выдало моих настоящих чувств.

— А что тот гусар? — С голосом все же не удалось справиться, и он сорвался.

— Он все еще вам небезразличен?

Я не могла слышать, как он развернулся, но буквально кожей почувствовала, что Стрельцов смотрит на меня сверху вниз.

Я вскинула голову, глядя ему в лицо.

— Я желаю ему сдохнуть! Сдохнуть и оказаться в том же аду, на который он обрек девочку, искренне его полюбившую!

— Вы. Ничего. Не помните. — В его тоне звучала странная смесь торжества и разочарования.

— Я и не помню. — Я взлетела на ноги одним движением, шагнула к исправнику, сжимая кулаки. — Но вы рассказали, и я… Я представила эту девочку. Пятнадцать лет! Она верила в любовь, сказку, а получила… — Голос дрожал от ярости, да и саму меня колотило. — Предательство, смерть родителей, позор! Из-за одного мерзавца, заигравшегося чужими жизнями, и других, которые обвинили не истинного виновника, а жертву, потому что в нее проще всего бросить камень!

— Она могла бы послушать родителей.

— Вы в пятнадцать много слушали родителей?

— Я в пятнадцать поступил в университет. Но я — мужчина. А барышня, не знающая жизни…

Я горько рассмеялась.

— А барышня, не знающая жизни, верит подлецам именно потому, что ее всю жизнь ограждали от реальности. Представьте свою кузину…

На его лице заиграли желваки.

— Вы специально бьете по больному? Вареньку прислали ко мне… — он осекся, явно не желая рассказывать посторонним слишком много.

— Представьте, — продолжала настаивать я. — Если бы ее родители вовремя не отослали ее из столицы и какой-нибудь мерзавец…

— Я убил бы его, не тратя время на вызов.

— И что-то мне подсказывает, что не стали бы сдаваться властям.

— Уничтожить бешеное животное — не преступление.

— Так кто на самом деле виноват в трагедии этой семьи? Я бы сказала «моей» семьи, но… — Я вздохнула. — Я не помню даже имен родителей.

— Андрей Николаевич и Наталья Петровна, — негромко сказал Стрельцов. — А брата…

— Павел. — Я сглотнула вставший в горле комок. — Упокой, Господи, души рабов твоих Андрея, Натальи и Павла.

«И Глафиры», — добавила я про себя.

Я сказала это, не подумав — слишком уж впечатлила меня история, и, только договорив, испугалась: опять что-то сделала не так. Но Стрельцов приложил ладонь к груди, губам и лбу и повторил:

— Со святыми упокой, Господи. — Он помолчал. — Вы совсем не такая, как описывал вас брат… или молва.

Я невесело усмехнулась.

— Догадываюсь, что говорит молва. Репутация.

— Люди бывают жестоки в суждениях… особенно когда дело касается юных барышень.

— Особенно когда те оказываются не послушными тихонями.

— Брат именно так о вас и отзывался. Как о тихой и скромной. Все гадал…

— Как меня угораздило? Наверное, хорошо, что я не помню. Та девочка винила себя. А я просто вижу подлость во всей ее мерзости. И не позволю растоптать мою жизнь.

Ярость схлынула, холодный ветер продул сквозь шаль. Меня снова затрясло — от той усталости и опустошения, что бывает после сильных эмоций.

Стрельцов скинул форменный сюртук, накинул мне на плечи.

— Пойдемте в дом, Глафира Андреевна. Я верю вам. Верю, что вы действительно потеряли память. Но это все усложняет.

— Понимаю.

От кителя пахло кожей, немного лошадью и еще чем-то терпким и свежим, очень мужским. Я поплотнее запахнула полы — почему-то захотелось завернуться в него, в этот запах, будто он мог защитить меня.

— Первое, что закричала сегодня экономка, — «Глашка барыню убила». У меня есть мотив, и не один, а под моим тюфяком лежит окровавленная ткань.