Глава 2

Сознание рывками пробивалось, словно через толстый слой ваты. Слышались далёкие, глухие голоса.

- Сюда, сюда! Скорей!

- Жива?

- Кажется, жива, но не в сознании. Вон как в корягу вцепилась, не разжать!

- Аккуратнее ты, остолоп. Чай барыню несёшь, а не девку чернявую.

Меня закачало, словно на волнах, и сознание вновь унесло в тишину.

В очередной раз  очнулась от того, что лицу было сыро и холодно. Я в раю?  Раз здесь есть вода, я, точно, не в подземном судилище, там вроде жарко должно быть, а здесь прохладно, даже очень. Мокрая одежда облепила тело, и я основательно продрогла. Какие-то условия у них в раю некомфортные!

По лицу кто-то продолжал возюкать мокрой тряпкой. Доносилось птичье пение и ржание лошадей. Странно, ладно райские птицы, ну а лошади здесь откуда?

- Что ж  вы барыньку-то не уберегли? Кровинушку мою! Каталина, девочка моя, что ж я твоему батюшке скажу?

Кто-то завывал у меня над самым ухом. От громкого женского голоса снова заболела голова, я поморщилась.

-  Да что ты голосишь, жива твоя барыня, гляди, вон шевелится.

Мужской басовитый голос осадил завывающую женщину, та примолкла, а у меня от холода зуб на зуб не попадал, выбивая чечётку.

- Вишь, дрожит вся.  Переодеть бы её, чай не лето, а то заболеет и, действительно, помрёт, - продолжил мужской голос.

- Типун тебе на язык, Касьян!

Заохала женщина.

- На всё воля Божья.

Послышался другой женский голос.

- Видно, не время ещё в священные чертоги отправляться. Как только выжила? Столько времени под водой пробыла. Да и прав Касьян, не лето, вода холоднющая!

- Переодеть барыню нужно.

- Там в повозке, в саквояже смена белья и  платье тёплое. Сестры в дорогу собрали.

- Касьян, неси саквояж из повозки. Да колесо чини, барыню скорее в дом нужно, обогреть. Как бы, действительно, не приболела.

Меня снова затормошили, и сознание уплыло в темноту. Мне снился сон.

 Девочка лет пяти с длинными каштановыми волосами в розовом кружевном платье, рядом с ней красивая молодая женщина. Собирают цветы и, смеясь, плетут венки. Обе такие счастливые.

 Дождь. Молодая женщина лежит в гробу, усыпанная цветами. Рядом большой широкоплечий мужчина… отец девочки.  Он, не отрываясь, смотрит на гроб, рядом с ним стоит бледный, как снег, испуганный паренёк. Брат. Сама девочка захлёбываясь слезами стоит чуть  в стороне, уткнувшись в передник пожилой женщины.

 С веток деревьев слетают последние жёлтые листья, под ногами похрустывает первый ледок.  Девочка садится в крытую повозку, оглядываясь, смотрит последний раз на большой дом. Хлёсткий ветер бросает в лицо пригоршню первых снежинок.  Пора, её ждут в женском монастыре. Теперь монахини займутся её воспитанием.

Такая тоска сдавила мою грудь, что  чуть не задохнулась. Вздохнула посильней, прохладный воздух хлынул в лёгкие, от неожиданности закашлялась. Голову сразу приподняли, давая мне отдышаться.

- Очнулась деточка! Слава Богам!

С огромным усилием разодрала глаза, моргая и щурясь. Прямо в лицо светит яркое солнце, вызывая слёзы. С трудом удалось сфокусировать взгляд. От напряжения начинает пульсировать в висках. Раз я чувствую боль, значит по-прежнему жива.

И я, определённо, в лесу! Вокруг деревья, совсем рядом горит костёр, давая живительное тепло. Моё тело завернуто в старое одеяло, жёсткое и колючее.

 У соседнего дерева пасётся лошадь, а у костра хлопочет женщина в странном одеянии монахини. Даже отсюда видно, что сшито оно из грубой, словно домотканой ткани. Да и фасон немного незнакомый, хотя я не очень разбираюсь в моде церковного одеяния.

Волосы падают на глаза, закрывая обзор. Поднимаю руку убрать непослушный локон, и замираю, глядя на пальцы. Где мой безупречный французский маникюр? Ногти на руке коротко и неровно пострижены, ни намёка на лак.

Подхватываю пальцами волосы. Локон длинный, я никогда такой длины не носила, особенно последние годы, предпочитая короткую стрижку, которая значительно экономила мне время на укладку.

- Ох, и напугала ты меня, милая!- послышалось над самым ухом. И только сейчас я осознала, что моя голова лежит на коленях у женщины в длинной шерстяной юбке.

- Нянюшка!

Сама не поняла, как это слово сорвалось с моих губ.

- Очухалась.

Монахиня у костра тоже заметила, что я пришла в себя.

- Давно пора, нам бы затемно до постоялого двора добраться.

- А я вам, сестра Лусинда, сразу сказала, что можете назад воротаться. Я барыню  встретила и домой сама доставлю. Авось  повозка и не опрокинулась бы! И кровиночка моя в реку то не упала!

Женщина, у которой я так и лежала на коленях, прозрачно намекала на излишний вес  сестры Лусинды. Женщина, действительно, поражала своими объёмами.

Монахиня зло зыркнула в нашу сторону, и отвернулась.

 Я попыталась сесть. Голова немного закружилась, деревья покачнулись, грозясь опрокинуться, но меня придержали заботливые руки.

- Каталина, деточка моя, сейчас, сейчас  я тебя горячим отваром напою.

Женщина встала, поправляя длинную широкую юбку. Платок на голове скрывал её волосы. Толстая кофта из валяной шерсти украшена оторочкой из овчины. Я с удивлением разглядывала странную одежду, а когда глянула в лицо, то сразу узнала ту самую женщину, которая обнимала маленькую девочку там, в моём сне. Она стала много старше, но легко узнаваема.

Похлопотав у костра, женщина принесла мне большую глиняную кружку, от которой валил пар.

- Горячее, не обожгись, - протянула она мне кружку.

Я обхватила её двумя руками, наслаждаясь теплом, согревающим ладони. От отвара приятно пахло травами, с удовольствием сделала первый глоток. Горячее варево согревало продрогшее тело, возвращая к жизни.

Вскоре прошла и головная боль, и озноб. Оставался только вопрос, что со мной приключилось? Его-то я и озвучила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ - Что случилось? Ничего не помню.

- Да как же, деточка моя? Аль ты головой сильно стукнулась?

Женщина, которая в моем сознании стойко ассоциировалась со словом «нянюшка», всплеснула руками и принялась ощупывать мою голову.

Её шершавые пальцы ласково рылись в моих волосах, слегка царапая нежную кожу, пока не нащупали что-то на затылке.

- Ох, шишка, что твоя слива! Ничего, я тебе мази приложу, как рукой снимет!

Пока нянюшка проводила все эти манипуляции, сестра Лусинда подозрительно посматривала на меня. Узкие губы, сжатые в тонкую полоску, явно намекали на её недовольство. Под этим взглядом я поостереглась расспрашивать дальше, что же на самом деле произошло.

Допив отвар, вернула кружку нянюшке.

- Как ты, деточка?

Сердобольная женщина заглядывала мне прямо в глаза, и я видела, что её забота искренняя. Она, действительно, беспокоилась о моём состоянии, в отличие от сестры Лусинды, которая, фыркнув, отвернулась.

- Всё хорошо, нянюшка, только устала очень, можно я ещё немного полежу?

- Полежи, полежи, деточка.

Меня снова заботливо закутали в жесткое одеяло, которое нещадно кололось, а под голову подсунули большую сумку из грубой кожи, донельзя затёртую и старую.

Свернувшись калачиком, подтянув колени повыше, прикрыла глаза. Мне нужно время, чтобы обдумать и понять случившееся.

Итак, что последнее я помню?

Помню, как расставаясь с подругой Юлькой, едва сдерживала слёзы, как села за руль машины, и поехала в аэропорт. На повороте, у самого моста нажала на тормоз, вот только педаль провалилась, а машина, набирая скорость под уклон, словно в замедленной съёмке, пробила ограждение и носом вперёд полетела вниз.  Как так могло случиться, ведь Андрей только сегодня забрал машину из техобслуживания?

Вспомнились суетливые движения мужа, когда он совал мне в руки ключи, как отводил взгляд. Неужели он? Решил от меня избавиться? Опоздал, милый! Хотя, я бы даже сказала ему спасибо, его стараниями я не буду доживать свои последние дни в страдании и боли.

Осталось понять, где я и что со мной происходит?

На ум приходит два варианта, и первый - я всё же выжила, и сейчас в коме под капельницами вижу очень красочный сон.

Вариант второй, люди не врут, и жизнь после смерти существует. Только моя, почему-то, началась сразу  во взрослом теле? Кстати, а сколько мне лет? Нянюшка называет меня «деточкой», но это тело точно не принадлежит ребёнку. Скорее подростку, судя по тоненьким пальчикам и узеньким ладошкам.

В первом варианте от меня ничего не зависит, и я могу лишь мечтать никогда не приходить в сознание. А вот если меня действительно отправили «на перерождение», то нужно потихоньку подстраиваться под новую жизнь, стараясь не выдать себя. Неизвестно, как тут к таким переселенцам, как я, относятся. В памяти ещё свежи уроки истории о гонениях инквизиции.  Вдруг здесь тоже есть что-то подобное.

Тогда для меня самым опасным человеком в этой троице является сестра Лусинда, от её цепкого взгляда у меня по всему телу мурашки.

А вот нянюшка вызывала у меня только позитивные эмоции.  Да и широкоплечий бородатый мужик, Касьян, кажется, хлопотавший у старой облезлой повозки, тоже не казался опасным.

Из-под ресниц наблюдала за всем, что происходило на поляне, пытаясь понять, куда же я попала.

Судя по тому, что повозка на лошадиной тяге, одна штука которой паслась неподалёку, пощипывая первую весеннюю травку, автомобилей здесь нет. Хотя не факт, может меня забросило в такую тмутаракань, где проще вот так, на лошадке.

Хотя убогая одежда, сплошь из натуральных материалов, прозрачно намекала, что я отнюдь не в современном мире. Скорее, в средневековье.

На ум пришли вши, крысы и стойкое амбре ночных горшков, выливаемых прямо на улицу.

Голова сразу нещадно зачесалась, словно по ней табуном проскакала толпа мелкой живности. Рука сама потянулась вверх, и с непривычки сразу же запуталась в длинных волосах.

 А ещё, я нащупала на затылке ту самую шишку. Видимо, именно она была виновницей того, что это тело осталось без своей законной хозяйки и приняло меня. Я всё же решила, что для меня предпочтительней версия номер два, что я попала в другой мир и теперь буду здесь обживаться.

Наконец, согрелась, и моя деятельная натура жаждала знаний. Всё, что происходило на поляне, я уже рассмотрела во всех подробностях. Хотелось бы почерпнуть немного информации из разговоров, вот только сестра Лусинда надменно держалась в стороне и не желала вступать в разговор. А нянюшка и Касьян перебрасывались ничего не значащими фразами, в основном касающимися ремонта повозки.

- Готова! Можно ехать!

Наконец объявил он.

Нянюшка засуетилась, собирая вещи, и относя их к повозке. Я, было, попыталась встать и помочь, но оказалось, что у меня нет обуви.  Сухие веточки и трава слегка  покалывали ноги, не привыкшие ходить босиком. Земля была прохладной и слегка пружинила под ступнями.

- Да, что ты!

Вновь взмахнула руками нянюшка.

- Ты свою обувку, видать, в реке утопила. Геть в карету и ноги в одеяло закутай.

Карета, как гордо её именовала нянюшка, представляла собой большой облезлый ящик на высоких деревянных колёсах, обитых металлическим ободом. Внутри, друг напротив друга, две широкие деревянные лавки, донельзя жёсткие и неудобные

Уселась в уголок, вновь закутавшись в одеяло.  В карете попахивало старым тряпьём, и я не сразу поняла, что это от того самого одеяла. Просто, на свежем воздухе  этого не замечала. Но в повозке было даже холодней, чем на улице, посему только плотнее завернулась в этот старый, замызганный кусок шерсти.

Следом за мной в карету забралась сестра Лусинда, повозка сразу просела, жалобно поскрипывая. Видимо, нянюшка была права - именно  сестра была причиной поломки колеса. Старая, хлипкая конструкция, просто не выдержала богатырского веса женщины.

Последней в повозку забралась нянюшка, она опустилась на скамью рядом со мною. Карета заскрипела ещё сильнее и, наконец, тронулась.

Уже через полчаса сиденья на жёсткой деревянной скамье  у меня затекло то самое место, на котором я сидела. Да ещё при этом ощущало каждую кочку и каждый камушек, попадавший под колёса. Я заёрзала, стараясь устроиться поудобнее. К тому же, было невыносимо скучно сидеть в этой раскачивающейся из стороны в сторону коробке, освещаемой только маленьким оконцем в двери.

 Меня всё же укачало в тряской карете, и,  привалившись головой к плечу нянюшки, я задремала.