Глава 4
Рассказа о том, как до этого жила прежняя хозяйка доставшегося мне тела, пришлось дожидаться сидя на кровати, закутавшись в тонкое одеяло, которым она была застелена. Сквозняки гуляли по комнате, забираясь под подол платья к босым ногам.
Нянюшка степенно разделила со мной вечернюю трапезу, а остаток, по моей просьбе, отнесла на сеновал Касьяну.
Вернулась она с большим тюком подмышкой.
- Что это? - удивилась я, рассматривая мешок с соломой, который женщина бросила на пол у самой кровати.
- Так тюфяк у хозяина выпросила, подле тебя лягу, на вторую-то комнату у нас денег нет.
- Ты что, на полу спать собралась? - возмутилась я.
- Так, где ж мне ещё ложиться?- нянюшка выглядела слегка растерянной.
- Со мной на кровати ляжешь! Здесь такие сквозняки и пол ледяной. Простынешь ещё.
- Да, как же можно, с барыней в одной кровати? Не дай Боги, батюшка прознает!
- Никто не прознает, а вдвоём теплее будет. Забирайся ко мне, да расскажи, почему у нас денег нет?
Я вспомнила картинки из своего сна. Там родители девочки не бедствовали, вещи на них были новыми и, вероятнее всего, дорогими. Платья с кружевами и лентами, а у мужчин камзолы с блестящими пуговицами наводили на мысль о достатке.
- Так это всё война проклятущая да потом и батюшка твой руку приложил…
Нянюшка запнулась и глянула на меня, ожидая реакции.
Я одобряюще ей улыбнулась.
- Нянюшка, милая, расскажи мне всё-всё, я почти ничего не помню. Только маму чуть-чуть.
- Бедная моя девочка! - вновь запричитала женщина.
- Ведь предупреждала матушка вашей маменьки, что в мужья надобно брать ровню себе. Но ваш батюшка так красиво за ней ухаживал, так добивался её любви, что она сдалась. Баронесса Амелия Снежная назвала своим мужем обычного дворянина средней руки. Батюшка ваш и титула никакого не имел, а после свадьбы принял фамилию Вашей матушки, став Натаном Снежным.
Как, однако, затейливо судьба складывается, моя фамилия в прежнем мире практически повторяет ту, что я получила здесь. И теперь я баронесса Каталина Снежная.
А нянюшка тем временем продолжала свой рассказ.
- Хорошо они жили, счастливо. Батюшка ваш супругу свою, маменьку вашу, на руках носил, души не чаял, сердечком своим называл. А Амелия первенцем подарила ему сына, твоего брата Питера. Батюшка Ваш такой счастливый ходил, сына любил без памяти, пестовал, баловал безмерно. И все хорошо было, жили душа в душу, да вот снова понесла маменька твоя, но роды тяжёлые случились, думали не выживет ни баронесса ни дитя. Да, видать Богам угодно было, чтоб ты на свет появилась. Маменька твоя с того времени и занемогла. Здоровьем очень слаба стала. Отец твой тебя во всём винил, мол, повитуха тебя спасала во вред супруге его. А как не спасать, когда маменька твоя слёзно просила дитё сберечь, жизнь готова была отдать, лишь бы ты жила!
В моей памяти вновь возник образ молодой, очень красивой женщины и маленькой девочки рядом. Несмотря на бледность и худобу, она выглядела очень счастливой. Глаза, когда она смотрела на свою дочь, светились добротой и нежностью.
- Померла твоя маменька, когда тебе ещё и девяти лет не исполнилось, а брату твоему пятнадцатый годок шёл. Горевал он очень по маменьке своей, а уж ты в слезах заходилась, аж лекаря вызывать пришлось. Всё ко мне жалась, я ж с тобой с самого рождения, на моих руках ты выросла. Да только не стало маменьки твоей, отец и раньше тебя не привечал, а теперь и думать забыл. Воспитанием сына занялся. Вспомнил о тебе, когда из города учителя прибыли, которых ещё маменька наняла. Учителей барон восвояси отправил, а тебя к сестрам в монастырь на воспитание. С глаз, значит, долой. А через три года старый наш король Ливий решил пойти войной на соседей. Да соседи крепким орешком оказались, вот и призвал король всех своих подданных на войну. Отец твой пошёл да и Питеру восемнадцать годков к тому времени исполнилось. Самое время в воины идти.
Длилась та война без малого пять годин. Соседи не только отпор дали, так ещё половину нашей страны завоевали. В нашем баронстве жаркие бои шли. Половину деревень выжгли.
Да тут старый король то помер, а на трон взошёл его сын Дарий. Он-то войне конец положил, с соседями мир заключил. Да только в последних боях погиб брат твой, Питер.
А батюшка пол руки потерял, мечом отсекло. Чудом лекаря выходили. А как вернулся он домой в порушенный дом да узнал, что Питера уже в живых нет, так и запил. Три годка уже пьёт. Что война не смела, то баронской рукой за питьё хмельное продано, аль выменяно.
Нянюшка тяжело вздохнула, я только теснее прижалась к тёплому боку женщины, ловя каждое её слово.
- А что не продано, то заложено. И никто барону больше в долг не даёт. Остались нетронутыми только три деревеньки да сама усадьба, маменькой ещё при жизни тебе завещанных. Она их в свою очередь от своей матушки получила - наследство знать это ваше, по женской линии передаваемое. Мужья то над ним власти не имеют. Вот их-то батюшка твой и заложил, продать-то твое наследство он не в силах. А кредиторы-то у порога, грозятся шею ему свернуть.
Вот тут он про дочь свою единственную и вспомнил! Да только и ты, пока тебе двадцать годков не исполнится, имуществом тем распоряжаться не можешь. Не продашь. Если только замуж не выйдешь. Вот барон и сговорился с соседом, чтоб тебя, голубку, тому замуж отдать, а самому приданым твоим распорядиться.
Ничего себе, папенька! Да как так можно, родную дочь, пусть нелюбимую, за выпивку продать? Интересно, кому он там меня сосватал? Я замуж не хочу! Была уже, хватит!
- Скажи, нянюшка, а что сестра Лусинда, она-то здесь зачем?
- Так ты и этого не помнишь? Ты же все эти годы при монастыре жила на попечении сестёр. Постриг принять собиралась. А как только б приняла, всё твоё наследство монастырю сразу перешло. Всего два годочка до пострига-то оставалось. Батюшка твой аж три письма матери настоятельнице написал с приказом домой тебя доставить, грозился до самого короля с жалобой дойти, что, мол, кровиночку родную не отпускают, а её жених дома дожидается.
В свете открывающихся обстоятельств, тяжёлые взгляды, бросаемые на нас сестрой Лусиндой, становятся понятны. У монастыря прямо из под носа увели очень жирный кусок. Вот только мне так и не понятно, зачем она в дорогу с нами отправилась?
- Нянюшка, а зачем она с нами едет, ведь я уже не в монастыре, домой еду?
- Так, мать-настоятельница наказала, чтоб присмотр был, монастырь, мол, за тебя отвечает, пока домой не воротишься. Вот сестра с тобой и поехала. Я ей ужо говорила, что встретила баронессу, кровиночку мою, и домой доставлю в целости и сохранности. Так она упёрлась - мало ли, что в дороге приключиться может - говорит - дороги-де сейчас опасные, а она - какая-никакая защита.
- И чем же она защитить может? Разве что, молитву прочтёт!
Хотя, глядя на габариты сестры Лусинды, можно реально испугаться. Ей бы в гренадёрском полку служить, а не в монастыре. Вон и колесо у повозки не выдержало её веса, за что моя предшественница жизнью поплатилась!
И тут одна мысль пришла мне в голову.
- А скажи, нянюшка, если бы я там, в реке утопла, кому бы моё наследство досталось?
- Пока ты под опекой монастыря, монастырю бы и досталась…
Я почувствовала, как напряглось тело женщины. Видимо, ей в голову пришла та же самая мысль, что и мне. Что неспроста я в реку сверзлась, знать, сестра не побоялась грех на душу взять за наследство моё.
- Ноги больше её не будет в нашей карете! Так ей утром и скажу, пусть восвояси воротается! До усадьбы всего ничего осталось. Не будет у ней больше власти над деточкой моей! - горячилась нянюшка.
А я приподнялась на кровати, всматриваясь в тусклом свете догоравшей свечи, на дверь. Хлипенький запор, такой вышибить ничего не стоит!
Соскользнула с кровати, путаясь в юбке. Взяла колченогий табурет, вместе с тазом и кувшином поставила к самой двери. Удержать не удержит, но шума наделает! Что-то мне подсказывало, что сестра Лусинда так просто от идеи избавиться от меня не откажется, а сроку у неё осталось всего-то несколько часов.
Задула огарок свечи - ещё пожара нам не хватало, забралась назад на кровать, ближе к стенке, натянув одеяло до подбородка.
- Спи, нянюшка, спи. Силы нам ещё завтра понадобятся.
На узкой кровати было тесно, но зато тепло, по комнате всё так же гуляли сквозняки. И как только они здесь живут, в таком холоде?
Снизу доносился глухой шум, мужские выкрики, женский смех, позвякивание посуды. Думала, не засну, ведь до этого в повозке несколько часов кряду проспала. Но, видимо, усталость и нервное напряжение взяли своё, и вскоре, словно закачавшись на волнах, я унеслась в сон.
В этот раз снился мне монастырь. Крохотная, чисто выбеленная, комнатка. Узкая кровать, шкаф, в котором заняты только две полки моими нехитрыми пожитками. Всю одежду мне выдавали в монастыре, своей-то у меня не было.
Стол, на котором лежат несколько церковных книг, затёртых от частого чтения. Я ещё не окончила читать утреннюю молитву, как дверь отворилась и рябая Феклуша, худая словно палка, заглянула в комнату.
- Каталина, собирайся скорее. Тебя мать-настоятельница к себе зовёт.
И вот я семеню за Фёклой по длинным каменным коридорам к кабинету матери-настоятельницы. Я всегда робела в присутствии этой строгой женщины. Сейчас её высокий красивый лоб хмурился. В молодости она, видимо, была очень хороша собой, даже годы не смогли стереть с её лица утончённые благородные черты.
В руках мать-настоятельница держит исписанный лист бумаги, но стоит мне войти, как она брезгливо отбрасывает его от себя. Тонкие красивые пальцы нервно выбивают дробь по краю дубового стола.
Взмахом руки она отсылает Фёклу из кабинета, мы остаёмся вдвоём в большой уютной комнате. Под ногами мягкий пушистый ковёр, у стены пылает камин, от него по комнате расходится приятное тепло.
- Каталина! Дитя моё, твой батюшка вновь прислал письмо, в коем извещает нас, что дома тебя ожидает жених. Придётся тебе вернуться к батюшке.
Я падаю на колени к ногам этой властной женщины, причитая:
- Матушка! Не отсылайте меня, мой дом здесь!
Что-то словно дрогнуло в лице этой женщины и она уже более мягким тоном продолжила:
- Дитя моё, я всецело на твоей стороне, но батюшка ваш грозится жалобой королю, если ты завтра же не отправишся в путь. Сестра Лусинда будет сопровождать тебя в дороге, всецело полагайся на неё!
Словно в подтверждение её слов, открылась дверь и на пороге появилась сестра Лусинда. Одновременно с этим зазвонили колокола, созывая всех на утреннюю молитву.
Звон стоял такой, что я подскочила на кровати, озираясь в темноте. Спросонья не поняла где я и что случилось.
Проморгавшись, увидела светлый прямоугольник открытой двери, а в нём сестру Лусинду с подушкой в руках. У её ног лежал таз, свалившийся с табурета, когда она открыла дверь.
Из коридора послышалась ругань. Кажется, мы перебудили весь этаж!
- Сестра? Вам что-то нужно?
Постаралась сказать это твёрдым голосом, потому что прекрасно понимала, что ей было нужно. Дверной засов выбит, и качается на одной петле. А в руках сестра мнёт подушку так, что из неё труха сыплется.
Нянюшка соскочила с кровати и воинственно вытолкав сестру из комнаты, прикрыла дверь. Из коридора всё ещё доносились ругательства, которым я только порадовалась, авось при свидетелях сестра побоится сюда вернуться.
Сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и напряжённо всматривалась в дверь. Сон как рукой сняло.
Нянюшка вернулась нескоро, зато очень довольная. Велела мне собираться.
- Сейчас выезжаем, не будем утра дожидаться. Касьян лошадь запрягает. К обеду уже и дома будем.
Вот и хорошо! Оставаться в комнате без запора было откровенно страшно. Уж лучше в повозке, которую я уже считала частью родного дома.
Вспомнила, что опять придётся идти через зал, устланный грязной соломой, а обуви у меня так и нет. Зато есть полотенце - кусок грубой серой ткани, который прилагался к тазику и кувшину. Разорвала ткань на два куска, обмотала ими ноги. Будем считать это компенсацией за хлипкие запоры на дверях.
В нижнем зале было пусто и тихо. Пару раз наткнулась на лавку и стол. Света не было. Только над дверью висел одинокий фонарь, словно маяк для запоздавших путников.
Касьян стоял у повозки, поглаживая по гриве чуть слышно фырчавшую лошадку. К утру стало намного холодней. Над дорогой стелился белой дымкой туман. Ранняя весна, скорее всего, конец апреля. Трава покрылась серебристыми капельками росы. Листочки на деревьях только-только проклюнулись, доносилось щебетанье каких-то птиц.
Первой села в карету, устраиваясь на жёсткой скамье. Следом забралась нянюшка. Я обеспокоенно глянула на неё, стараясь в темноте разобрать выражение её лица. Не удержавшись, спросила:
- Что там случилось, нянюшка?
Женщина поёрзала на скамье, усаживаясь поудобнее.
- Соглядайке этой наказала, чтоб восвояси вороталась, мы без её помощи доберёмся. Пока очухается, мы уже далече будем. Свободных лошадей в постоялом дворе сейчас нет. Сама вечером слышала, что хозяйская лошадь подкову потеряла, к кузнецу утром поведут. В нашу сторону никто не направляется, так что не догнать ей нас! А там уже и дома будем, и власть её над тобой закончится.
Вот это нянюшка! Настоящий Штирлиц! Всё разузнала и такую комбинацию провернула, то-то она просила меня не шуметь, тихонько спускаясь по лестнице.
- Ты поспи, нянюшка, а мне подумать нужно, может я что и вспомню.
Пожилая женщина явно нуждалась в отдыхе, хоть и держалась молодцом.
Нянюшка легла на противоположную лавку, положив под голову старенький саквояж, и вскоре задремала, тихо похрапывая. А я действительно задумалась, вспоминая и анализируя всё, что приключилось со мной в последнее время.