Глава 9 · Я скоро поседею…

Прощание получилось волнительным, печальным, и в моём сердце моментально поселилась тревога. Я взрослая женщина, хотя из-за нового тела и второй молодости ко мне вернулась былая энергичность и безбашенность. Недаром отец ворчал на меня в детстве и называл пацанкой, да, я была оторвой, но опыт взрослой жизни сгладил острые углы, усмирил мой норов и прыть. Однако ничего так не меняет женщину, как материнство. Материнский инстинкт самый мощный из всех, даже любовь не может порой такие горы свернуть, как материнство. Алёша для меня теперь даже не брат, а как сын, и я боюсь за него, а он боится за меня.

— Алёша, вот возьми пятнадцать рублей, это тебе на всякий случай, на дорогу, на еду, на одежды, мало ли как у вас с Демидом Ефимовичем дела сложатся. Ты его слушайся во всём, он очень разумный и во всём разбирается.

— Шурочка, всё будет хорошо, я буду слушаться господина городничего.

— Называй его Демид Ефимович, зубы чистить не забывай, ходи опрятный, и вообще, ты теперь взрослый. Если получится тебя определить в школу, то я приеду. Вот вам вкусные пироги, и руки перед едой мой, хотя бы о полотенце вытирай, я здесь в корзину полотенчико положила, так что же ещё-то, боже мой, ну как тебя отпустить, как ты вообще в этом лицее жил один…

Не заметила, как начала причитать, словно снова старушенция, у которой душа болит за дитя.

— Ну, что ты, Шурочка, я не маленький…

Он и правда, за этот день вдруг повзрослел. Бывает такое с мальчишками, и я в душе ощутила радость, что именно Демид взял на себя опеку над Алёшей. Мужской пример мальчику сейчас нужнее всего.

К дому подъехал экипаж, и нам пришлось быстро проститься.

Провожаю Алёшу за калитку, смахиваю слезу и понимаю, что остаюсь совсем одна в этом непростом мире и в очень непростых условиях. Без Демида мне будет очень тяжело.

— Берегите себя, в добрый путь! Ох, как волнительно-то…

— Не волнуйтесь, всё будет хорошо, обещаю. Мы как приедем, разместимся и первые данные соберём, я сразу же вам напишу. Вы только себя берегите, Александра Андреевна…

Я протянула руку, и Демид её долго пожал, отпустил и Смирнов заставил задремавшего коня шевелиться. Так и стою, смотрю вслед карете, ничего с собой поделать не могу, наша Жучка припустила вслед отъезжающим, чем окончательно меня растрогала, слёзы текут ручьями. Скорее вернулась к себе, разделась и легла в постель. Этот мир меня окончательно доконал. Если Макаров спасёт Алёшу, то я уже на всё согласна.

Жучка вернулась грустная, залезла в конуру к Трезору и заскулила. Я бы тоже заскулила, как же тяжко всё это пережить.

Думала, крутила, вертела мысли в голове и уснула, так и не найдя никаких вариантов решения своих проблем, оно и не удивительно, ничего не знаю.

Утром проснулась, потянулась и оказалось, что мир не рухнул. Маленькие часики Демида тикают и показывают без четверти семь. Они, должно быть, уже в столице. Прошептала про себя короткую молитву им в помощь и занялась рутинными делами.

Чай, завтрак, наряд попроще, причёску поскромнее, жакет и даже шаль, чтобы совсем уж скрыть свои женственные формы и не провоцировать Сомова.

Подумала про формы и вспомнила про важнейшее дело — киоски!

Ничего не прогоняет хандру лучше, чем новая идея.

После завтрака поспешила в управу и села делать простенький чертёж. Потом поняла, что нужно ещё продумать, как вписать в место у моста наши киоски, и не только их, ещё и туалет общественный где-то надо воткнуть, да приличный. Собрала бумагу, картонку, карандаш и поспешила к мосту, надо своими глазами ещё раз увидеть, как всё будет смотреться и функционировать.

— Александра Андреевна! Доброе утро, вы уже на ногах и в делах, Семён Лукич мне вашу идею как мог, передал, и я вас полностью поддерживаю. Отлично придумано, — я и осмотреться не успела, как ко мне подошёл староста Торопов.

Я тут же ему рассказала идею в целом, но после решила немного уточнить детали:

— Эти крытые прилавки я у вас закажу, как представитель городской власти, они будут городскими, и за них торговцы должны будут платить ежедневную пошлину или арендную плату, чтобы никаких самовольных лотков, всё должно быть цивилизованно и красиво. Вы сможете донести до граждан это условие?

— Конечно, понимаем, всё законно, а сколько прилавков-то делать?

— Надо посчитать, сколько у нас есть хозяек, готовых торговать на ежедневной основе? Чтобы не пустовали?

— Человек пять точно будут, плюс, думаю, лавки захотят свои товары выкладывать.

— Вот и чудесно, сделаем четыре с одной стороны, и три с другой, если не хватит, достроим. Вот у меня здесь схема, как я вижу эти ларьки. И вон там надо сделать новый, удобный туалет.

— Очень всё разумно, значит, приступаем?

— А чего тянуть, сделайте расчёты и начинайте работать. Открытие моста в это воскресенье на десять утра…

Торопов меня деликатно поправил:

— В субботу все баню готовят, в воскресенье утром служба в церкви, так что лучше в пятницу, и мы успеем, а прилавки за неделю, думаю, сколотим.

— Отлично, ревизор нам настоятельно рекомендовал начать зарабатывать хоть с чего-то, вот и начнём. Только прошу отнестись с пониманием, денег в казне кот наплакал, посему с ценами поделикатнее.

— Само собой! Дело понятное…

Я со спокойным сердцем отдала листок с чертежом в надёжные руки и с приятным ощущением исполненного долга прошлась до середины моста, до конца готового настила.

Мост получился шикарным. Не такой широкий, две кареты в нём одновременно не проедут, но этого и не нужно. Отдельная полоса для пешеходов получилась очень удобной. И перила красивые, гладкие, руке от них тепло.

Это очень странное, приятное чувство, какое меня подкупало когда-то на должности председателя СНТ, когда что-то берёшься, делаешь, иногда вопреки здравому смыслу, а потом всё получается и наступает момент эйфории.

Конечно, на открытии будет ещё более приятно, но я уже сейчас ощущаю прилив сил. Этот мост в том числе и моё детище…

— Госпожа, Гончарова! Вас там около управы какой-то очень заполошный извозчик требует, что-то, говорит, ужасное случилось…

С берега завопила какая-то женщина, да так пронзительно, что я чуть снова с моста не свалилась, стояла-то на краю и рассматривала новую опору. А здесь очередные ужасные новости.

— С Алёшей что-то? — кричу, пока иду по новым доскам и перешагиваю заграждение.

— Да нет, кажись, в Покровском что-то случилось. Он там отдыхивается, мужик-то, вы подите да узнайте, что-то там приключилось, не сказал, только вас требует, Гончарову мне подайте, кричит!

Волнение стало для меня привычным состоянием, Торопов молча идёт со мной рядом к управе, неприятные новости эти люди привыкли принимать сообща, и я теперь часть их общины, своя, и мои беды — их беды.

Около управы стоит двухколёсная бричка, и рядом мужчина, поправляет упряжь.

— Добрый день, вы меня искали? Что-то произошло?

— Да, сударыня, я Новиков, управский писарь, тут такое дело, ваш дом сгорел…

— Как сгорел? Какой дом? — я вообще не въехала в новость. Забуксовала на слове «ваш», показалось, что он про наш, в смысле тот, что в столице остался.

— Да какой, Гончаровых дом-то в Покровском, ваш-то этот дурачок спичками баловался и поджог.

— О мой бог… — вырвалось у меня со стоном, дальше слушать не хочется совершенно, ничего хорошего меня не ждёт вообще. — Все живы? Не томите!

— Маменька Анфиса Фёдоровна совсем плоха, угорела, лекарь сказал, что до вечера не дотянет. Федька шельмец сбежал и где-то прячется, найти не могут…

— А Гончаров? Леонид Маркович?

— Тоже угорел, да ожоги сильные, маменьку вытаскивал-с. Соболезную, дело прискорбное, вам надо проехать со мной и принять дела семейства в свои руки. Долго-то господа не протянут, как бы уже не того, в смысле этого. Тянуть нельзя Федьку бы найти, а то ежели он снова что-то запалит, то ему не поздоровиться…

На ватных ногах от неприятного предчувствия и приступа дурноты, с помощью ошарашенного Торопова взобралась в повозку и помчалась разгребать очередные Авгиевы конюшни, нескончаемые проблемы решили сделать из меня женщину со стальными нервами. К возвращению Макарова я поседею, это точно.