Глава 33

Последние дни перед полнолунием наполнены не ожиданием, а лихорадочной деятельностью. Ощущение, будто мы с Авелем крутим огромное, тяжёлое колесо, и с каждым оборотом пружина внутри закручивается всё туже. Наш мир сузился до размеров кухни, где на столе лежат дары, и сарая Авеля, где он проводит вечера, натирая воском тетиву старого, но грозного на вид лука и точа клинки.

Страж чувствует эту подготовку. Он стал другим. Не просто больше или сильнее. Он стал внимательнее. Он больше не валяется целый день в солнечном пятне. Он патрулирует. Его тяжёлые шаги раздаются по всему первому этажу: из кухни в холл, к входной двери, к окнам. Он подолгу стоит у западной стены, где из-под земли доносится тот самый назойливый скрежет, и тихое, непрекращающееся рычание вибрирует у него в груди. Иногда дракон подходит ко мне, кладёт тяжёлую голову мне на колени и смотрит своими фиолетовыми безднами, и в этом взгляде я читаю чёткий вопрос: «Скоро?»

Да, скоро.

Сегодня к нам заглянула Марьяна. Не с товаром для обмена. С пустыми руками и озабоченным лицом.

— Вы соседи, как в крепости засели, — говорит она, одаривая меня пронзительным взглядом, пока я наливаю ей чай. — Ни к тебе на огонёк не зайти — дракон на пороге, ни к Авелю — он, слышно, по ночам в сарае стучит чем-то. Беспокойство в воздухе висит, как перед грозой. И лес… лес притих. Птицы не поют. Зверьё попряталось.

Я молчу, не зная, что ответить. Но Марьяне не нужны мои слова. Ей нужно выговориться.

— Мой дед, царство ему небесное, про эти места сказывал, — продолжает она, прихлёбывая чай. — Говорил, есть в чащобе тропа — Старая, Каменная. Не звериная, не человечья. Травой не зарастает, хоть сто лет пройди. И ведёт она, сказывал, к Сестре-горе. Так он называл. К плоскому камню у подножия скалы, что на рассвете вся в воде стоит, будто плачет. Место, мол, сильное. И опасное. Кто с добрым сердцем и нуждой великой — тот путь найдёт. А кто со злом — тот в трёх соснах до вечера кружить будет, — она снова смотрит на меня, и в её глазах нет любопытства, только суровая мудрость, — у тебя нужда-то великая?

Горло у меня пересыхает. Я киваю, едва заметно.

— Тогда держи, — Марьяна достаёт из складок юбки маленький, тёмный мешочек на кожаном шнурке и кладёт его на стол. — Соль. Не простая. Освящённая в купальскую ночь, когда вода и травы силу набирают. От дурного глаза да от призрачных следов. На тропе рассыпь, если плутать начнёшь. Она назад к дому выведет.

Я беру мешочек. Он тяжёлый, шершавый. В нём — не просто соль. В нём — доверие. И предостережение.

— Спасибо, Марьяна.

— Не за что, — отмахивается она вставая. — Мы здесь, на окраине, друг без друга — никуда. Ты уж смотри там. И Авелю скажи — пусть свою спину бережёт, у него ещё сыры не дозрели.

После её ухода я стою у окна, сжимая в руке мешочек. «Старая Каменная тропа». «Сестра-гора». Это больше, чем мы знали.

Вечером приходит Авель. Он приносит своё снаряжение. Лук из тёмного, гибкого дерева, колчан с двумя десятками оперённых стрел. Длинный охотничий нож в кожаных ножнах. И ещё один, поменьше, для меня.

— Учись держать, — говорит он, протягивая мне маленький, но отточенный клинок с костяной рукоятью. — Хоть для самоуспокоения.

Я беру нож. Он лежит в руке непривычно, холодно и смертельно серьёзно. Это не инструмент для резки хлеба. Я киваю, пристёгиваю ножны к поясу поверх платья. Глупо? Возможно. Но это делает меня чуть увереннее.

— Марьяна была, — сообщаю я и пересказываю его слова о тропе.

Авель внимательно слушает, потом кивает.

— Я слышал такое название — Сестра-гора. Но никогда не видел. Говорят, с обычных троп её не видно. Значит, обряд и правда путь покажет.

Наступает канун полнолуния. Мы с Авелем молча переносим дары на границу участка, к тому самому месту, где стояла тень-проводник. Ночь тихая, безветренная. Луна круглая, огромная и медно-жёлтая, повисает над лесом, заливая мир холодным, неестественным светом.

Мы расчищаем небольшую площадку. Я расставляю дары по кругу, как указано в книге: камень на восток, воду на запад, уголёк на юг, цветок на север, а чашу с мёдом ставлю в самый центр. Руки дрожат. Сердце колотится где-то в ушах.

Страж не с нами. Он остался в десяти шагах позади, в тени дома. Но я чувствую его присутствие, напряжённое, как натянутая тетива. Он наш тыл.

— Готов? — шепчу я Авелю.

Он, стоя спиной ко мне, лицом к лесу с натянутым луком, кивает не оборачиваясь.

— Делай своё дело. Я смотрю.

Я делаю глубокий вдох, зажигаю тонкую лучинку от уголька в круге и подношу её к лепестку лунницы в шкатулке. Он не загорается. Он начинает светиться изнутри, и тот самый высокий, чистый звон, только во много раз сильнее, разрывает тишину ночи.

Я начинаю читать слова из книги. Незнакомые, тяжёлые слова, которые странным образом складываются на языке. Я прошу Путь открыться. Прошу Сердце услышать. Прошу предков и дух места быть проводниками. Голос звучит чужой, низкий, вибрирующий в такт звону лунницы.

И круг начинает светиться. Сначала каждый дар: камень отдаёт мягкое земное сияние, вода — голубое мерцание, уголёк — тёплое красное свечение, цветок — серебряный поток. Потом свет смыкается, образуя над нами купол, сквозь который луна кажется ещё ближе и враждебней.

И тогда из чаши с мёдом поднимается тонкая струйка серебристого пара. Она не рассеивается. Она тянется, как палец, как стрелка. И указывает. Не вглубь леса прямо, а вдоль границы, на юго-запад, туда, где поле образует мыс, вдающийся в чащу.

Туда.

Обряд окончен. Свет гаснет. Звон лунницы обрывается, и наступившая тишина кажется оглушительной. Я тяжело дышу, пот стекает по вискам несмотря на ночной холод.

— Получилось, — выдыхает Авель, всё ещё не опуская лук. — Указал.

Мы молча собираем дары обратно в сумку. Путь известен. Завтра мы выдвигаемся.

И тут лунница, уже убранная в шкатулку, издаёт не звон, а короткий, пронзительный визг. Одновременно Страж сзади оглушительно рычит.

Авель вскидывает лук. Я оборачиваюсь.

Из леса, из тьмы между деревьями, выходят они. Не один проводник. Трое. Их формы ещё менее определённы, чем у первого. Это не попытка выглядеть человеком. Это сгустки тьмы, тени, принявшие облик спутанных корней, острых сучьев и влажного мха. В них нет лиц, только тёмные впадины, направленные на нас. Они движутся не шагами. Они плывут над самой землёй, и трава чернеет и вянет под ними.

Они останавливаются у самой границы, там, где пахнет полынью и охраной. Но на этот раз они не просто стоят. Они вытягивают вперёд нечто, похожее на длинные, изломанные конечности. Испытать границу. Надавить.

— Стрелять? — слышу я сдавленный голос Авеля.

— Нет. Жди.

Тени упираются в невидимый барьер. Воздух зашипел, будто раскалённое железо опустили в воду. От них повалил едкий дым. Они не могут пройти. Но они и не уходят. Они напирают. И их становится… больше. Из леса выползают новые тени, сливаясь с первыми в одну, растущую, уродливую массу. Давление становится физическим — в груди, в висках. Граница, наша невидимая стена, дрожит, звенит на пределе.

И тогда Страж перестаёт рычать.

Он делает шаг вперёд. Потом второй. Он проходит мимо нас, его чешуя в лунном свете отливает сталью и пеплом. Он подходит к самой границе, к тому месту, где чёрная масса яростно бьётся о невидимую преграду.

Он не рычит. Он шипит. Звук, полный такого древнего, безраздельного презрения, что по коже бегут мурашки. И затем он открывает пасть.

Из его глотки поток. Плотная, искрящаяся фиолетовая струя, похожая на жидкое пламя, но холодное. Она бьёт прямо в центр чёрной массы.

Раздаётся звук, от которого хочется заткнуть уши, — будто рвут тысячу мокрых холстов. Масса корчится, её контуры бьются в конвульсиях. Там, куда попал поток, появляется дыра, и сквозь неё виден обычный лес. Из дыры валит густой, чёрный, зловонный дым. Тени отшатываются, разрываясь на части, их материя, кажется, испаряется под фиолетовым сиянием.

Страж не прекращает. Он поворачивает голову, и поток, как меч, рассекает массу пополам, отсекая один изросток-конечность, который тянулся через барьер. Отсечённая часть падает на нашу сторону границы и тут же рассыпается в горсть гнилых листьев и чёрного пепла.

Это слишком. Оставшаяся, полуразрушенная масса сжимается, отползает назад, в тень деревьев, растворяясь в них быстрее, чем появилась.

Страж закрывает пасть. Фиолетовое сияние гаснет в его глотке. Он стоит, тяжело дыша, пар от его ноздрей клубится в холодном воздухе. Он поворачивает голову и смотрит на меня. Его глаза пылают, как две огромные, яростные звезды. В них нет усталости. В них — удовлетворение. Долг выполнен. Граница удержана.

Я подбегаю к нему, не обращая внимания на тлетворный запах, ещё витающий в воздухе. Кладу дрожащую руку на его шею. Чешуя горячая, будто изнутри её нагрели.

— Умничка, какой же ты молодец, — шепчу я. — Спасибо большое за помощь.

Он тыкается влажным носом в мою ладонь и издаёт короткое, одобрительное урчание.

Авель медленно опускает лук. Он смотрит на дракона, потом на кучку гнили на земле, потом на меня.

— Вот это… поворот, — он качает головой. — Инструкцией такое не предусмотрено.

— Да уж, — соглашаюсь я, всё ещё гладя тёплую чешую. — Но, похоже, это предусмотрено им. И теперь эти твари знают, испытали на собственной шкуре.

Мы стоим втроём на границе нашего мира. За нашей спиной — дом, сад, тишина, которую мы защитили. Перед нами — лес, тайна, и путь, указанный серебряной стрелкой. Завтра мы сделаем шаг вперёд. Но сегодня мы выстояли. И наш Страж показал свои когти.