Глава 35

Просыпаюсь оттого, что в лицо светит солнце. Не бледное, осеннее, а настоящее, золотое, тёплое — такое, какое бывает только в середине лета, когда воздух дрожит от зноя, а тени становятся густыми и прохладными. Я лежу с закрытыми глазами и просто чувствую, как свет рисует тёплые пятна на моих веках, на щеке, на руке, которая выглядывает из-под одеяла.

И тишина. Не та, звенящая, тревожная, что висела над домом последние недели. А настоящая, мирная тишина утра, в которой слышно, как за окном стрекочут кузнечики, как где-то далеко мычит корова, как на кухне Страж переворачивается с боку на бок, и его чешуя тихо шуршит по деревянному полу.

Открываю глаза. Комната залита светом. Пылинки танцуют в солнечных лучах, и этот танец кажется мне самым прекрасным зрелищем на свете. Потому что это танец мира.

Встаю, одеваюсь, накидываю шаль на плечи и босиком выхожу на крыльцо. Доски нагрелись за утро, приятно греют ступни. Сад передо мной — зелёный, буйный, живой.

Оглядываю свои новые владения и замираю.

Грядки, которые ещё вчера были просто тёмными полосами с робкими зелёными намёками, сегодня выглядят иначе. Морковная ботва поднялась на ладонь, густая, перистая, ярко-зелёная. Лук выбросил длинные стрелки, даже свёкла, самая медлительная, расправила широкие, тёмно-бордовые листья.

Но не это главное. Лунница. Она не просто ожила после обряда. Она разрослась. Три тоненьких стебля превратились в целый куст, усыпанный серебристыми колокольчиками. Они не звенят, как прежде, но на солнце отливают таким чистым, холодным светом, что кажется, будто в моём саду поселился осколок луны.

А вьюн-самоцвет… я подхожу к фундаменту, и у меня перехватывает дыхание. Тонкие, зелёные усики оплели весь западный угол дома, поднялись почти до окна второго этажа. Они не просто украшают. Я кладу ладонь на стену и чувствую — камень под ними твёрдый, плотный, здоровый. Никакой скрежет из-под земли больше не тревожит мои ночи. Они запечатали вход. Навсегда.

— Доброе утро, — раздаётся голос от калитки.

Авель стоит с корзинкой в руках. На нём простая льняная рубаха, рукава закатаны по локоть, волосы влажные после утреннего умывания. Он улыбается, и от этой улыбки у меня внутри что-то тихо и радостно переворачивается.

— Доброе, — отвечаю я, чувствуя, как на губах сама собой расцветает ответная улыбка.

Он подходит, ставит корзинку на крыльцо. В ней — круг свежего, ещё тёплого хлеба и бутыль молока.

— Марьяна передала. С утра прибегала, пока ты спала. Говорит, хлеб сама пекла, для тебя особенный, с тмином и мёдом. И велела передать, что вечером зайдёт. Со всей округой, — он усмехается. — Похоже, ты теперь местная знаменитость.

— С чего бы это? — удивляюсь я, принимая хлеб, от него и правда пахнет так, что слюнки текут.

— А ты не слышала? — Авель садится на крыльцо, жестом приглашая меня рядом, я опускаюсь, кутаясь в шаль. — В деревне только и разговоров, что лес затих. У Лиговцевых, у Сидорова, за речкой — у всех скотина спокойная стала, птица по утрам поёт, даже волки к выселкам перестали подходить. Марьяна всем рассказывает, что это новая хозяйка усадьбы с лесом договорилась. Ей, кажется, верят.

Я молчу, отламываю кусок хлеба. Он мягкий, воздушный, с хрустящей корочкой. Тмин и мёд — идеальное сочетание. Вкус детства, мира, покоя.

— А ты сам как? — спрашиваю я, глядя на поле, на лес вдалеке. — Веришь?

Он поворачивается ко мне. Мы сидим так близко, что я чувствую тепло его плеча.

— Я видел, как ты разговаривала с тенью на границе. Как твой дракон испепелял то, чему вообще не место в этом мире. Как ты стояла на коленях перед камнем, который плачет, и светилась изнутри, — Авель говорит это тихо, без пафоса, просто пересказывая факты. — Я не верю, Фаина. Я знаю.

Его слова отзываются во мне теплом. Признание. Не как чего-то странного или пугающего, а как части меня.

Мы завтракаем на крыльце, глядя на сад. Страж, учуяв запах хлеба, выползает из дома и укладывается у наших ног, с надеждой заглядывая в корзинку. Авель смеётся и кидает ему целую горбушку. Дракон ловит её на лету, довольно урчит и утаскивает в тень, подальше от конкурентов.

— Знаешь, — говорит Авель, когда мы допиваем молоко. — У меня сегодня ночью Рогатка окотилась. Три козлёнка. Две девочки, один мальчик. Все здоровые, крепкие. И я подумал… — он замолкает, подбирая слова. — Раньше, когда такое случалось, я радовался, но как-то… одиноко. Некому показать. А сегодня я сразу подумал о тебе. Захотел прибежать, сказать. Даже посреди ночи.

Он смотрит на меня, и в его взгляде — та самая глубина, что я видела у Сердца, только тёплая, живая, человеческая.

— Это хорошо, — говорю я тихо и улыбаюсь, приятно, чертовски приятно.

Мы сидим молча. Рука Авеля, лежащая на досках крыльца, совсем рядом с моей. Достаточно просто пошевелиться, чтобы коснуться. Но я не делаю этого. И он не делает. Мы оба чувствуем, что время ещё не пришло. Но оно уже близко. Очень близко.

Вечером, как обещала, приходит Марьяна. И не одна. С ней трое соседей: пожилой мужчина с окладистой бородой, которого она представляет как дядю Гришу, местного плотника; молодая женщина с младенцем на руках — Катерина, живёт на дальнем выселке; и парнишка лет пятнадцати, её племянник, который таращится на Стража круглыми глазами, но, кажется, скорее восхищённо, чем испугано.

— Ну, здравствуй, Хозяйка! — Марьяна деловито оглядывает сад, дом. — А мы гостинцев принесли. Чем богаты.

Они рассаживаются на крыльце, на лавке, на чурбаках, которые Авель натаскал от сарая. Начинается неторопливый, деревенский разговор. Дядя Гриша хвалит, как я дом побелила, даёт советы, где и что подправить, чтобы к зиме не дуло. Катерина расспрашивает о травах — у её малыша животик болит, не знаю ли я какого снадобья? Я вспоминаю книгу, простые рецепты ромашкового чая и укропной водички, рассказываю.

Парнишка, Петька, не выдерживает и подходит к Стражу. Тот лежит, прикрыв глаза, всем своим видом показывая, что он выше этой суеты.

— А можно… погладить? — робко спрашивает Петька.

— Спроси у него, — пожимаю я плечами. — Он сам решает.

Петька подходит, протягивает руку. Страж приоткрывает один фиолетовый глаз, смотрит на мальчишку долгим, изучающим взглядом. Потом медленно, величественно, тыкается мордой ему в ладонь. Петька замирает, потом осторожно проводит рукой по чешуе. Страж урчит.

— Ой, мама… — шепчет Петька, и в его голосе столько восторга, что мы все невольно улыбаемся.

Вечер опускается на усадьбу мягкий, тёплый. Зажигаются первые звёзды. Марьяна с компанией уходят, попросив заходить в гости и обещая наведываться. Я стою у калитки, глядя, как их фигуры растворяются в сумерках на тропинке к деревне.

Авель подходит сзади, кладёт руки мне на плечи. Легко, почти невесомо. Я чувствую тепло его ладоней даже сквозь ткань платья.

— Ты счастлива? — тихо спрашивает он.

Я закрываю глаза. Вдыхаю запах вечера — сочные травы, ещё неостывшая от жара дня пыль, холодящая влага в воздухе. Слышу, как за спиной урчит Страж, как в саду стрекочут кузнечики, как тихо поскрипывает дом, устраиваясь на ночь.

— Да, — отвечаю я, и это чистая правда.

Мы стоим так долго. Потом он уходит, легко коснувшись губами моей макушки. Я возвращаюсь в дом, зажигаю лампу, сажусь за стол. Открываю книгу, беру перо. На чистой странице пишу:

«Прошло три дня после Сердца. Сад цветёт. Соседи приходят с миром. Лес молчит — не враждебно, а уважительно. Авель смотрит на меня так, что хочется петь. Страж позволяет себя гладить детям. Я сижу на крыльце своего дома, пью чай с мёдом и думаю: неужели это всё — моя жизнь? Та самая, которая только недавно разбилась вдребезги? Она не просто склеилась. Она стала настоящей. Тёплой. Моей. И если это — счастье, то я согласна на него. Навсегда».

Закрываю книгу, гашу лампу. В темноте комната наполняется мягким фиолетовым сиянием — это Страж у окна ловит звёздный свет. Я ложусь, чувствуя, как сон приходит быстро и легко, без тревог.

Завтра будет новый день. Обычный. Простой. Полный забот, разговоров с соседями, работы в саду и тёплых взглядов Авеля. И это — лучшее, что могло со мной случиться.