Глава 17 · Люблю навеки
Неделю спустя
Вывеска была замечательной. В духе времени — с завитушками и золотой эмалью, но лаконичная и не кичливая, она висела с идеальной ровностью над заново выкрашенными в изысканный голубой цвет дверьми в заведение. С самого выздоровления Захар трудился не покладая рук и с помощью Данилки привёл в порядок даже окна фасада.
Полюбовавшись ещё немного на название салона, я вошла внутрь. Свежо, пахнет цветами. С утра из оранжерей Потоцких привезли целые охапки роз и тюльпанов, и Катенька ещё возилась, расставляя их по вазам и всем подручным стеклянным посудинам. С минуту я смотрела, как она аранжирует букеты, и улыбнулась, погладив девочку по плечу:
— У тебя прекрасно получается, дорогая! С возрастом станешь отличной цветочницей.
— Мне так нравятся цветы, — зардевшись, сказала она. — Я даже с ними говорю.
— А они с тобой? — пошутила и получила вполне серьёзный ответ:
— И они со мной тоже.
Покачав головой, я оглядела салон. Здесь всё изменилось с того момента, как я впервые вошла в это заведение. Штор уже не было, окна мы занавесили самодельными жалюзи, которые соорудил Захар из тонких деревянных дощечек по моему чертежу. Вместо сиренево-золотого буйства пошлости стены стали светло-бежевыми, визуально раздвинулись, позволяя дышать. Вазочки с цветами уже давно пошли нафиг, как и столы. Вместо них по центру большой комнаты встал рояль — начищенный, натёртый до зеркального блеска, настроенный. Вокруг инструмента мы и построили всю композицию нашего вечера. Диванчики, обтянутые новой тканью, и кресла заняли весь периметр, а между ними я велела расставить совсем малюсенькие столики — чисто на пару бокалов вина. И есть куда поставить напитки, и танцам не помешают.
Проходя мимо рояля, хотела было погладить его бок, но не стала оставлять следы пальцев. Заглянула в кабинет. Все мои девочки были там — возбуждённые, шумные, весёлые, как утренние птички. Наряжались. Роль Аннушки досталась ожидаемо Аннушке, которая, хоть и не была в восторге, покорно приняла сей крест и репетировала очень прилежно. Мне нравилось в ней это усердие, а вот безропотность немного подбешивала. Иногда даже хотелось встряхнуть её за плечи и наорать, чтобы девушка очнулась, подняла голову, пошла по жизни увереннее и задорнее!
— Татьяна Ивановна, подшивали-подшивали, а платье всё одно широко, — пожаловалась Настасья, обернувшись на меня. — Вот ведь какая у Анютки талия узенькая!
— А вам бы тоже облачаться пора, — заметила Аглая, неловко поёрзывая внутри мужского костюма — тёмно-серого в мелкую полосочку. Рубашка жала ей в груди, и камзол сидел не слишком удачно. Я подошла к ней, принялась поправлять, чтобы хоть немного привести в порядок, подтянула шейный платок, критически осмотрела:
— Да уж, баба ты красивая, хоть сегодня замуж, а вот граф из тебя никакой.
— Дык, — согласилась Аглая. — А всё равно же комедию играем, людей посмешим.
— Как это комедию? Это мелодрама!
— Та какая ж драма, ежели граф влюбился в крепостную! — фыркнула Настасья. — Смешно! Комедия, значицца.
— Что бы вы в жизни понимали, — я покачала головой, оставив в покое одежду Аглаи. — Ладно, главное, чтобы хоть кто-нибудь пришёл. Приглашения я разослала заранее, надеюсь, что про дуэль уже все всё перетёрли… Лесси! Где ты?
— Тута я, барыня, — моя горничная появилась в дверях и присела в книксене.
— Помоги Аннушке с причёской, а я пока и правда переоденусь.
— Я помогу барыне, — предложила она, но я взмахом руки отмела это предложение. Моё золотое платье я могу надеть и сама. А вот Аннушкина причёска нуждается в руке мастерицы.
Платье висело на крючке стены, надёжно укрытое тканевым мешком. Развязав шнурочки, я распахнула ткань и зажмурилась. Слёзы навернулись на глаза. Это платье… В этом платье я должна была поразить Платона! А теперь шкандаль случится без него. Теперь я буду одна против всего мира. И никто, никто не улыбнётся мне ободряюще, чтобы прошла дрожь в коленках…
Острая тоска затопила меня, в районе сердца стало совсем холодно, а лёгкие будто забыли, как дышать. Я пошатнулась, схватилась за стену, чтобы не упасть, услышала:
— Татьяна Ивановна!
— Что с вами⁈
— Соли, неси соли, Леська!
Его нет. Его больше нет! Он умер, он оставил меня, бросил… Он умер там, в поле, от пули проклятого Черемсинова!
Ненавижу. Ей-богу, ненавижу их обоих!
Так больно и жарко дышать… Воздух обжигает, как будто вокруг меня ядерный вихрь. И нет больше никого. И меня нет. Зачем мне жить без Платона?
— Танечка, душенька, ну будет, будет…
Ласковый голос княжны ворвался в мою голову, охладил бушующее пламя обиды, ненависти, боли. Я открыла глаза. Надо мной склонилась Елизавета Кирилловна, обмахивая меня своим веером. Откуда она в кабинете?
— Лиза?
— Как хорошо, что я решила прийти пораньше! Давайте-ка, поднимайтесь, душенька, пусть кто-нибудь даст вам крепкой настойки.
— Нет, я не могу проглотить ничего, — отказалась. Девушки помогли мне подняться, а Елизавета Кирилловна поддержала под локоть и заботливо усадила на стул. Присела рядом и заглянула в глаза:
— Вы снова в печали по господину Городищеву? Ну же, возьмите себя в руки, дорогая моя, вам нужно жить дальше. К тому же сегодня премьера вашего салона! Скоро приедут гости!
— Никто не приедет, Лиза. Господин Черемсинов постарался на славу.
Княжна взяла мою руку в свои ладони, погладила по-дружески и ответила своим обычным беззаботным тоном, но так серьёзно, что мне стало немного не по себе:
— Поверьте, Танечка, все придут. Хотя бы из любопытства.
— Да уж, посмотреть на униженную страдающую женщину… — пробормотала я. Аглая принесла и всунула мне в руку рюмку, полную на три четверти какой-то тёмно-янтарной жидкости. Сосудорасширяющее. А, теперь уже всё равно. Я выпила всё до дна, поперхнулась, закашлялась. Но помогло. В голове слегка прояснилось.
Да. Надо жить дальше. Надо устроить этот салон, а потом, через год, получить свои деньги и уйти обратно к себе, в привычный мир. Там не было Платона, там его и не будет. Стану вспоминать мою единственную настоящую любовь, как странный сон, приятный, завораживающий, но сон.
— Спасибо, Лиза, что бы я без тебя делала, — сказала с вымученной улыбкой княжне. Она вынула рюмку из моих пальцев и ответила мягко:
— Давай-ка, я помогу тебе одеться. Очень хочу первой увидеть твоё скандальное платье!
Вместе мы прошли в бывший чуланчик, где раньше пряталась Авдотья. Под обоями кабинета нашлась в него дверь, и я устроила из этой крохотной каморки свою личную гардеробную и место, где можно было вдоволь поплакать. Там я хранила бумаги, которые оставил мне Платон.
В то утро он ушёл, не разбудив меня. Проснулась я уже одна, подхватилась и увидела письмо на столе. С тех пор я перечитывала и перечитывала его, пытаясь найти что-то, скрытый смысл, подтекст. Но не находила, ибо письмо было предельно ясным и слишком коротким.
«Моя милая, моя любимая, моя нежная Татьяна! Пишу вам наскоро перед тем, как уехать исполнить свой долг. Запомните меня таким, каким видели сегодняшней ночью, молю, не забывайте меня. Я полюбил вас не с первого взгляда, но на всю оставшуюся жизнь, сколько бы мне её ни осталось. Что нам отмерила Богиня, то и придётся прожить. Моё завещание готово, все необходимые распоряжения касательно вас я отправил в имение, там ваш дом, и, если пожелаете или судьба распорядится таким образом, поезжайте туда, где я родился и вырос. Вы увидите — вам там понравится. Простите меня за всё ещё раз, не судите строго и ни в коем разе не старайтесь быть верной моему призраку. Я благословляю вас жить так, как вам захочется, моя любовь, моя упрямица, моя последняя страсть! Вы достойны лучшего, чем я. Всегда ваш, до последнего дыхания, Платон Городищев».
Коснувшись сложенного письма, которое лежало на маленькой консоли у стены, я выдохнула и спросила, чтобы отвлечься:
— Елизавета Кирилловна, а ваша матушка почтит нас своим присутствием?
— Мы выехали из усадьбы вдвоём, — мило улыбнулась княжна. — Не беспокойтесь, матушка не пропустит ваш сериаль ни за что на свете!
— Это хорошо, — пробормотала я, снимая ткань с платья. — Ибо было бы весьма странно играть спектакль всего лишь для одного человека…
— Полно вам, душенька, — улыбнулась Лиза. — Вот увидите, что зала вашего салона будет полна и даже не вместит всех желающих!
— Ваши слова да богу в уши…
Княжна с ловкостью горничной помогла мне освободиться от голубого платья. Ещё дома я натянула свои трусики под панталончики и теперь шокировала девушку их видом. Но моя подруга, деликатная до невозможности, не сказала ни единого слова, лишь покраснела и принялась наряжать меня в золотое платье.
С выбором я не ошиблась. Ни с выбором материи, ни с выбором портнихи. Пани Ядвига знала своё дело. Платье было вызывающим, очень вызывающим для этого мира, но на грани. Каким образом модистка нащупала эту грань, я не знала, но оценила в полной мере те правки, которые она внесла в мой фасон. Их мы не оговаривали, однако мне понравилось. Платье было достаточно низко вырезанным на спине, без рукавов, но с весьма скромным декольте, с запа́хом, подчёркивающим грудь, со шлейфом, который нужно было носить на локте. Оно сияло, притягивало взгляд и словно говорило: смотри, смотри на ту, которая осмелилась надеть меня!
Даже Лиза впечатлилась. Она долго не могла ничего сказать, а потом всё же выговорила:
— Это ужасно…
— Вы считаете? — огорчилась я.
— О, Танечка, вы неправильно поняли меня! Это ужасно шокирующе! Настоящий светский скандал! Я не удивлюсь, если государыня, узнав о вашем наряде…
— Что⁈
— Закажет себе полдюжины такого же фасона!
От сердца отлегло. Я выдохнула, огладив бёдра. Ткань была мягкой, приятной на ощупь, словно я трогала котёнка. Ладно, меня не предадут анафеме, и то хорошо. Видно, государыня женщина смелая и не боится экспериментов! Мне не жалко, я могу ей ещё идей подкинуть. Устрою модный приговор в условиях патриархального царизма.
— Сюда нужно ожерелье, — задумчиво сказала Лиза, не отрывая взгляда от моей шеи. — Что-то неброское, но эффектное.
— А у меня есть.
Из сумочки-сердечка я достала кожаный футлярчик, открыла и протянула княжне жемчуг мадам Корнелии. Там было написано: надевать только в случае крайней необходимости, но я посчитала, что открытие музыкального салона и есть такой случай. Ещё я прихватила с собой серёжки, в которых была в день прибытия в Михайловск. Бижутерия, но они так подходили к ожерелью — тонкие длинные висюльки нанизанных на проволочку белых бусин. Застёжки, правда, на гвоздиках и держались не слишком прочно, но я понадеялась, что не потеряю серьги. С поднятыми волосами, в которые Лесси вплела длинные золотистые ленты из той же материи, что и платье, смотрелось всё очень гармонично. Вдоволь налюбовавшись на себя в зеркало, я услышала голос Данилки, которого приставила к дверям:
— Клиенты, клиенты!
Покачав головой, вышла в кабинет, поманив за собой княжну. Строго шикнула на мальчишку:
— Не клиенты, а гости! Смотри мне! Не ляпни!
— Простите, Татьяна Ивановна, — испуганно вякнул Данилка. — Гости-с! Прибыли-с!
— Отлично, проси, — распорядилась я и оглядела притихших девушек. Они смотрели большими глазами. Я фыркнула: — Ну, что? Что замерли? Настал ваш звёздный час! Ну! Встрепенулись, улыбнулись и приготовились. Елизавета Кирилловна, прошу вас в залу.
Данилка, важный, как генерал, шагнул в салон и объявил солидно:
— Княгиня Потоцкая и господин Боголюбский.
Я надела на лицо милую улыбку и поспешила навстречу первым гостям.
— Наталья Юрьевна, как я рада вас видеть! Рада, что вы решили посетить наше первое выступление!
— Татьяна Ивановна… — старая княгиня в первый момент ошарашенно остановилась, разглядывая моё платье, но быстро справилась с собой и решительно приблизилась, протянула руку: — Душенька, вы выглядите восхитительно. Вам очень идёт этот цвет.
Это было мило и в высшей степени смело. Для княгини, для пожилой женщины её положения одобрить нечто из ряда вон выходящее очень рискованно. Хотя возраст и даёт некоторое преимущества.
Поблагодарив княгиню, я протянула руку для поцелуя господину Боголюбскому, который облобызал кисть и принялся разливаться соловьём по поводу необычного фасона моего платья. Я подвела их к диванчикам, махнула Кате, и та принесла поднос с бокалами шампанского, купленного у господина Сыромятникова. А потом закрутилось, завертелось… Данилка то и дело отворял дверь, осведомлялся о фамилиях и званиях, объявлял гостей.
И предсказание Лизы сбылось. В зале не осталось свободного места. Все, кому я разослала приглашения, пришли поглазеть на «эту выскочку», которая спровоцировала дуэль между двумя уважаемыми жителями Михайловска. Дуэль, на которой один из них был убит вторым…
— Дамы и господа, надеюсь, что вы удобно устроились, вам сервировали напитки, и вы готовы к началу нашего представления, — объявила я жизнерадостно. Надо жить дальше. Надо зарабатывать деньги. — Сегодня я счастлива анонсировать первую серию нашего спектакля, сценарий которого был написан Антоном Парфёнычем Лябинским… Поприветствуем нашего автора!
Я указала на литератора, который скромно держался в сторонке. Ему досталась порция авансовых аплодисментов, и я продолжила:
— Спектакль называется «Крепостная барышня»! Итак, первая серия начинается.
Я взмахнула рукой, дав знак девушкам, и отступила к стене. Под шушуканье публики из кабинета вышла Аннушка, одетая в красивое платье, с милой причёской из поднятых наверх волос, заколотых на затылке. Она подошла к роялю, села за него и заиграла романтическую мелодию, что-то из классики. Её одухотворённое личико было словно не от мира сего.
— Ах, — сказала она, не переставая играть, — как бы мне хотелось, чтобы мой благодетель жил вечно… Но он умер, бедный дядюшка Николай Петрович, сердце его многострадальное не выдержало! Сын его и наследник всего состояния давно живёт в Париже и возвращаться сюда не намерен, а жаль, очень жаль. Имение продали с молотка, а когда приедет новый хозяин, мне придётся искать себе другой дом, ведь, кроме дядюшки, больше у меня на целом свете никого нет…
Пафос в произведении господина Лябинского, конечно, зашкаливал. Стрелка пафосометра была в красном поле и грозилась выбить стекло… Но гости слушали очень внимательно, а некоторые дамы даже принялись промокать глаза кружевными платочками. Вот интересно, я никогда не написала бы так, потому что терпеть не могу пафос, но Лябинский мастер, он знает свою аудиторию и знает, чем её увлечь. Что ж, пусть. Посмотрим, как дальше пойдёт. Аннушка хорошо играет, не переигрывает, этого я точно не выдержала бы…
Настасья, обряженная в красный сарафан, лапти и кокошник, вошла в залу, поклонилась Анне и сказала громко:
— Анна Дмитриевна, хозяева приехали.
— Спасибо, Настенька, — ответила Аннушка. — Пойду встречу. Обед-то готов для новых хозяев имения? Их надо встретить радушно. Ты иди, спроси у кухарки.
Они обе удалились в кабинет, а тем временем к роялю выбежала Катенька и накинула на него большой чехол, раскрашенный под клумбу цветов. Так просто и удачно мы решили проблему декораций.
Под локоть подлез Данилка, шепнул тихонько:
— Татьяна Ивановна, там ещё один гость, опоздавший.
Я вскинула взгляд на дверь, и в груди закончился воздух.
А когда я снова обрела способность мыслить разумно, да и вообще соображать, то быстрым шагом обогнала вышедшего на «сцену» Захара в роли нового хозяина имения графа Отребьева и направилась прямиком к вошедшему. О как мне хотелось вцепиться ему в рожу ногтями, рвать, плевать в него, бить без жалости, пока он не сдохнет! Пока не отдаст богине своей душу…
Но на глаза полсотни гостей я не могла сделать этого. Поэтому подошла вплотную к графу Черемсинову и зашипела ему в лицо:
— Убирайтесь отсюда! Я вас не приглашала, граф, вы здесь персона нон-грата!
— Татьяна Ивановна, — ответил он с широкой улыбкой, — вы же не станете скандалить, как базарная торговка, в присутствии ваших гостей.
И даже цилиндр снял, поклонившись ближайшим из вышеупомянутых гостей. Чем выбесил меня окончательно. Но нет, скандала он не дождётся. Я удавлю его собственноручно, чем отомщу за Платона…
— Извольте выйти вон из моего салона, господин Черемсинов, — сказала громко и твёрдо. Словно зазвенело что-то в воздухе, словно мои слова были железными оплеухами! Граф побледнел, сдулся, как проколотый воздушный шарик, и, нахлобучив цилиндр обратно на голову, юркнул за дверь.
Я удивилась — как это так получилось? Ведь я видела, что Черемсинов был твёрдо намерен остаться и поскандалить, окончательно опозорив меня, однако сдался слишком быстро… Приложила ладонь к груди, чтобы отдышаться, и ощутила кожей жемчуг. Нагревшийся, жарко пылающий, как будто я его в печи подержала! Вот оно как работает — на крайний случай!
Обернувшись к гостям, улыбнулась, хотя внутри всё дрожало от злости, объявила:
— Простите, маленькая неувязочка! Продолжаем спектакль, артисты, просим!
И похлопала в ладоши. За мной повторили практически все. Жемчуг продолжал греть шею. Спасибо, Корнелия Яковлевна, выручили. Хотя со всем остальным, конечно, скорее подставили.
Спектакль имел большой успех. Можно даже сказать — оглушительный успех. Нам аплодировали стоя! Девушки мои и Захар кланялись, кланялись, кланялись… Красные от смущения, но такие довольные! И я с удовольствием смотрела на них, на гостей. У меня получилось! Получилось. Я умница, а какие умницы эти девчонки, бывшие путаны! Если всё и дальше пойдёт так хорошо, мы станем самым модным местом в Михайловске.
После небольшой паузы Аннушка снова села за рояль, и пришло время славы моей маленькой Лесси. Они дуэтом исполнили романс «Гори, гори, моя звезда», который выучили за неделю — в привычном мне варианте. Потом Аглая, переодевшись в женское платье, спела «Коня» — и это тоже был успех, потому что она сделала это а капелла. После нескольких занятий с Варварой Степановной её голос укрепился, стал ещё глубже, ещё ярче, поэтому «Конь» получился почти расторгуевским. Я даже чуть не расплакалась, отошла в кабинет, чтобы освежить лицо… Там всё же разрыдалась, думая о своём родном мире, о всём том, что мне было дорого, о том, что нашла в этом мире… Умылась, припудрилась, улыбнулась зеркалу. Чуть было не разбила его с досады, но всё же сдержалась и вышла снова к гостям.
Потом были танцы. Аннушка играла вальсы, девушки танцевали. Меня пригласили тоже, и я кружилась под рояль с господином Боголюбовым и с корнетом Реутовым. А в душе рыдала, вспоминая вальс на балу княжны Потоцкой. Платон, Платон, сердце моё, мой любимый… Как мы танцевали, как мы касались друг друга, как чувствовали музыку кожей, кончиками пальцев! Никогда, больше никогда в жизни я не испытаю такого единения с мужчиной…
— Отличный получился вечер, Татьяна Ивановна, — сказала мне княгиня Потоцкая, когда в танцах случился перерыв, и девушки разошлись поговорить с холостыми мужчинами. Я улыбнулась старухе и сердечно ответила:
— Благодарю вас. Мне приятно, что вам понравилось.
— Да, да, весьма! Особенно спектакль. Ваши девушки играли великолепно. А та, что в главной роли, очень талантлива.
— Аннушка? У неё много всяческих талантов. Без неё я бы точно пропала в затее с музыкальным салоном.
— Куда, куда вы, господа хорошие? — раздался из прихожей голос Захара. — Где ваши пригласительные билеты? Нельзя сюда, здесь только по приглашениям!
— Нам можно, с дороги!
Знакомый голос заставил меня вздрогнуть. Дежа-вю какое-то! В этом же месте, две недели назад, а может, ещё раньше… Наваждение просто! Ох, что же понадобилось на моём вечере господину Трубину?
Обернувшись к нему, я выдала самую обворожительную из моих улыбок и спросила:
— Чем обязана, господин полицейский?
— Пришёл наконец-то арестовать вас, госпожа Кленовская, — сладко пропел он. — Уж теперь вы не выкрутитесь!
— Это за что же? за шум? Так ещё и не вечер.
— За убийство, милая моя. За убийство.
— О боже… — пробормотала я и спросила ехидно: — И кого же я убила по-вашему на сей раз?
— Графа Сергея Павловича Черемсинова.
— Граф убит⁈ — воскликнула Наталья Юрьевна, а я просто молча застыла, пытаясь осознать то, что сказал Трубин. Граф убит. Но ведь он был здесь ещё два часа назад! Он был здесь живой и невредимый, пытался поссориться со мной… А теперь — убит!
— Да, ваше сиятельство, убит в переулке. Свидетель видел убегавшую женщину в платье именно такого цвета, как на вас, госпожа Кленовская! — он ткнул пальцем в меня. — И где же вы потеряли ваше украшение, Татьяна Ивановна?
Я схватилась за шею, ища жемчужное ожерелье, но оно было на месте. А Трубин с триумфально поднял руку, в которой была зажата… моя серёжка! Левая, как я могла убедиться, тронув мочки ушей. Но… Как это возможно?
— Видите ли, господин Трубин, я никак не могла совершить убийство где-то в переулке, потому что я была здесь, среди всех этих гостей, и они могут засвидетельствовать, что я никуда не отлучалась!
Обернувшись за поддержкой к гостям, я получила несколько неуверенных кивков. Елизавета Кирилловна горячо воскликнула:
— Да, Татьяна Ивановна была здесь всё время!
— Позвольте, но я видел, как Татьяна Ивановна выходила из залы, — сказал кто-то из мужчин. Я резко повернулась на голос. Боголюбский!
— Зачем вы врёте⁈ — воскликнула. — Куда это я выходила?
— Вон туда, — и он указал на кабинет. Я фыркнула:
— Как бы вы хотели, чтобы я попала оттуда на улицу?
— Так в кабинете мадам Корнелии есть второй выход, он ведёт на улицу, — с издёвкой сказал Трубин. Я не стала спрашивать, откуда он это знает, помотала головой:
— Всё равно это бред! Я не убивала Черемсинова. Зачем мне это нужно?
— Затем, что он публично унизил вас неделю назад и застрелил на дуэли вашего любовника, Городищева! — припечатал меня Трубин. — Проводите госпожу Кленовскую в коляску, она арестована.
— Нет! — крикнула я, когда городовые схватили меня под руки. — Я невиновна! Вызовите адвоката!
— Он вам теперь не поможет, Татьяна Ивановна, — с торжеством ответил Трубин. — Вы закончите на каторге. Расходитесь, господа, спектакль окончен.
Бороться с ним было бессмысленно. Я, конечно, не виновата ни в чём, Волошин отмажет меня, так что пока доставлю удовольствие этому садисту и поеду в участок.
Но так просто я не сдамся. Всё будет хорошо, потому что иначе не может быть.
— Я не прощаюсь, господа, — сказала всем гостям, а особенно девушкам. — Я вернусь. Это ещё не конец.
Конец первой части