Глава 10 · Пою и танцую

2 дня спустя

В салоне работали сразу трое. Настройщик рояля возился со своим молоточком возле струн, и инструмент издавал то жалобные, то возмущённые звуки. Зато звуки обойщика были проще, искреннее. Он уже сорвал старую ткань с кресел и диванов и теперь ругался на помощника — вихрастого мальчугана лет тринадцати — за то, что тот плохо натянул в углу, а потом приколачивал её крохотными гвоздиками к деревянным рамам мебели.

Меня эти звуки не раздражали. Я радовалась, что движ наконец принял осмысленную форму, что все трудятся на благо будущего музыкального салона, что денег я потратила самый минимум! Ещё сегодня должна приехать пани Ядвига с первой примеркой моего сногсшибательного платья, но это попозже, вечером. И, наверное, ко мне домой. А пока рояль, мебель, инвентаризация алкоголя…

— Три бутыли вина, — сообщила Аглая, вытащив из-за стойки плетёную корзинку, в которой глухо звякнуло стекло. — Однако, мадам, думаю, что это из личных запасов Ксенофонта.

— Покажи, — велела я. — И сколько можно повторять: не мадам, а Татьяна Ивановна.

— Прощенья просим, — с достоинством откликнулась Аглая, подняв корзинку на стойку. — Привыкла я к «мадам».

— Отвыкай. В салоне не будет ни мадам, ни девочек. Я не желаю, чтобы все думали, что тут притон.

На бутылках были разные названия. В одной белое вино, в двух — красное. Пробки восковые, целые. Я записала бутылки в найденный гроссбух и махнула рукой:

— Выстави туда, к остальным. Было ваше — станет наше.

Аглая неожиданно хихикнула, потащив корзинку к недавно доставленному вину из ренсковой лавки господина Сыромятникова, купца первой гильдии. Я перечитала всё, что написала — вино, муссат, шампанское, эль — и вздохнула. Наверняка не хватит на первый вечер. Надо будет дозаказать… Не дело, чтобы гости ушли недовольными.

— Татьяна Иванна, — голосок Катеньки серебряным колокольчиком прозвенел по салону, — тама до вас дама нека приехала!

— Катя, не до вас, а к вам, — поправила я её автоматически и продолжила: — Зови сюда.

— И Порфирий привёз вашу служанку с ужином.

— Пусть заносят в кабинетец.

Сложив гроссбух, я встала, одёрнув юбку, и приготовилась улыбаться гостье. Кто ко мне пожаловал, интересно знать? Вроде модистка позже обещалась.

Катя, как вышколенная горничная, ввела в салон полную женщину в туго затянутом платье цвета ночного неба и в парике. Парик был очень плохого качества — жёсткие локоны, слегка кривовато уложенные на висках и на затылке, выдавали чужие волосы. Дама склонила голову, приветствуя меня, и сказала великолепно поставленным глубоким грудным голосом:

— Татьяна Ивановна Кленовская? Моё имя — Варвара Степановна Харитонова. Меня к вам послала княжна Потоцкая.

— Очень приятно, располагайтесь, пожалуйста, — я радушно пригласила её присесть, но опомнилась, ибо вся мебель была в процессе обивки. — Ох, простите, у нас тут… Пойдёмте в кабинет. Вы, собственно, по какому вопросу?

— Я, собственно, певица, — с достоинством ответила она. — В настоящее время преподаю, даю частные уроки пения. Елизавета Кирилловна сказала, что у вас есть девушки, которых надо бы прослушать и скорректировать голос, это так?

— Да! Совершенно верно! Я рада, что вы нашли время и заглянули к нам!

Я и правда была рада. Настоящая певица, по голосу слышно сразу! Наверняка бывшая оперная дива. Вот это удача! Надо пользоваться протекцией княжны по максимуму. Поэтому Варвара Степановна была усажена на кресло в кабинете, Лесси, которая суетилась над горшками с ужином, была отогнана к краю стола, а я предложила певице:

— Желаете ли выпить вина?

— Не пью, милочка, — слегка снисходительно ответила дива. — Это дурно влияет на голос! Что же, давайте начнём. Я вижу, что рояль в настройке, пусть девушки по одной споют а капелла.

Я кивнула Лесси:

— Быстренько пригони мне девиц сюда!

Та юркнула в дверь, и через несколько секунд вошла Аглая, кутаясь в свою неизменную шаль.

— Здрасьте, — сказала немного растерянно Варваре Степановне.

— Добрый день, дорогуша. Будьте милы, спойте нам что-нибудь.

Аглая оглянулась на меня, я кивнула подбодряюще. Девушка повела плечами, словно освобождаясь от какого-то гнёта, вскинула голову повыше и неожиданно затянула:

— Выйду ночью в поле с конём,

Ночкой тёмной тихо пойдём.

Мы пойдём с конём по полю вдвоём,

Мы пойдём с конём по полю вдвоём…

Я попятилась и села на стул, едва не сшибла горшок с кашей, а в голове стало пусто. Только маленький тараканчик метался из стороны в сторону и вопил фальцетом: «Откуда⁈ Откуда⁈» Откуда Аглая знает эту песню? Ладно, допустим, тут могут быть такие же песни, как у нас, но народные! «Ой, мороз, мороз», например. Или «Полным-полна моя коробочка»… Но «Конь»! Он же из наших девяностых! Я помнила, как папа любил напевать эту песню, когда брился по утрам…

— Хорошо, хорошо, — негромко пробормотала Варвара Степановна, и я очнулась, прогнала таракашку (потом разберусь!), прислушалась. Певица велела Аглае: — А ну, в полную силу! Покажи, на что ты способна.

— Сяду я верхом на коня! — заголосила Аглая, и я прикрыла уши. Нет, не вытягивает! Не Расторгуев, хотя голосище отличный.

— Стоп, стоп, — Варвара Степановна подняла руки. — Понятно. Следующую зови.

Я встала со своего стула и спросила:

— Ну как? Хорошо же поёт, правда?

— Мелко. Не загребает. Животом поёт, — поморщилась певица. — Но поработать есть с чем.

Ладно, пусть и так. Для музыкального салона сойдёт, не опера чай. Я встретила взглядом Пелагею, которая вошла, как и всегда, с вызывающе-кокетливым видом. Вот эта девица никого и ничего не боится. Мне бы её уверенность в себе!

— Спой, что знаешь, — велела ей Варвара Степановна. Пелагея подняла брови, скорчила жеманную гримаску и зачастила:

— Барыня-барыня, ты моя сударыня!

— Благодарю, следующую зови, — поморщившись, оборвала её певица. Пелагея фыркнула, пожала плечами и вышла. Варвара Степановна обратилась ко мне: — Никогда, слышите? Никогда не позволяйте этой девушке петь в обществе! Насмешка над песней… Будто кошка рожает, ей-Богине! Безнадёжна.

Я усмехнулась. Пелагее вообще бы рот не раскрывать, было бы прекрасно…

Настасью Варвара Степановна выслушала с удовольствием, про Авдотью сказала: «Слабоват голосок», а Аннушке даже сразу помогла с дыханием и потом долго качала головой: «Хорошая школа, а таланту почти нет». Что ж, у меня есть две звезды, остальные покажут себя в спектакле. Нельзя ждать от жизни многого…

— Стоп! — воскликнула Варвара Степановна, вскочив с кресла. — Кто поёт⁈

Я оглянулась на Лесси. Моя служанка напевала себе под нос, раскладывая еду по тарелкам. Я спросила:

— Лесси, ты что, тоже поёшь?

— Прощенья просим у барынь, — испуганно сказала девочка, оборвав песню. Но Варвара Степановна нахмурилась, подходя ближе:

— А ну, спой ещё. Только погромче! Выпрямись.

Вытянувшись в струнку, Лесси стрельнула на меня глазами и послушно запела:

— Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…

Я не верила своим ушам. Да, у неё был приятный высокий голосок, но я никогда не подумала бы, что эта тростиночка способна ТАК петь! Чисто, звонко, кристально даже! Так поют хрустальные бокалы, так поют мальчики в церковном хоре, так поют соловьи… И моя служанка. Лесси самозабвенно выводила песню, уверенно и совершенно натурально карабкаясь голосом на невообразимую высоту, в полную силу, закрыв глаза и наслаждаясь самим процессом.

А Варвара Степановна прослезилась. Вытирая мокрые веки кончиком платка, пробормотала:

— Сподобила Богиня… — а потом прикрикнула на Лесси: — Замолчи!

Оборвав песню на высокой ноте, девочка захлопнула рот и даже рукой его прикрыла, со страхом глядя на строгую певицу. А та повернулась ко мне и сказала требовательно:

— Я буду работать с ней. Даже не спорьте! Такие голоса встречаются раз в столетие! Уникальное колоратурное сопрано! Она станет знаменитой оперной певицей, если вы не загубите талант на корню.

— Я не загублю, — торопливо отказалась я. — Помогите мне с остальными девушками, а Лесси пусть занимается с вами. Если надо, я заплачу за её занятия.

Лесси тихонько ахнула, ещё сильнее зажала рот. Варвара Степановна отмахнулась:

— Это я должна вам приплачивать, душечка… Каждый преподаватель мечтает встретить в своей жизни такой яркий и не огранённый талант!

Она повернулась к Лесси и сказала внушительно:

— Не петь без меня. Не пить холодную воду. Не есть острое и солёное! Беречь горло от сквозняков, понятно?

Девочка закивала, и я успокоила певицу:

— Я прослежу, не волнуйтесь.

— Занятия начнём завтра. Думаю, что смогу вывести на хороший уровень трёх из пяти девушек. Всего хорошего, Татьяна Ивановна.

Она ушла, а я повернулась к Лесси, вопросительно подняв брови. Девчонка бухнулась на колени и заломила руки:

— Барыня, не гневитесь! Не виноватая я! Простите меня, глупую, вообще больше никогда петь не стану, только не гневитесь!

— Станешь, милая моя, станешь, — почти с угрозой сказала я ей, поднимая за руки и помогая встать. — Ты, Лесси, станешь такой певицей, какой свет не видывал!

— Барыня ни за что не позволит, — грустно ответила служанка. И я поняла, что она говорит о мадам Корнелии.

— Барыню я беру на себя, — отмахнулась. — Что у нас сегодня на ужин?

— Капусточка, охотничьи колбаски и «дворцовый» супец. Барыня изволит откушать?

Она снова превратилась в вышколенную служанку, но я погрозила ей пальцем:

— Лесси, прекрати мне это! Представь только: ты станешь певицей! Настоящей, знаменитой! Толпы поклонников будут кричать твоё имя под окнами… А ты: «барыня изволит откушать»!

— Дак не стала ж ещё, барыня, — рассудительно ответила девочка. — А ну как и не стану? Что ж, службы лишаться зазря?

Усмехнувшись, я хотела потрепать её по плечу, но не стала этого делать. Всё же Лесси неожиданно очень умная и не по годам серьёзная, панибратство может её обидеть. Но я поклялась себе, что сделаю всё и ещё трошки, чтобы уникальный голос не пропал даром.

— Ладно, зови девиц ужинать, а я после домой поеду. Ты, пока ждёшь нас, можешь пробежаться по лавкам, купить себе что-нибудь…

— Что вы, барыня. Я ногами, сама как-нибудь побегу до дома, убираться-то надо!

— Жди меня, — велела я строго. Вот ведь… Сама она побежит через полгорода! А Порфирия гонять два раза не хочется. Подожду, пока настройщик закончит, а молоточки обойщика уже стихли вроде бы. Я вышла в салон и, проводив взглядом девушек, которые скрылись в кабинете, обратилась к обойщику:

— Готово?

— А як же, барыня! — солидно ответил он. — У нас контора сурьёзная. От! Прымай работу.

Осмотрев блестящие новой тканью сидения и спинки диванчиков и кресел, я, довольная, отпустила мастера, расплатившись. Поймала Захара за рукав и сказала озабоченно:

— Вывеска новая когда будет?

— Дак обещались за недельку сделать, — ответил мой вышибала.

— Неделька много. Сходи к ним, дай ещё денег и скажи, что заказ срочный.

Отсчитав несколько ассигнаций, сунула ему в руку. Позади кашлянул настройщик:

— Мадам, я вас убедительно умоляю проверить инструмент.

Я обернулась к щупленькому сморщенному дедуле, которого мне рекомендовали как лучшего специалиста в своей области. Старенький интеллигентный еврей щедрым жестом пригласил меня к роялю. Я подошла с умным видом, тронула несколько клавиш, и дед восхитился:

— Вы видите? Нет, вы видите этот прекрасный звук?

— Звук нельзя увидеть, — ляпнула я. Настройщик воздел руки к потолку:

— Богиня, за что мне это наказание⁈ Слышите ли вы, сударыня, каков звук на этом инструменте⁈

— Я ничего в этом не понимаю, извините, — улыбнулась. — Сейчас позову Аннушку, она играет на рояле.

Аннушка, как всегда, совершенно не взволновалась, не обиделась, что я оторвала её от еды, не выказала ни единой эмоции. Зато села за рояль и преобразилась. После первых же нот лицо девушки стало вдохновенным, и она заиграла очень красивую мелодию, которая была мне смутно знакома. Я даже заслушалась. А тут и Лесси отозвалась мычанием за спиной. Видно, ей очень хотелось петь, но она не смела, помня о наказе Варвары Степановны. Я обернулась к девочке и шёпотом сказала:

— Один раз можно, Лесси, пой!

— Пылай, пылай, моя душа, — затянула негромко, но так чисто и страстно будущая оперная певица. — Душа моя заветная, ты у меня одна приветная, хоть и не стоишь ни гроша.

Я даже поперхнулась. Вот ведь как бывает! Музыка одна и та же, а слова другие. Звучит красиво, но так непривычно! Хмыкнув, я сказала:

— Всё, достаточно. Анна, как инструмент?

— Отлично настроен, — выдохнула девушка. — Давно не слышала такого звучания.

— Хорошо. Будешь играть этот романс, но я напишу вам другие слова. Подумаем, кто будет петь. Я уехала, а вы поужинайте и занимайтесь платьями, понятно? Лесси, пошли.

Она изобразила книксен и осторожно заметила:

— Акулина меня пришлёпнет, ежели я ей не принесу горшки!

— Не пришлёпнет. Порфирий позже съездит и заберёт. Пошли, ко мне модистка должна приехать.

Мы подъехали к дому как раз вовремя. Пани Ядвига расхаживала вдоль забора, яростно подметая юбкой тротуар. Увидев, как я выхожу из коляски, она всплеснула руками:

— Пани Кленовская, это невообразимо! Я ожидаю вас уже богиня знает сколько времени! Ведь я вам не провинциальная швея, представьте себе, я обшивала французскую королеву Маргариту!

— Пани Ядвига, — я заспешила к ней, нацепив на лицо самую приятную улыбку в тридцать два зуба, — простите меня великодушно! Дела в салоне, сами понимаете, за всеми нужен глаз да глаз.

— Понимаю, понимаю, — она процедила эти слова сквозь зубы и сделала знак по направлению к своему экипажу. Оттуда вылезла служанка, но уже без передника, зато с длинной коробкой в руках, и поспешила к нам. А я пошла к двери, которую предусмотрительно открыла Лесси.

— Прошу вас, пани Ядвига, проходите, чувствуйте себя как дома.

— Что вы, что вы, пани Кленовская, это же не светский визит, — отрезала модистка, — я всего лишь привезла вам платье на первую примерку!

Железная женщина, мне бы её уверенность в себе и непоколебимость в делах. Что ж, не светский визит, так не светский, не обязательно предлагать освежительные напитки. Я прошла сразу же в маленькую гостиную с портретом мадам Корнелии и жестом пригласила пани Ядвигу:

— Показывайте же мне скорее платье! Я жажду примерить его!

— О, пани Кленовская, это будет невероятный шкандаль, обещаю вам, — вздохнула модистка, пока девушка распаковывала будущий шкандальный шедевр. А затем скомандовала: — Анька, тащи сюда ширму, поможешь пани Кленовской разоблачиться.

— Я и сама могу, — фыркнула я, но модистка жестом укоротила моё рвение и заметила укоризненно:

— Вы бы, Татьяна Ивановна, не показывали всем, что принадлежите к суфражистскому движению! Мужчины этого не одобряют.

Я снова фыркнула, уже молча, и спряталась за ширмой. Служанка принялась ловко расстёгивать пуговички на спине, потом помогла мне освободиться от платья. Шуршащая золотая материя, как мне показалось, заполонила всю гостиную, и я вздохнула от счастья. Новое платье оказалось именно таким, как я его рисовала в своём воображении — струящимся, облегающим, длинным. У него даже имелся шлейф! Так, надо будет потренироваться ходить с таким чудом… А вот тут надо подшить, слишком широко в бёдрах.

Сказала это модистке, и она закачала головой:

— Шкандаль, шкандаль… Пани Кленовская, может быть, хоть фижмочки вот тут и вот тут приладим?

Голос пани Ядвиги был почти жалобным, но я решила стоять стеной за свой фасон. В конце концов, именно я буду носить это платье, именно я стану центром шкандаля и именно я соберу с него сливки. А пани Ядвига может и в сторонке постоять, если ей стрёмно.

— Никаких фижмочек, никаких кружавчиков и вставочек, никаких вторых юбок, никаких турнюров и никаких корсетов, пани Ядвига. Понятно?

— Без корсета⁈ — безмерно удивилась модистка. — Это невозможно! Даже падшие женщины носят корсет, а вы — не она!

— Я не она, — согласилась. — Но, может быть…

Пани Ядвига помахала пальцем перед моим носом:

— Нет, нет и нет! Я в этом не участвую! Только корсет, только корсет, дорогуша!

— Ну ладно… — ответила я ей с сожалением, и пани Ядвига облегчённо вздохнула:

— Ну и слава Богине!

Ага, слава. Отвлекла бедную женщину от фижмочек, и рада. Я усмехнулась так, чтобы модистка не заметила, и тут в гостиной появилась Лесси:

— К барыне пожаловал гость, пущать?

— Какой гость? — насторожилась я.

— Мужчина, важный чин какой-то, — аж присела в книксене Лесси от страха. — Так пущать, барыня, или отказать?

— Пущай, — решила я и поправилась: — Тьфу ты, проси! Пани Ядвига, давайте сворачиваться. Вы все замеры взяли?

— Да-да, не беспокойтесь! Ваше платье будет готово за четыре дня.

— Я помогу вам одеться? — пискнула служанка модистки, но я схватила с ширмы халат, который оставила утром:

— Не стоит, мне до смерти надоело это дурацкое горчичное недоразумение.

— В следующий раз я привезу вам одно из платьев из новой коллекции, — будто между прочим сообщила пани Ядвига. — Вам будет к лицу. И недорого.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулась я, запахивая на груди шёлк шлафрока. — Идите уже. Гость… Что за гость такой?

— Всё же вы, пани Кленовская, весьма эксцентричная особа, — заметила модистка перед тем, как удалиться вместе со служанкой и недошитым платьем.

— На том и стоим, — пробормотала я, выходя из-за ширмы. А в гостиной появилась Лесси и своим кристальным голоском объявила:

— Господин Городищев.

— Кто? — удивилась я вслух. А упомянутый господин вошёл вслед за девочкой и протянул ей трость и шляпу. Ответил мне:

— Добрый вечер, госпожа Кленовская. Простите за поздний визит, я не вовремя?

— Добрый вечер, господин Городищев, — ему в тон ответила я. Подумала с секунду и продолжила с улыбкой: — Я даже не знаю, что сказать. Моя модистка была шокирована вашим, как вы изволили выразиться, поздним визитом.

— Но вы меня приняли, — он тоже улыбнулся, заразившись от меня.

— А я эксцентричная особа, — заявила, расправляя складки шлафрока. Городищев пробормотал себе под нос что-то вроде: «Да, вижу». Но я не стала переспрашивать, взаправду ли он это сказал. Позвонила в колокольчик — это показалось мне очень уместным в данном случае. Лесси появилась с книксеном, её глазки любопытно блеснули. Я велела: — Принеси нам вина и что-нибудь перекусить. Господин Городищев очень занятой полицейский чин, он наверняка ещё не ужинал.

— Смею надеяться, что вами, Татьяна Ивановна, движет искренняя забота о ближнем.

— Платон Андреевич, а что движет вами?

Обожаю пикироваться с мужчинами! Это так весело! Можно ляпать, дерзить, можно посмеиваться и даже откровенно издеваться, но не слишком. Всё хорошо в меру. К тому же, здесь, в этом мире играть придётся гораздо тоньше, чем как я привыкла. Например, с Городищевым, потому что он воспринимает это не как игру.

Полицейский всё стоял посреди салона, и я спохватилась. Этикет, мать его за ногу… Жестом указала ему на кресло, сказала:

— Прошу вас, садитесь. И расскажите мне о цели вашего визита.

Вежливый до мозга костей Городищев всё же подождал, пока я не займу кресло напротив, и опустился в своё. Расправив полы сюртука, медленно ответил:

— Я пришёл, чтобы извиниться. Не знаю, что на меня нашло в тот день, я был… Груб.

— Да, немного, — сдержанно сказала я, а внутри возликовала. Он извиняется! С ума сойти! Но за что в точности? — Вы обвинили меня в убийстве бедной модистки.

— Я оскорбил вас сравнением с оборотнем.

— Даже не знаю, что страшнее, — улыбнулась я. — Но, думаю, на оборотня я обиделась меньше.

— Могу ли я надеяться на прощение?

Я не успела ответить, как вошла Лесси с подносом. Сервировала вино, бокалы и корзиночку с хлебом и сыром, присела и ушла. А Городищев смотрел на меня вопросительно. Как хорошая хозяйка, я взяла бутылку и наполнила его бокал. Белое сладкое вино, любимый напиток неизвестного мне господина Раковского, масляно обволокло стенки тонкого дымного стекла, Городищев взял его в пальцы, и мне страстно захотелось стать бокалом. Хоть на один вечер, хоть навсегда…

Боже, Татьяна! Держи себя в руках! Не хватало ещё растечься лужицей от созерцания мужчины, пьющего вино! Сколько мужчин я видела в своей жизни? Но, надо признаться, таких, как полицейский, видела очень редко. О-о-очень редко! Были, конечно, среди моих клиентов и глубоко положительные, и полицаи, и мало разговаривающие, но именно такого — почти аристократичного, умного и способного признать свою ошибку — никогда.

— Вы не ответили мне, Татьяна Ивановна, — сказал он голосом, который заворожил меня. Нет, нет! Очнись, детка, не теряй сознания! А что поделать, если всё во мне замирает, когда Городищев говорит со мной… Надо ответить хоть что-нибудь…

— Я не помню вопроса, — призналась, розовея от стыда. Что он там спросил?

— Возможно ли надеяться, что вы меня простите? — повторил он с улыбкой и отпил ещё вина. Я ополовинила свой бокал и кивнула:

— Да, я подумаю над этим.

Чуть наклонила голову, заправила прядь волос за ухо, хотела ещё ногу на ногу положить, но передумала. Хватит с него, мы не Шерон Стоун. Впрочем, Городищев впечатлился. По глазам поняла. В них заиграли брызги шампанского, этот взгляд я прекрасно знала. У всех мужчин он практически одинаковый…

— Как идут дела в вашем новом… заведении? — спросил он. Мне показалось, что хотел спросить что-то другое и в последний момент спохватился. Что ж, можно поиграть и в такую игру.

— Потихонечку, черепашьим шагом, — ответила. — Вы даже представить себе не можете, сколько всего нужно приобрести и сделать… О, раз уж вы здесь! Когда мы можем подойти в полицейский участок, чтобы обменять жёлтые билеты девушек на паспорта?

— Завтра в любое удобное для вас время, Татьяна Ивановна.

Мне показалось, что он мог бы и сегодня наваять всем документ, даже вперёд подался, чтобы встать, но вовремя сдержался. Вместо этого отпил ещё немного вина и кивнул:

— Я сделаю это лично.

— Вы очень любезны, милейший Платон Андреевич! А как продвигается ваше расследование?

Он слегка напрягся, сжал зубы. Я пожалела о своём вопросе, но мне действительно было интересно, кто же убил модистку, а главное — за что? Модистка же, не наркоторговка!

— Видите ли, Татьяна Ивановна, мне несколько странно говорить с вами об убийстве… Это не тот разговор, который можно вести с молодой барышней.

Я — молодая барышня? О как. Мило. Но в корне не верно. Я улыбнулась и ответила:

— Полагаю, вы хотели сделать мне комплимент. Однако я не так уж и молода, а барышней меня назвать сложно. Если помните, я не упала в обморок при виде мёртвого тела, так что прошу вас, расскажите мне всё. Я обязуюсь хранить молчание!

— Что ж… — он нахмурился. — Если вы настаиваете… Наш доктор подтвердил мои подозрения. Это был оборотень. Слепки зубов, характер раны, понимаете?

Что-то снова царапнуло в душе. Какое-то ускользающее видение. Совершенно точно связанное с трупом модистки Лалы Ивлинской. Я даже глаза закрыла, вызвав образ тела и раны на горле. Клыки, да, там были клыки… Но очень странные следы от очень странных клыков. И ещё что-то. Но я никак не могла понять — что именно? Поэтому пробормотала упрямо:

— Оборотней не существует.

— Они существуют, госпожа Кленовская. Я видел одного из них собственными глазами.

Он вытянул руку, расстегнул запонку белоснежного рукава рубашки и засучил его по локоть. Два глубоких неровных шрама тянулись вдоль предплечья от локтя до запястья, а между них — ещё четыре, менее заметных. Я невольно поёжилась, представив, как это могло случиться. Как будто большая собака собиралась сожрать руку Городищева, но он выдернул её из пасти, оставив там несколько полосок кожи…

— Он почти достал меня, и его глаза светились адским пламенем, — сказал полицейский будничным тоном, раскатывая рукав обратно. — Никогда не забуду этот блеск. И запах… От него пахло гнилью.

— Быть может, это была просто очень большая собака? — с надеждой спросила я, одновременно пытаясь выцарапать из мозга то самое, непонятное нечто, но безрезультатно.

— Когда я убил эту очень большую собаку, она сбросила шерсть и превратилась в голого мужчину.

Я глянула ему в глаза пристальнее, подозревая, что Городищев смеётся надо мной, но он был серьёзен. Ладно, возможно, в этом мире оборотни — самое привычное дело. Однако Лалу Ивлинскую убил не перевёртыш в волка. Я знала это совершенно точно. Только доказать не могла.

— Вы убили человека? — вдруг осознала я, и стало жарко. Городищев улыбнулся слегка снисходительно:

— Не человека, оборотня. Это злобные, бездушные создания, которые могут только убивать. В них нет ничего человеческого, жажда крови и охоты затмевает всё.

Я покачала головой. Перед глазами стоял образ огромного волка, который пытается сожрать руку полицейского… А ведь волки в лесу были большими… И Порфирий сказал, что расплодилось их… Может, тоже оборотни? Ой нет, не хочу об этом! И так в этом мире мне не слишком уютно, а теперь ещё и оборотни…

— Давайте сменим тему, — воскликнула я жизнерадостным тоном. Слишком жизнерадостным, Городищев бог знает что подумает обо мне… — Вы любите музыку? Я приглашаю вас на премьеру музыкального салона! Вы придёте?

— Почту за честь, Татьяна Ивановна. — Он встал, поставив бокал, и склонил голову: — К сожалению, время позднее, мне стоит покинуть вас.

О нет! Нет, останься, Городищев! Ещё не всё вино выпито, ещё не все темы разговора найдены! Так я подумала, а сказала совершенно другое:

— Понимаю. Мне так не хочется вас отпускать! Но ваша репутация…

— Я думаю о вашей репутации, Татьяна Ивановна.

Городищев шагнул ко мне, взял мою кисть обеими руками и склонился, запечатлев на коже долгий поцелуй. Я снова растаяла, чуть было не превратившись в лужицу, проблеяла, собравшись с силами:

— Я была рада, что вы зашли. Мне… приятно быть в вашем обществе.

Выпрямившись, он оказался совсем близко, я взглянула в его тёмные глаза, похожие на безлунное ночное небо, и услышала:

— Вы не такая, как другие женщины, которых я знал. Вы интригуете меня. Позвольте мне заходить иногда, чтобы попытаться разгадать тайну вашего шарма!

О да! Разгадай меня целиком, Городищев! Обними меня, поцелуй, возьми так нежно и страстно, как ты наверняка умеешь, и разгадай!

Выдохнув, ответила слабо, не чувствуя ног:

— Заходите, Платон Андреевич. Домой или в салон… Я буду рада вас видеть…

Он снова поклонился и вышел из гостиной. А я выдохнула, ноги подкосились, и кресло жалобно скрипнуло под тяжестью моего тела. О боже, какой мужчина! Ради него я даже осталась бы в этом мире больше, чем на год…