Глава 31

Дождь стучал по крыше усадьбы уже третий день подряд. Не сильный, но назойливый, превращавший двор в море грязи, а дороги — в непроходимые топи. Сидеть взаперти, глядя на серые струи за окном, было хуже любой пытки. Особенно когда внутри кипела энергия, а за стенами мог зреть замысел Кадвала. Я нервно перебирала клочки пергамента, разложенные на столе в кабинете. То, что я называла «учетом», больше походило на неразбериху сумасшедшего.

— ...И вот тут, миледи, — Годфри тыкал грубым пальцем в кривую строчку, — это, кажись, за прошлый урожай овса? Или за позапрошлый? А крестик этот… то ли меры, то ли мешки? А вот эта клякса… — Он вздохнул, почесав затылок. — И где записано, сколько сена мы в амбаре на зиму оставили? И сколько шерсти на тку продали? Голова кругом.

Рядом лежали другие «документы»: зарубки на палке от старосты Греты (сколько мешков зерна сдано), узелки на веревке от Марты (расход муки и соли за месяц), и мои собственные каракули — попытки учесть доходы от соли и первые платежи за новые плуги. Информация была разрозненной, неполной, терялась, забывалась. Управлять поместьем, строить оборону, планировать будущее — вслепую? Это было невозможно. Как сражаться с завязанными глазами.

— Так не пойдет, Годфри, — я сгребла все документы в кучу, чувствуя, как нарастает раздражение. — Что это вообще? Мы не знаем точно, что у нас ЕСТЬ, что мы ПРОДАЛИ, что ПОТРАТИЛИ, что ДОЛЖНЫ уплатить за усадьбу. Мы плывем по течению, надеясь на удачу и память. А так не бывает. Особенно сейчас. Особенно когда Кадвал дышит в спину! Нам нужен порядок. Ясность. Как на ладони.

— Да, миледи, — согласился Годфри, глядя на бардак на столе. — Но пергамент… он дорогой. Чернила… не всем по карману. Да и писать кто будет? Я едва имя свое выцарапать могу.

Именно в этот момент в дверь осторожно постучали. Вошла Марта с подносом, на котором дымились две миски горорховой похлебки с беконом и кусок хлеба.

— Миледи… Годфри… поесть пора. Небось с утра ничего не брали. — Она поставила поднос, ее взгляд скользнул по столу, заваленному обрывками. — Опять счета мучаете? Тьма-тьмущая…

— Не счета, Марта, — поправила я, отодвигая пергамент. — Это какие-то клочки бумаги, где сам чёрт ногу сломит! — Идея, давно вертевшаяся в голове, вдруг оформилась с кристальной ясностью. Я посмотрела на Марту, потом на Годфри. — Нам нужна бумага. Много бумаги. Дешевой. Доступной. Чтобы записывать ВСЁ. Урожай. Запасы в амбарах и погребах. Расходы — на инструменты, на уголь Фридриху, на соль для засолки. Доходы — от ткани, от плугов, от соли графа. Налоги. Премии. Всё. Каждую копейку, каждую меру зерна. И чтобы все это было в одном месте. В книгах учета.

— Бумага? — Марта ахнула. — Да она же дорогая! Откуда нам столько?!

— Мы сделаем ее сами, Марта, — сказала я, и почувствовала, как во мне загорается знакомый азарт изобретателя. — Из того, что валяется под ногами. Из тряпья! Из старой ветоши, которой не жалко. Из древесной коры. Из соломы!

Годфри хмыкнул, недоверчиво.

— Из тряпок бумагу? Миледи, вы шутите? Как это… тряпка станет листом для письма?

— Волшебством, Годфри, — улыбнулась я. — Волшебством воды, огня и терпения. Я знаю, как. Видела… в старых книгах. — Я вскочила. — Марта! Собирай всю ветошь, какую найдешь! Старые рубахи, мешки, все, что уже не носить, не чинить! Чем мельче лохмотья, тем лучше! Годфри, тебе важнее задание: найди старую, крепкую бочку. Очень большую. И тяжелую ступу. Такую, в которой зерно толкут. Или пест потяжелее. И… — я огляделась, — …нам понадобится рама. Деревянная. С мелкой сеткой на дне. Олаф пусть сколотит. Срочно!

Марта и Годфри переглянулись. В их глазах читалось привычное уже сочетание сомнения и готовности следовать за моей безумной, но часто оправдывающей себя идеей.

— Тряпки… бочка… ступа… рама… — перечислила Марта, как заклинание. — Поняла, миледи. Бегу. — Она юркнула из комнаты.

— А сетка… — задумался Годфри. — Мелкая… как марля? Или как сито?

— Как сито, но ячейки мельче, — пояснила я. — Чтобы вода стекала, а каша оставалась. Иди, Годфри. Найди бочку и ступу. Олафа я сама найду.

Через час во дворе, под навесом, где было относительно сухо, началось «волшебство». Годфри приволок огромную дубовую бочку, пахнущую когда-то солеными огурцами. Рядом стояла тяжелая каменная ступа с пестом. Марта принесла корзину, доверху набитую ветошью: потертые холщовые мешки, лоскуты старой одежды, даже кучка пеньковых веревок. Все это выглядело жалко и бесполезно.

— Теперь, — объявила я, закатав рукава, — первое: сортировка. Отделяем чистое хлопковое и льняное от шерстяного и шелкового. Шерсть и шелк нам не подойдут. Марта, Годфри — разбираем!

Мы уселись на низкие табуреты и принялись рвать и сортировать ветошь. Льняные и хлопковые лоскуты складывали в одну кучу, остальное — в другую, на растопку. Работа была монотонной, но под стук дождя и тихий треск разрываемой ткани она успокаивала нервы.

— Вот так, — сказала я, когда чистая куча стала внушительной. — Теперь самое грязное. Нужно все это… изрубить. Как можно мельче. В ступе. Годфри, это твоя работа. Мускулы пригодятся.

Годфри вздохнул, но взял пест. Закладывал в ступу горсти тряпок и начинал методично, с силой, толочь. Раздавалось глухое булькающее урчание камня о камень и ткань. Это было медленно. Очень медленно…

— Можно бы ножницами… — пробормотала Марта, наблюдая, как Годфри покрывается испариной.

— Ножницами не добиться нужной мелочи, — покачала я головой. — Нужна каша. Почти пыль. Терпение, Марта. Терпение и сила Годфри — наши главные ингредиенты.