Глава 37. Из Онеги в Архангельск

Утро отъезда выдалось на удивление ясным. Солнце встало рано и теперь уже грело.

Экипаж графа Меркулова ждал у крыльца. И какой это был экипаж!

Дормез — так назвал его сиятельство в ответ на мое изумление. Он был большим и новым, с гербом на дверце. Лошади — четверка, серые в яблоках, холеные, с длинными гривами, каких тут, на севере, отродясь не водилось, — нетерпеливо перебирали ногами, отмахиваясь хвостами от комаров.

Его сиятельство подал руку каждой из нас: и мне, и Юлии Францевне, и обеим барышням.

Когда же мы оказались внутри экипажа, я не смогла сдержать восторженный вздох.

Кузов изнутри был обит темно-синим бархатом, а сиденья были очень мягкими и удобными — совсем не такими, как в почтовой карете.

— Их можно сложить и вытянуться во весь рост, чтобы поспать, — пояснил граф. — Я заказал эту карету, когда решил ехать в Онегу. Согласитесь, что дорога из Петербурга или Москвы на север весьма утомительна.

Были тут по бокам и два масляных светильника в защитных футлярах, и откидной столик для письма или еды, и ковер на полу. Конечно, путешествовать таким транспортом было куда удобнее.

Кучер графа погрузил наш багаж, и мы тронулись в путь. Я помахала из окна вышедшим на крыльцо Глафире Большой и Глафире Меньшой.

Напрасно я думала, что мы сильно стесним Меркулова своим присутствием. Мы разместились с большим комфортом. Хотя, конечно, без нас ему было бы гораздо проще.

Мы все надели темные дорожные платья на случай, если пойдет дождь, и на дорогах будет грязно. А вот граф был в светлом льняном костюме. Выглядел он, как и всегда, безупречно. И эта безупречность почти раздражала меня. Рядом с ним я чувствовала себя не в своей тарелке. У меня самой, конечно, не было такого лоска и таких изысканных манер, и я постоянно боялась допустить какую-то оплошность.

Мы взяли с собой корзинку с дорожным припасом — пирожки, бутерброды с холодной телятиной, бутыль с квасом, заботливо укутанная влажной тряпицей. Кто знает, захочет ли граф останавливаться на почтовых станциях. Лошадей на них он не будет менять точно.

В хорошую погоду и на хороших лошадях дорога до губернского города занимала часов тридцать. И лошади у нас действительно были хорошие, столичные. Но вот дорога оставалась местной, северной. И хорошо, если хотя бы не будет дождя.

Экипаж шел на удивление плавно, лишь изредка подбрасывая нас на ухабах.

Мы сидели с графом на одном сиденье, а Алябьева с внучками — напротив нас. Девочки устроились по обеим сторонам от Юлии Францевны, у окон. И Варя то и дело прилипала носом к окну и ахала:

— А там что? А это кто?

А ее старшая сестра пренебрежительно фыркала и закатывала глаза, всем своим видом выказывая порицание такой непосредственности.

Впрочем, по большей части за окнами тянулся лес. Бесконечный, зеленый, пахнущий хвоей. Сосны уходили в небо рыжими стволами, ели стояли темным пирамидами, березы хвастались друг перед другом бело-черными сарафанчиками. И всё это дышало, звенело, переливалось под высоким северным солнцем. Иногда ветер доносил до нас птичьи голоса.

Порой мелькали деревни, и тогда за нашим экипажем бежали босоногие ребятишки. Махали руками, смеялись.

После часа пути девочки и Алябьева задремали. А я открыла книгу, которую взяла с собой. Это помогало избежать разговора с графом. Не то, чтобы я сторонилась его, но я боялась ляпнуть что-нибудь такое, что выдало бы мое незнание местных реалий: назвать столицей Москву, упомянуть какого-нибудь писателя или художника, которые еще не на слуху или не вспомнить имени-отчества какой-нибудь монаршей особы. Да его сиятельство и сам изучал какие-то бумаги, так что мы даже не смотрели друг на друга.

После полудня мы сделали остановку на станции Кяндской — несколько изб и станционный дом с низкими потолками. Мы подкрепились пирожками и квасом и немного погуляли. Потом тронулись дальше.

И снова лес и редкие деревни. К вечеру стали опускаться сумерки, и я поняла, что нам придется ночевать на станции. Впрочем, это было ожидаемо. Лошадям, как бы они ни были хороши, трудно было тащить экипаж тридцать часов без отдыха.

Но нет, лошадей заменили, и мы продолжили путь.

— А как же ваши красавцы? — спросила я, глядя на то, как станционный слуга поил серых в яблоках коней. — Не боитесь оставлять их тут?

— За ними будет хороший уход, — улыбнулся Меркулов. — Я хорошо заплатил.

Он привык к тому, что все вокруг относились к его нуждам с уважением. И даже здесь, в глуши, старался окружать себя тем, к чему привык.

Я была не уверена, что смогу уснуть этой ночью, но на удивление легко погрузилась в сон и проспала до самого утра.

А утром за окном потянулись уже заливные луга. Трава тут уже была скошена, и повсюду стояли стога — золотистые, высокие. А потом вдруг открылся вид на реку — такую широкую, что я снова, хотя и видела ее уже дважды, ей подивилась.

И на том берегу показался Архангельск. Купола церквей, мачты, крики чаек.

Помня о том, что в прошлый раз мне пришлось переправляться через Северную Двину на лодке, я сказала с сожалением:

— Неужели, ваше сиятельство, вам придется оставить ваш экипаж здесь, на левом берегу?

— Ну, почему же? — с улыбкой возразил он. — Мы воспользуемся плашкоутом.

А я почувствовала смущение. Потому что понятия не имела, что такое плашкоут.