Глава 13

Так вот о тапочках, то бишь, пресловутых носках. Изделие девичьих рук, необычное, но практичное (как оказалось позже), врученное декабрьским вечером под завывание ветра и пастуший пирог, и стало триггером.

- Милая моя Мэри, спасибо за такой необычный подарок. Тем более, из твоих рук! Никто в нашей семье не владел таким умением. Когда и где ты этому научилась? Да и другие твои таланты. Я совсем тебя не узнаю! Я был слеп и глух, признаю. Как я мог не видеть, что ты умна и способна? Слуги о тебе отзываются последнее время с уважением, это так странно. Раньше о тебе вообще не говорили… Дочка, прости и меня, и свою покойную мать. Мы тебя недооценили. Мне жаль.

Мистер Барнет покаянно смотрел на изменившуюся дочь и ждал ответа. Мэри (больше пока все же Маша) глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, и начала говорить.

- Папа, не стоит. Думаю, что на изменения меня подтолкнула, без сомнения, воля божья и, конечно, болезнь. Я не говорила раньше, но с момента пробуждения я стала видеть сны: яркие, интересные, необычные, а иногда –тяжелые и горькие. В этих снах ко мне приходят воспоминания о прошлом, часто фрагментами, порой, мне кажется, я проживаю целые годы жизни, потихоньку восстанавливая память. В большинстве случаев там, во сне, я несчастна. – Мария Васильевна сделала театральную паузу, ругаясь мысленно на себя за этот спектакль и все же осознавая, что должна довести его до нужного ей финала.

- Мои воспоминания становятся всё отчетливее, поэтому, возможно, Вам будет неприятно их слышать, но я, однако, должна быть откровенной. Так вот. Матушка меня не любила, даже ненавидела, кажется – это я понимала с самого детства. Совсем маленькой я старалась ей и Вам понравиться, но у меня не получилось. Мама не обращала на меня внимания, редко обнимала, а Вы… – Мэри проглотила комок в горле. – Вы видели и говорили только с Эмили и Элинор, даже с первой – больше. Нет, старшие сестры меня не обижали, но все равно они как-то вместе были...Потом и Мэгги с Джесси близко сошлись, а я к этому времени решила, что и одна справлюсь... – попаданка сделала небольшую паузу, подчеркивая драматизм сказанного.

- Единственное, что отличало меня от сестер – увлечение музыкой. Они-то ей не очень занимались. Вот я и решила, что стану великим музыкантом. Но и здесь потерпела неудачу. Меня использовали как дармового аккомпаниатора, Вы же знаете? Особенно Джесси с её пристрастием к танцам. «Мэри, сыграй Дримсток! Надоели твои гаммы» – передразнила попаданка младшую сестру экс-Мэри, используя воспоминания о подобном моменте в сериале.

– А как без учителя научиться сложным произведениям? И репетировать нужно много, а маму это раздражало. Только в церкви меня воспринимали всерьез, или мне так хотелось думать? В стенах храма я чувствовала себя кем-то другим, важным и нужным. Викарий поддерживал мои музыкальные упражнения, говорил о божьем промысле, необходимости терпения и смирения, а тексты про святых и мучеников настраивали меня на подвиги. Смешно, да?

Лазаридис (в образе) немного помолчала.

- Когда мы ходили в собрание или ездили с матушкой по сестрам, я отсиживалась в стороне. Иногда мне хотелось и поговорить, и потанцевать, но, увы, меня не замечали. Я мебелью себя чувствовала… Вот верите, любое мое слово, я видела, раздражало, реплики вызывали усмешку или откровенное пренебрежение. Джесси в этом особенно преуспевала! Она везде и всюду говорила обо мне в такой манере, что я все больше начинала себя ненавидеть, и только упрямство и злость поддерживали меня тогда – Мария Васильевна вошла в роль и вещала о чувствах предшественницы как о своих.

- Я не понимаю, что со мной было не так? Почему от меня все шарахались? А уж когда сестры разъехались, стало совсем плохо. Матушка терпела меня, и то – с трудом. Вы знаете, что она сознательно не покупала мне обновки, а каждый пенни откладывала для Джесси? Прямо при мне! И в поездках… Обзывала неуклюжей, глупой гусыней, её наказанием. В трактирах привлекала к нам внимание громкими высказываниями, критикой, не давала обслуге на чай. На меня смотрели с жалостью и презрением, было больно. По магазинам матушка ходила либо с Хизер, либо с Джесси и тратила все, что Вы давали, на себя или на сестру. В обществе офицерских жен в Нортумберленде увлеченно болтала, а я сидела обычно в стороне, с женами низших офицеров, и слушала их разговоры. Знаете, с ними мне было интересно! Большинству этих женщин приходилось самим заботиться и о мужьях, и о детях. Они делились рецептами, показывали свое рукоделие… Много чего я от них узнала. Вот и с вязанием так вышло.

Сэр Эбенезер сжал кулак и молчал. Перебивать дочь в такой момент не стоило.

- Полегче было у старших и Мэгги. Там были библиотеки, парки или просто соседи. Можно было спрятаться от маменьки и насладиться природой или книгами. А Аманда Мобри даже помогала мне разбирать трудные музыкальные пассажи! Она такая талантливая! Мне хотелось бы быть на неё похожей…- протянула третья мисс с ноткой зависти к золовке Эмили.

- Сестры пытались меня расшевелить, я понимаю, но маменька осаживала их... И я опять пряталась в себе, читала книги и мечтала, как научусь рисовать, прекрасно шить и создам себе необыкновенное платье – тогда мне не нужны будут портнихи. А еще смогу приготовить те блюда, о которых говорили простые офицерши и повар в доме Эмили. Я заходила тайком на кухню в Чеснет-касле, смотрела, как он готовит, только просила ничего не говорить хозяевам. Стыдно было.

Мэри глотнула чаю, сквайр тихо вздохнул: конца откровениям не предвиделось.

-Так вот, о снах. Эти – неприятные. А теперь о красивых. Может, это мои мечты, а может, и, взаправду, я не знаю, но такие сны мне нравятся больше. В них много прекрасной музыки, я сижу в большой зале и играю, а мне аплодируют! У меня много красивых платьев, я гуляю по каким-то незнакомым улицам, хожу в театры. Еще я часто вижу зеленые поля и леса, с цветами и бабочками. И игрушки! Чудно, но такие мы с Гейл пытаемся шить племянникам – изобразила легкое смущение Лазаридис и продолжила:

- Когда я проснулась, и Вы сказали, что матушки нет…Стыдно признаться, но я почувствовала такое облегчение... И пусть это грешно! Я прощу прощения. Но я так счастлива сейчас, только с Вами. Никто не ругает, не унижает, не надо никуда ходить и играть для чужих глупые пьесы, Вы меня любите, я права ведь, батюшка?

***

Маша так вошла в роль, что перестала понимать, где она и кто она. Все годы просмотра сериала и чтения романа она сочувствовала книжной Мэри, по-женски и по- человечески, и перенесла эти эмоции на её здешний прототип. Хотя Остин сделала персонаж не очень симпатичным, в общем-то.

Но во время работы психологом перед Марией Васильевной разыгрывались такие человеческие трагедии, что проникнуться даже небрежно очерченной ролью, вникнуть в характер героя, проследить причины и следствия в формировании личности она могла. Так что, особо стыдно за такие сентенции от лица Мэри ей не было.

Истина была где-то рядом, судя по выражению лица собеседника.

- Батюшка, не заставляйте меня ходить на встречи в собрание! Не заставляйте ездить к сестрам, пока не позовут! Я буду сама шить и вязать, не надо мне ничего покупать! И играть позвольте! Только бы инструмент настроить, фальшивит, я чувствую. И читать я буду много, как Эмили. Я вообще на неё равняться буду.

Мэри смотрела на отца и плакала, а мужчина переживал потрясение. В кабинете наступила тишина.

- Моя бедная, бедная Мэри…Ты так страдала. Господи, прости меня за грехи мои! И супругу мою.

Сквайр встал с трудом, подошел к склонившей голову дочери и, погладив ее по голове, сказал:

- Чтобы ни привело тебя к сегодняшнему поведению, я тебя поддержу во всем. Я верю тебе и в тебя. Все будет хорошо. Спасибо за искренний рассказ. Я ценю это. А теперь иди, отдыхай. Завтра утром – гулять!

И мужчина медленно вышел из кабинета, направившись к себе в спальню, а Мэри/Маша облегченно выдохнула. Она справилась! Легенда прошла, дальше будет проще. И тоже пошла спать, поскольку ощущение, что она грузила мешки, а не беседовала, толкало к заслуженному отдыху.